DJAGER

Этот изысканный жест выглядел со стороны как галантное снятие шляпы перед дамой на светском балу.

Он плавно наклонился ко мне.

И его сухие губы трепетно коснулись моей искалеченной левой руки.

Я ощущала их — горячие, слегка обветренные, и под ними мою изувеченную кожу, которая помнила каждую утрату, каждую операцию и каждую адскую ночь в лазарете. Он целовал мои шрамы. Мои культи. Всё то, что осталось от моей прежней кисти. Он целовал эти рубцы так истово и бережно, будто они были самым ценным и прекрасным, что существовало во всей Вселенной.

Я перестала дышать. Я до ужаса боялась, что этот момент оборвется, оказавшись лишь сладким бредом или галлюцинацией моего истощенного разума.

Но он был реален. Его губы замерли на моих шрамах, и я отчетливо ощущала его мерное, тёплое дыхание. Чувствовала, как его пальцы трепетно сжимают моё запястье. Как его сердце бьётся в груди — так близко, так оглушающе громко.

Затем он так же медленно отстранился — словно преодолевая внутреннее сопротивление. Его пальцы скользнули по моей коже в последнем ласковом росчерке, прежде чем он окончательно отпустил руку. Хельвед опустил маску на место, и я снова видела перед собой лишь тёмные прорези для глаз.

Он поднялся на ноги. Я смотрела на него снизу вверх, физически ощущая, как горит моя левая рука там, где только что его губы касались кожи. Как всё моё тело охватил непривычный жар, а сердце неистово колотится где-то у самого горла.

Даже мой вечный внутренний голос разума, обычно язвительный и скептичный, сейчас поражённо молчал, пребывая в том же глубоком шоке, что и я сама.

— Спокойной ночи, — произнёс Хельвед. Его голос прозвучал необычайно низко и хрипло. — Постарайся поспать и наберись сил перед завтрашним днем.

Он на секунду замялся у самого выхода:

— Во время боя я буду стоять прямо у арены. Я буду рядом.

Я продолжала молча смотреть на него, не в силах вымолвить ни слова, не в силах шевельнуться. Лишь провожала взглядом его высокую фигуру, стоящую в полутьме — такую невероятно близкую и одновременно бесконечно далёкую.

Он вышел. Тяжелая дверь с тихим щелчком закрылась.

Я осталась в полной одинокой тишине. Сжала пальцами новые металлические клинки. Вгляделась в выгравированные слова: «Буйная», «Непокорная». И тепло улыбнулась. Затем перевела взгляд на свою левую руку — туда, где его губы только что даровали мне надежду. Провела подушечками пальцев по шрамам. Кожа всё еще сохраняла его живое тепло.

— М-да, Хельвед… Поцеловать девушку в темноте, а потом сбежать со словами «спокойной ночи» — на такое способен только ты. Какая уж тут, к чёрту, спокойная ночь…

Я с блаженной улыбкой откинулась назад на жесткую подушку. Напряжение, сковывавшее мышцы последние недели, наконец окончательно отпустило тело.

Это была самая первая ночь за все долгие месяцы заключения, которая принесла с собой не кошмары и боль, а сладкий, исцеляющий сон.

Глава 29

Я проснулась за целый час до официального подъёма.

Свет, проникавший из коридора через дверной проём, бледным пятном падал на пустую кровать Бети. Она так и не вернулась. Я долго и безотрывно смотрела на её смятое одеяло, на подушку, всё ещё хранящую отчетливую форму её головы, и пыталась убедить себя в единственно логичном: она, наверное, уже там. В главном зале. Ждёт своей очереди.

Я медленно села. Рука привычным движением скользнула под подушку и нащупала плотный свёрток. Канцелярский нож, тонкая бритва — всё находилось на своём месте. Я прекрасно понимала, что не соберусь использовать их в бою, но их присутствие прямо здесь, под рукой, дарило странное чувство защищённости. На всякий пожарный случай.

Я поднялась с постели. Сняла ночную рубашку и аккуратно повесила её на деревянную спинку кровати. Тёмная боевая форма ждала на стуле. Я облачалась в неё медленно, без суеты, мысленно сравнивая себя с Хельведом — ведь этот глубокий оттенок был его фирменным цветом, если не считать легендарную красную маску. Плотные штаны ощутимо обтягивали бёдра и плавно сужались к голеням, а кожаные портупеи на поясе надежно фиксировали ножны. Перчатка привычно сидела на руке, но сегодня — без встроенных лезвий: в этот раз я буду биться исключительно кинжалами. Пальцы сами собой провели по гравировке на металле, которую за последние дни я выучила наизусть, до мельчайших изгибов: «Буйная», «Непокорная».

