Небо не спрашивает

Одна из женщин спросила, не замёрзла ли она. Лиза ответила, что промочила ногу, и получила неожиданный совет: на обратном пути зайти в ближайшую лавку и попросить бумагу, чтобы набить ботинок, иначе дорога окажется длиннее, чем обещает её собственный расчёт. Она поблагодарила и запомнила. Мать сказала бы примерно то же самое. На поле, среди разговоров о будущих высотах, забота о мокрой ноге прозвучала особенно уместно. Лиза вынула из сумочки платок, вытерла край ботинка и решила, что в следующий раз обувь будет выбирать по земле, по которой придётся ходить, а не по случаю, для которого приглашена.

Ожидание затянулось. На поле перенесли два ящика, изменили положение верёвки, попросили публику отойти от угла. Разочарованные зрители толпились ещё теснее; Лизу прижало к колышку, и она вышла вдоль ограды к месту, где было свободнее. Вера осталась расспрашивать устроителя. Они условились встретиться у сарая, если потеряются.

Там двое работников обсуждали расстояние между колышками. У одного был лист со схемой, второй оглядывал поле, заслоняя глаза ладонью.

— От нынешней черты до канавы двести двадцать метров, — сказал человек со схемой. — Вдоль ограждения сто сорок метров. Здесь надписано.

— Значит, до канавы сто сорок?

— Я говорю, у ограждения…

Его окликнули из сарая. Он отошёл, оставив лист товарищу. Тот повернулся к третьему человеку и велел передвинуть знак, потому что до канавы сто сорок.

Лиза остановилась. На бумаге она успела увидеть угол площадки и две короткие надписи, а расстояние до тёмной полосы в траве казалось совсем не таким, как до публики. Она представила поезд из экзаменационного листа: одна неверно прочитанная строка, и дальнейшее решение уверенно едет не туда.

— Простите, — сказала она работнику. — Ваш товарищ назвал до канавы двести двадцать, а сто сорок — у ограждения. Вы сейчас повторили другое.

Работник повернул лист.

— Это вы откуда знаете?

— Я слышала. Здесь две цифры, а стрелка относится…

Она показала, не касаясь бумаги. Он нахмурился, потом спросил у проходившего человека, где Мельников. Ей хотелось уже отойти. Предупреждение было сделано, дальше разумнее предоставлять дело тем, кто за него отвечает. Но работник махнул рукой:

— Подождите. Сами объясните. А то опять передадим не то.

Мельников пришёл от аэроплана. На нём были длинные сапоги, куртка и мягкая шапка; на щеке возле уха тянулась светлая полоска от пальца, испачканного чем-то тёмным. Он принял схему, выслушал работника и посмотрел на Лизу так, словно в её появлении тоже следовало проверить исправность.

— Что случилось?

— Перепутали две величины. До канавы было названо двести двадцать. Сто сорок относится к другому участку. Если вы собираетесь менять начало разбега…

— Мы пока собираемся поправить ограждение.

— Тогда тем более не следует путать расстояния.

Он посмотрел в лист и провёл ногтем по надписи.

— Сто сорок метров здесь вдоль края, от углового колышка до сарая. Двести двадцать — от черты начала движения до канавы. А третья отметка — отступ от публики. Видите?

Лиза увидела третью маленькую пометку, которой не заметила прежде. Стрелка, казавшаяся общей, была двумя наложившимися линиями.

— Надпись неудачная, — признал Мельников. — Мы её исправим. И число он действительно передал неверно. Спасибо, что заметили.

Работник, получивший бумагу назад, спросил, переносить ли знак. Мельников указал другое место и велел дождаться человека со схемой, затем снова повернулся к Лизе.

— Если захотите рассчитать разбег, одних этих цифр будет мало.

— Я пока ничего не определяла.

— Поэтому и предупреждаю. Вы сказали: если менять его начало.

— Потому что предположила, для чего измеряют поле.

— Предположение разумное. Но у нас есть ещё ветер, земля и нагрузка. То, что на бумаге осталось двести двадцать, не означает, что машина их использует одинаково сегодня и завтра.

Он объяснял без улыбки, и это раздражало сильнее, чем снисхождение. Лиза привыкла, что точность замечания хотя бы ненадолго делала её полезной. Здесь полезность оказалась узкой: услышала ошибку, предупредила, а дальше должна была снова учиться.

— Арифметику это не отменяет, — сказала она.

— Нет. Просто добавляет к ней поле.

— Очень удобно. Можно всякий неверный расчёт оправдать травой.

Теперь он улыбнулся, совсем немного.

— Попробуйте. Трава принимает оправдания хуже начальства.

Он представился: Георгий Александрович Мельников. Лиза назвала своё имя, сказала, что преподаёт математику. Он кивнул, словно это объясняло и появление вопроса, и то, почему вопрос всё ещё продолжается.

— У вас в классе тоже спрашивают, для чего нужны поправки? — спросил он.

— У меня спрашивают, почему нельзя получить ответ и уйти домой.

— Тогда часть подготовки к воздухоплаванию они уже прошли.

Из-за сарая вернулся первый работник. Мельников показал ему наложившиеся линии, и они вместе перенесли подпись. Лиза услышала, как инженер напомнил: одну величину называть вместе с её назначением, не только числом. Замечание было направлено своим, а не принесено в жертву гостье. От этого её раздражение стало менее уверенным.

Она спросила, почему задерживается полёт. Георгий посмотрел на ткань у шеста, потом на землю возле колеса.

— Направление меняется, идут порывы. Ждём подходящих условий. И эту сторону зрителям придётся освободить.

— А если не дождётесь?

— Сегодня не полетим.

Он сказал это так просто, что Лиза не сразу соединила ответ с билетами, приехавшей публикой и обещаниями программы.

— Они будут недовольны.

— Будут.

Вера появилась с другого края сарая. Георгия снова позвали, и он отошёл, оставив Лизу возле ограды. Подруга глянула сначала на инженера, потом на неё.

— Уже споришь?

— Исправляла чужую цифру. Заодно мне исправили вывод.

— Для одной воскресной прогулки удачно.

Вера не стала выспрашивать подробнее. Они вернулись к прежнему месту; господин с бородой теперь горячо убеждал соседа, что устроители недостаточно дорожат временем зрителей. Лиза ждала вместе со всеми, но ожидание изменилось. Она видела, как один человек держит аппарат, другой проверяет крепление, третий снова смотрит на ветер. Задержка больше не была пустым промежутком до зрелища.

К концу ожидания полоска на шесте перестала метаться. Люди у машины ещё некоторое время наблюдали её, затем инженер прошёл вдоль выбранной полосы, вернулся и переговорил с пилотом. Тот был молод, с узким обветренным лицом; Вера узнала его и назвала Лизе: Николай Руднев, гражданский авиатор, приглашённый для сегодняшнего показа. Он сел на переднее место, проверил движения управления, и только после нового знака начались приготовления к запуску.

Когда мотор заработал, мальчик в сером пальто закрыл уши, а Лиза вздрогнула всем телом. Звук был грубее, ближе и сильнее того, какой она мысленно приготовила. Из-за машины потянуло резким запахом, винт перестал быть деревянной вещью и стал опасным дрожанием воздуха. Человек у ограждения поднял руку, отводя публику назад.

Аппарат пошёл по земле. Колёса подскакивали, крылья оставались странно лёгкими над неровным движением. На миг Лизе показалось, что ничего не произойдёт: он просто докатится до конца доступного места, и люди начнут снова толковать о деньгах. Затем под колёсами возник просвет.

Она знала, что аэроплан должен подняться. Приехала ради этого, прочла программу, разглядывала конструкции. Знание не приготовило её к тому, как спокойно земля продолжила лежать на месте, а машина с человеком перестала к ней принадлежать.

Вера что-то произнесла, но Лиза не услышала. Мотор заглушил слова; аппарат уже шёл дальше, и шум понемногу отдалялся. Открытое сиденье, полотно, тросы — всё, что в манеже требовало объяснений, теперь удерживало движение. Человек управлял им. Не изображал бесстрашие перед публикой, а совершал действия, от которых менялся путь.