Я прикрыла глаза.

В наступившей темноте перед взором мгновенно встало его лицо. Не то полупридуманное, что я собирала из догадок, а настоящее. То самое, которое я успела разглядеть вчера, когда он на короткое мгновение приподнял маску. Ощущение его губ на моей коже. Его тёплое дыхание. Его пальцы, уверенно и крепко сжимающие мои.

Я резко открыла глаза. Щёки буквально горели. Я провела по ним ладонью, словно это движение могло сбить или стереть яркую краску, предательски разливающуюся под кожей. Это казалось глупым. Это было стыдно. Но я была не в силах перестать думать о том, как именно он смотрел на меня. Как его губы касались моих изуродованных шрамов. Как он тихо, но убедительно произнёс: «Во время боя я буду рядом».

Пальцы сильнее сжали рукояти клинков.

— Я справлюсь, — проговорила я вслух. Голос звучал твёрдо, но где-то в его глубине я сама отчетливо слышала то, что так тщательно пыталась спрятать от всех — липкий страх. — Я справлюсь. Он же сказал — справлюсь.

Я повторяла эти фразы без остановки, словно некое заклинание. Словно единственную молитву, в которой не было никакого Бога — был только он. Только его низкий голос. Только тяжесть его руки на моей.

Я ждала. Секунды неумолимо складывались в длинные минуты, а минуты — в бесконечные часы. Коридор за дверью оставался абсолютно тих. Слишком тих. Ни доносящихся шагов, ни отголосков чужих голосов, ни привычного шороха плотной одежды, когда другие ребята утренними группами выходят из своих комнат. Вокруг царила только тишина — густая, тяжёлая и ватная, какая бывает лишь перед разрушительной бурей.

Я подошла вплотную к двери и прижалась ухом к холодному, равнодушному металлу. Ничего. Только моё собственное рваное дыхание. Только учащённый стук собственного сердца.

«Бети не вернулась, — вновь подумала я, судорожно цепляясь за эту мысль. — Она, наверное, действительно выступает раньше. У неё просто другой порядковый номер. Гуннар уже ждёт её там».

Я понятия не имела, правда ли это хотя бы на долю процента. Но я слишком сильно хотела в это верить.

Вдруг тяжелая дверь резко распахнулась, едва не влепив мне прямо в лоб.

— Хельвед! Калечишь ещё до начала соревнований? — недовольно пробурчала я, спонтанно потирая задетое лицо рукой.

Но на пороге стоял вовсе не он, а Ульф. Я даже не сразу узнала его — он был совершенно без своей привычной скуки, без той тяжёлой, вальяжной лени, которая всегда шлейфом тянулась за любым его движением. Ульф был предельно напряжён. Его плечи были сведены, кулаки сжаты до белизны костяшек, а челюсть стиснута с такой силой, что на щеках ходили ходуном желваки.

— Пора, — только и произнёс он.

Я посмотрела на него, и где-то глубоко внутри меня всё сжалось в ледяной комок.

— Где Хельвед? — мгновенно спросила я.

Он молчал. Смотрел куда-то в сторону — на серую пустую стену, на грязно-бетонный пол, на всё что угодно в этом коридоре, только не на меня.

— Ульф, — я сделала решительный шаг к нему. — Где Хельвед?

Он приоткрыл рот. Я отчетливо видела, как едва заметно шевельнулись его губы, как он тут же судорожно сжал их снова, как крупный кадык дёрнулся вверх и вниз, когда он тяжело сглотнул. Он явно хотел что-то сказать. Я видела это стремление. Но он промолчал.

— Идём, — глухо бросил он и резко развернулся.

Я пошла вслед за ним. Коридоры клиники были абсолютно пусты. Ни единого надзирателя, ни одного уборщика, ни врачей в белых халатах — никого. Только мы вдвоём. Только наши тяжелые шаги, которые гулким эхом отдавались от голых стен, словно гулкие удары огромного сердца.

— Куда мы идём? — спросила я.

Ульф продолжал хранить молчание.

— Ульф!

В ответ он лишь прибавил ход, двигаясь ещё быстрее. Я едва успевала за ним, до боли в пальцах сжимая клинки, которые так и не выпустила из рук.

Мы остановились у массивных дверей грузового лифта. Того самого, на котором меня когда-то возили в пыточную, когда Ривена готовили к публичной казни. Того самого, от которого до сих пор стойко пахло машинным маслом и въевшейся в щели старой кровью.

Ульф нажал на кнопку вызова. Двери распахнулись медленно, со скрежетом и металлическим визгом, который физически разрывал окружающую тишину.

— Заходи, — сказал он.

Я сделала шаг внутрь кабины. Он остался стоять снаружи.

— Ты не идёшь со мной?

Он лишь качнул головой. Его дрожащая рука всё ещё лежала на панели рядом с кнопкой, и я увидела, как предательски мелкой дрожью ходят его пальцы.

— Я не могу, — выдавил он. Голос звучит глухо, совсем чуждо.

Створки лифта смыкаются. Кабина с гулом поехала вниз.

Я неотрывно смотрела на тусклые цифры, загорающиеся над железной панелью: -1... -2... -3... Каждый пройдённый этаж и толчок кабины отзывался в моём теле ощутимым физическим ударом. Я изо всех сил сжимала рукояти кинжалов, и холодный металл постепенно нагревался от тепла моих ладоней, становясь как будто живым.

Минус-третий этаж. Лифт окончательно остановился.

Двери не открывались сразу. Я ждала. Одну длинную секунду. Две. Три.

Потом они с грохотом распахнулись, и в глаза мгновенно ударил свет — слепящий, агрессивно-белый, режущий сетчатку. Я инстинктивно зажмурилась, и именно в этот уязвимый момент что-то острое и холодное впилось мне прямо в шею.

Я вытаращила глаза.

Тагет стоял прямо передо мной. Его лицо находилось слишком близко, и в этом режущем свете я успела разглядеть каждую мелкую морщинку, каждую глубокую складку его дряблой старческой кожи, каждую липкую каплю пота на лбу. В его сухой руке зажат шприц. Уже абсолютно пустой.

— Что... — только и сумела вытолкнуть я из сжатого горла.

— Девочка, — произнёс он. Голос его звучал невероятно тёплым, почти с отцовской лаской, но в глубине глаз горел всё тот же фанатичный, безумный огонь, который я уже видела в операционной, когда он медленно считал слои кожи на моём отрезанном пальце. — Поверь мне, так действительно будет лучше.

Окружающий мир тут же поплыл. Железные стены кабины стали мягкими и зыбкими, яркий свет превратился во что-то вязкое, а я физически чувствовала, как введённый препарат стремительно разливается по венам, как голова наливается свинцовой тяжестью, а собственные мысли становятся чужими, скользкими и неудержимо ускользающими.

— Что вы... мне вкололи? — прошептала я, но взбухший язык уже практически не слушался.

Тагет ничего не ответил. Он просто уверенно взял меня под локоть, а с другой стороны меня тут же подхватил внезапно появившийся Ульф — тот самый Ульф, которого я даже не заметила, который всё-таки спустился следом на другом лифте и теперь стоял рядом со мной, изо всех сил сжав зубы и упорно не поднимая на меня глаз.

— Идём, — снова повторил он.

Они вдвоём силой повели меня вперёд. Я слабо пыталась сопротивляться, но ватные ноги слушались из рук вон плохо — они двигались как бы сами по себе, не спрашивая моего разрешения и не подчиняясь импульсам. Зрение то хаотично фокусировалось на деталях, то снова расплывалось, и я видела только размытые яркие пятна света да неясные тени, двигавшиеся без какой-либо четкой формы.

Прямо впереди загорелся мощный поток света. Огромный, ослепительный, пока ещё скрытый за плотными, тяжёлыми шторами. Из-за них нарастающей волной доносился дикий шум: нестройный гул сотен голосов, громкий лай собак, пьяный хохот, чьи-то стоны и звон хрустальных бокалов.

— Нет, — с трудом пробормотала я. — Нет, я не...

Тяжёлые шторы с треском распахнулись в стороны.

***

Свет ударил в лицо неожиданным слепящим импульсом, и я инстинктивно зажмурилась. Когда я снова открыла глаза, окружающий мир безудержно кружился и плыл. Хаотично мешались контрастные пятна: фальшивый блеск золота, холодные искры бриллиантов, глухая роскошь алого бархата. Зал был набит людьми в масках. Мужчины сидели в глубоких кожаных креслах, а у их ног — словно преданные кошки, собачонки или просто бездушные вещи — ютились девушки на коротких привязях, с плотно завязанными глазами и кожаными ошейниками на тонких, хрупких шеях. Они кротко ластились к чужим коленям, вымаливая милость. Женщины обмахивались изящными веерами, держа на тонких цепочках породистых пуделей. Огромные доберманы и ротвейлеры лежали у ног своих хозяев; положив тяжелые морды на лапы, они неотрывно следили за мной пристальными, налитыми янтарной желтизной глазами.