Лиза прижала перчатку к холодным губам. В груди стало тесно, хотя она стояла неподвижно и воздуха вокруг было сколько угодно. Машина повернула над дальним краем. Толпа двинулась за ней лицами; кто-то махал, кто-то вытягивал руку с маленьким фотографическим аппаратом. Лиза следила за изменением наклона, почти сердясь, что не понимает, как оно вызвано.

Полёт был недолгим. Аэроплан снизился, колёса коснулись травы, ещё несколько мгновений он бежал по земле. К машине подошли люди. Мотор замолчал, и сразу стали слышны человеческие голоса, хлопки, даже скрип соседнего зонтика.

Лиза не захлопала вовремя. Она всё ещё смотрела на место, где только что был просвет под колёсами.

— Ну? — спросила Вера.

— Столько неба, — ответила она и почувствовала, как глупо звучит фраза. Но другой у неё не было.

Они постояли, пока публика начала расходиться к выходу. Вера хотела расспросить пилота; Лиза пошла с ней, на этот раз осторожно выбирая сухие места. Ей казалось, что надо задать очень много вопросов и непременно сегодня, пока движение ещё сохраняется в глазах.

Мельников находился у машины. Он выслушивал молодого человека, который восторженно предлагал завтра поднять аппарат выше и продержаться дольше. Лиза дождалась конца разговора. Молодой человек ушёл, не получив обещания.

— Вы хотите посмотреть сиденье? — спросил Георгий. — Сейчас можно подойти с этой стороны. Только ничего не трогать.

Лиза подошла. Вблизи снова были доски, металл и следы травы на колесе. Она обогнула конец стойки и увидела переднее место. Оно показалось тесным и обыкновенным, почти как неудобный стул в учительской. Только от него зависело слишком многое, чтобы сесть ради впечатления.

— А если желаете прокатиться, — продолжил он, — об этом сегодня…

— Я не спрашиваю о прогулке.

Он замолчал. Лиза подняла глаза от ручки управления и наконец нашла вопрос, ради которого вернулась.

— Где учат тому, чтобы управлять самой?

Глава 3

Георгий не ответил сразу. Он вынул из кармана сложенную бумагу, отыскал карандаш, но прежде чем что-нибудь написать, спросил:

— Вы хотите узнать адрес или порядок обучения?

— Сначала адрес. Иначе порядок будет совершенно отвлечённым.

Он перевернул бумагу на чистую сторону и написал несколько строк. Лиза видела, как карандаш остановился на последнем слове; инженер поглядел на открытую дверь сарая, словно проверял не букву, а наличие чего-то за ней.

— При гражданском кружке будут открытые лекции. Здесь указан вечер. Начните с них. На поле обучение устроено иначе, это отдельное соглашение.

— Я могу записаться?

— На лекцию — да. Поставьте своё имя в список, когда придёте. Если речь о машине, я сейчас не обещаю вам места.

Вера подошла поближе, но не вмешалась. С поля тянуло запахом масла; двое работников закрепляли аппарат, и разговор приходилось прерывать, когда рядом проносили длинную деталь.

— Потому что мест нет? — спросила Лиза.

— Потому что я ещё не знаю, чему вы научитесь. И места тоже ограничены. Есть люди, которые начали раньше. Есть расходы. Есть порядок пользования машиной и полем. Весь этот список не сокращается от хорошего вопроса.

— Могли бы сказать, что вопрос плохой. Получилось бы дешевле.

Георгий протянул бумагу.

— Вопрос хороший. Поэтому отвечаю всерьёз.

Он перечислил занятия на земле, изучение устройства, осмотр, погоду, работу управления. Потом нужно было разбираться с действиями машины в движении; к полёту переходили лишь тогда, когда подготовка и условия позволяли. Лиза слушала, мысленно разносила этапы по неделям и несколько раз ловила себя на том, что уже подгоняет неизвестное под свободные четверги.

— Сколько времени требуется?

— Разным людям разное. И погода не обязана являться на ваш свободный день.

— А примерная стоимость?