Воздух был плотным и тяжелым. Я буквально физически ощущала его густые, вязкие запахи: терпкий дух дорогих сигар, жгучий перегар спирта, едкий пот и липкий, металлический аромат свежей крови. Смех, доносившийся со всех сторон, звучал фальшиво и притворно, но прорывавшиеся сквозь него стоны были самыми настоящими. Кто-то молил о пощаде, кто-то глухо плакал, но я не видела их лиц — только размытые пятна, только блеск и этот жуткий человеческий зверинец, который голодно смотрел на меня, пристально разглядывал и цинично оценивал.

Я стояла в самом центре сцены. В эпицентре огромного зала, устроенного по подобию классического театра. Ложи поднимались крутыми ярусами, располагаясь полукругом, а от арены зрителей отделяли массивные железные решётки.

И только одна ложа выделялась на общем фоне — самая роскошная, броская, укрытая тяжелым балдахином.

В ней восседали они.

Король и Королева — в зловещих масках-черепах и золотых коронах поверх них. Рядом с ними расположился мужчина в маске красного дракона — Эрик Джеркер. Я не могла разглядеть его лица, но отчетливо физически ощущала его взгляд: тяжелый, сканирующий, изучающий — так смотрит опасный хищник, выбирающий следующую добычу.

Справа от него выделялась маска белого тэнгу. Эриксон. Я не видела его с самого того дня, как он покинул клинику, и меньше всего на свете хотела встретить снова. Он сидел, вальяжно развалившись в кресле, и лениво покручивал в пальцах бокал с янтарной жидкостью. Он явно уповался собственной значимостью и безраздельно наслаждался происходящим.

Чуть отдаленно сидела женщина в маске чёрной пантеры. Я не знала её имени. Она держалась с безупречно прямой, почти стальной осанкой, а на её обнаженных плечах покоился огромный, тяжелый питон с чешуей, переливающейся тёмным глянцем. Она нежно гладила его, точно домашнюю кошку, и её пальцы казались слепяще-белыми, тонкими, заканчивающимися длинными ногтями, покрытыми алой, как свежая рана, лаком.

И Цербер. В маске Анубиса. Он замер у самого края ложи, сжимая стальную решётку с такой дикой силой, что его костяшки побелели до красна. Он смотрел вниз. Смотрел на меня. Только на меня одну.

Меня грубо завели за решётку. Я отчетливо услышала, как за моей спиной с сухим щелчком защёлкнулся тяжелый замок, и почувствовала, как Ульф и Тагет отступили вглубь коридора, оставив меня в абсолютном одиночестве. На деревянном полу сцены темнела кровь. Свежая, жидкая, ещё не успевшая запечься. Она зловеще блестела в жестких лучах софитов. Я гипнотически смотрела на это алое пятно и невольно думала о том, кто именно её пролил. О том, кто умер на этом месте всего пару минут назад.

Я сжала рукояти клинков. Мои руки предательски дрожали, но я держала оружие мертвой хваткой.

Король неторопливо поднялся со своего места. Он возвышался над ареной, словно древний римский император над обреченным гладиатором, и смотрел на меня сверху вниз. Его голос раскатисто разнёсся по всему пространству — искаженный акустикой, низкий, подчеркнуто торжественный, и в нем не ощущалось абсолютно ничего человеческого:

— Дамы и господа! — произнес он, окинув зал жестом. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы своими глазами увидеть тех, кто прошёл через огонь, воду, пролитую кровь и адскую боль. Тех, кто действием доказал своё право стоять перед вами!

Он сделал выверенную паузу. Зал мгновенно затих, выжидая.

— Перед вами — одна из лучших наших воспитанниц. Эмма! Та, кто потеряла пальцы, но не сломила свою волю. Та, кто выжила там, где остальные неизбежно умирали.

Он продолжал говорить, а у меня к горлу подкатывала тошнотворная липкая волна. Я сжала клинки ещё сильнее, буквально впиваясь холодным металлом в израненные ладони — эта вспышка острой боли хоть как-то возвращала меня к реальности.

— Сегодняшний бой принесёт нам куда больше изощренного удовольствия, чем все предыдущие, — громко продолжал Король. — Мы приготовили для вас кое-что действительно особенное. Кое-что, что заставит ваши сердца биться в безумном ритме!

Он улыбнулся. Я не видела его губ под маской, но точно знала — на его лице оскалилась глумливая улыбка.

— Позвольте представить вам нового противника!

Он царственным жестом указал рукой на противоположный конец арены. Туда, где пучки света горели ярче всего, и где возвышалась вторая железная решётка, которую я из-за отравленного тумана в голове не разглядела сразу.

В зале воцарилась звенящая, гробовая тишина.

И из слепящего потока света шагнул… он.

Я перестала дышать. Физически не могла сделать вдох. Сердце внутри замерло, споткнулось и, кажется, окончательно рассыпалось на мелкие осколки. Он двигался медленно, тяжело, и в его шагах не было привычной, грациозной хищной легкости, которую я знала так хорошо. Но на нем была маска. Маска Ёкая. Та самая маска, которая за всё это время словно срослась с его лицом. Маска, под которой я так отчаянно искала его губы, его глаза, его тёплое дыхание.

Он шёл прямо ко мне.

Я смотрела на него, а в моей голове беспорядочно и дико крутилась одна и та же мысль: «Нет, этого не может быть... Он ведь обещал! Он лично сказал, что будет рядом! Он целовал мои шрамы, он сжимал мою руку, он шептал: "Во время боя я буду рядом"...»

Рядом. Но не напротив!

— Нет... — едва слышно прошептала я, качая головой. — Нет, нет, нет...

В памяти вспыхнули его слова, сказанные накануне: «Ты победишь». — «Ты так в этом уверен? А если я просто не смогу?» — «Сможешь». — «Ты что-то задумал?» — «Допустим. Ты победишь. Просто всегда держи это в голове. Но не расслабляйся». — «Во время боя я буду рядом».

Я неотрывно смотрела на него. На зловещую деревянную маску. На оружие в его руках — нет, это были не клинки. Кастеты. Тяжелые боевые кастеты с длинными, комбинированными ножевыми лезвиями, которые зловеще отбликивали в холодном свете ламп.

— Нет! — закричала я изо всех сил, теряя самообладание. — Я не буду с тобой драться!

Зал отреагировал взрывом оглушительного смеха. Я слышала этот смех — сытый, довольный, животный. До меня долетали пьяные выкрики: «Дерись, дрянь!», кто-то азартно захлопал в ладоши, кто-то заходясь оглушительным свистом.

Я продолжала смотреть только на него. На маску. На лезвия кастетов. На то, как он шаг за шагом приближается ко мне — тяжело, неверно, будто собственные ноги отказывались ему подчиняться.

— Ты же обещал, — проговорила я, и мой голос безнадежно дрогнул. — Ты обещал...

Он не ответил. Лишь подошел еще ближе. Чёрные прорези его маски отзывались непроглядной, мертвой тьмой.

— Хельвед... — тихо позвала я, едва не плача. — Пожалуйста...

Зал мгновенно притих. Я чувствовала, как сотни глаз въедаются в меня, как они ждут кровавой развязки и буквально смакуют каждую секунду моего отчаяния.

Я разжала пальцы. Клинки с громким, чистым звоном упали на деревянный настил, и этот звук разнёсся по залу, словно поминальный удар колокола.

— Я не буду с тобой драться, — повторила я, глядя ему прямо в прорези маски.

Он сделал стремительное движение.

Первый удар пришёлся в плечо — я едва успела инстинктивно качнуться в сторону, и длинное лезвие со скрежетом скользнуло по плотной ткани жилета, рассекая её и царапая кожу под ней. Я отшатнулась, на мгновение потеряла равновесие и тяжело упала на колени.

— Что ты делаешь?! — закричала я, глядя на него снизу вверх. — Остановись!

Он напал снова, без малейшего промедления. Сталь кастета блеснула в воздухе; я с трудом увернулась, но ножевое лезвие успело задеть щеку. Неглубоко, но мгновенно хлынула горячая кровь, и я ощутила её солоноватый металлический вкус на губах.

Я судорожно перекатилась по полу, на ощупь подхватила упавшие клинки и вскочила на ноги. Снова уставилась на него. Он замер в боевой стойке — но эта стойка была шаткой, неустойчивой. Я отчетливо видела, как крупно дрожат его руки и как тяжело, рвано вздымается его грудь.

«Он тоже под препаратом! — молнией пронеслась догадка. — Он отравлен! Иначе он сбил бы меня с ног за первую же секунду...»

Он снова выбросил руку вперед. Я успела парировать, и кастет с оглушительным треском встретился с моим клинком, высекая яркий сноп искр. Тяжелая вибрация от удара больно прошагала по суставам, перчатка намертво сжала культи, а металл лезвий со скрежетом впился в металл противника.

— Ты знал?! — крикнула я прямо в деревянный лик маски. — Почему ты так со мной поступаешь?!

Он не произнес ни звука. Он просто продолжал бить — снова и снова. Я отступала, парировала на автомате, судорожно уклонялась от смертоносных выпадов. Его удары сохранили страшную силу, но полностью потеряли точность. Он не контролировал их траекторию. Он больше не контролировал самого себя.

В этот момент Король на возвышении громко и вальяжно хлопнул в ладоши:

— Великолепно! — его искаженный голос громоподобно заполнил арену. — Кто же победит в этой схватке — способный ученик или сам учитель?!

Зал взревел. До меня доносились дикие крики, свист и бесноватые аплодисменты. Я слышала, как кто-то исступленно вопил: «Убей её!», как кто-то пьяно хохотал, как кто-то прямо с яруса плеснул на и без того мокрые доски сцены крепким алкоголем.

Я ничего этого не слушала. Лишь смотрела как он неумолимо наступает на меня, будто каждый сделанный шаг давался ему ценой собственной жизни.

Я снова подняла клинки и сжала их рукояти. Металл в моих ладонях был тёплым, живым, и я чувствовала, как он безупречно слушается каждого моего импульса.

— Ради чего ты всё это делаешь?!

Он снова ударил. Я попыталась уйти в сторону, но его нож всё же скользнул по моему бедру, насквозь рассекая плотную штанину и глубоко вскрывая кожу. Вспышка острой, жгучей боли была мгновенной. Я почувствовала, как горячая кровь моментально заливает ногу, как мышцу скручивает дикая судорога, и колено беспомощно подкашивается.

Я рухнула на деревянный пол. Он мгновенно навис надо мной. Кастет блеснул в свете софитов, и я в ужасе увидела, как лезвие стремительно направляется вниз — прямо мне в лицо, в глаза, перечёркивая жизнь!

Я из последних сил перекатилась. Мой клинок в самый последний миг встретил его нож, отбил смертоносную сталь в сторону, и я вскочила на ноги. Я больше не ощущала простреленной ногой боли, не чувствовала вообще ничего, кроме захлестнувшей меня отчаянной ярости.

— Зачем?! — вскрикнула я. — Ответь мне!

Он промолчал. Он продолжал слепо наносить удары, а я отступала, оставляя за собой липкие кровавые следы на полу. Я слышала, как ликует беснующаяся толпа, как хохочет Король, как Эриксон в экстазе орет что-то, сбивая и опрокидывая свой бокал.

Я не слушала их.

Он замахнулся снова. Я с трудом парировала, и его кастет со скольжением прошёл по моему клинку, цепляя перчатку и разрезая верхний слой кожи. Но я не почувствовала физической боли. Внутри меня разрасталась лишь оглушительная, ледяная пустота.

Он снова пошёл на таран. Я уклонилась в сторону, и его лезвие рассекло пустой воздух, но я потеряла равновесие. Израненная нога предательски подкосилась, повела меня боком, и я по инерции налетела прямо на него, не успев затормозить, не успев изменить траекторию движения...

Клинок со скрежетом полоснул по его горлу.

Я физически почувствовала, как металл с ходу встречает живую плоть.

Это произошло не моментально. Сначала было тугое, упругое, сопротивление. Кожа натянулась под лезвием, облепила его, не желая пускать дальше. Я всем телом ощущала, как она натягивается, как со звуком трескается по краям и постепенно уступает под давление стали. Миллиметр за миллиметром.

А затем лезвие вошло внутрь.

Плоть расступилась. Я в деталях чувствовала, как сталь прорезает мышцы — мягкие, податливые, которые судорожно сокращались и сжимали холодный металл, не желая его отпускать. Как режутся связки — тугие, словно натянутые канаты, которые с тихим треском лопались под кромкой, выстреливая в стороны. Как лопаются крупные сосуды — осязала, как они взрываются, как густая, горячая и липкая кровь фонтаном ударяет по моим пальцам, затекая в перчатку.