Он назвал порядок суммы за полный курс, затем объяснил, что требуется ещё обеспечение возможного ущерба машине. Лиза переспросила именно вторую часть. Шестьсот рублей прозвучали почти чужим языком. Это были не деньги, которые находили, отказавшись от нового платья; чтобы собрать их, требовалось перестроить жизнь нескольких людей, и ещё неизвестно было, куда они потом вернутся.

— То есть четыреста за обучение и отдельно обеспечение? — уточнила она.

— В некоторых школах называют такие условия. У частных коллективов свои соглашения, но бесплатно от этого не становится. У нас надо обсуждать и оплату, и ответственность. До этого никто не будет предоставлять вам аппарат.

Лиза сложила бумагу, чтобы не смотреть на цифры, которых на ней не было, но которые она теперь совершенно ясно видела.

— Лекции — не весь курс?

— Не весь. И запись на них не даёт обещания полёта. Зато позволяет понять, нужна ли вам следующая часть.

Ей захотелось немедленно сказать, что нужна. Слишком многое сегодня переменилось, чтобы позволить ему отступить до скромного посещения лекций. Но инженер был занят: его позвали осмотреть колесо, и он, извинившись, ушёл. Лиза осталась с адресом в руке и не произнесённым утверждением, которое никого ни к чему не обязывало.

Вера дождалась, пока они выйдут с поля.

— Ты спрашиваешь так, словно уже решила.

— Я решила выяснить.

— Разница есть?

— Для моего кошелька огромная.

На дороге снова появились колеи и людские спины. Посетители спорили о высоте, скорости, достоинствах аппарата. Один утверждал, что машина могла лететь дольше, другой говорил, что пилот рассчитал топливо. Ни тот ни другой не знал расчёта. Лиза слышала их и понимала, как охотно сама сейчас выбрала бы самое приятное объяснение.

Они зашли в лавку, чтобы привести в порядок мокрый ботинок. Хозяин дал бумагу, покосился на Верин блокнот и спросил, много ли народу было на поле. По его мнению, новый показ следовало устроить в хорошую погоду и известить его заранее: тогда можно запастись булками. У аэроплана был двигатель; у полёта обнаруживались ещё десятки земных потребностей.

Дома мать встретила Лизу у двери, заглянула ей в лицо и только потом на подол.

— Состоялся?

— Да.

— И все целы?

Лиза кивнула. Анна Николаевна взяла у неё перчатки, разложила сушиться, словно полученный ответ позволил заняться вещами в правильном порядке.

Мария сидела за столом с рисунком. Лев наконец приобрёл спокойное выражение; рядом сох карандашный набросок витрины. У ног сестры лежала корзина с починенными чулками. Лиза с удивлением заметила собственные.

— Я собиралась…

— Знаю. Ты собиралась всё. Мама дала мне штопку, и я справилась без твоего присутствия.

— Я не это хотела сказать.

— Тогда рассказывай, как оно летает.

Лиза попыталась рассказать. Получилось подробно про колёса, немного про мотор и совсем мало про то мгновение, ради которого стоило ехать. Мария слушала, рисовала на краю черновика крыло, затем спросила, где сидит человек. Лиза показала, но сестра сделала сиденье закрытым.

— Там так не было.

— Совсем без стенки?

— Совсем.

Мать остановилась возле самовара. На полёте она не присутствовала, а открытое сиденье, нарисованное дочерью, увидела очень ясно.

— Пальто хоть защищает? — спросила она.

— От холода — насколько может.

Лиза вынула из сумочки листок. Анна Николаевна прочла адрес и время, потом подняла глаза.

— Ты ещё пойдёшь?

— На лекцию. Я хочу узнать, как учатся управлять.

Слова, сказанные на поле, дома приобрели другой вес. Здесь рядом стояли чашки, завтра надо было покупать керосин, на стуле лежала материнская кофта с прохудившимся локтем. Никто не угрожал запретить Лизе идти, и потому она не могла спрятаться за спор о чужой воле.

— Ты ведь видела опасность? — спросила мать.

— Мне объяснили, что полёт может вовсе не состояться. Сегодня долго ждали ветер.

— Ветер подождать можно. А если он начнётся, когда ты уже там?

Лиза взглянула на рисунок.

— Не знаю. На это и хочу получить ответ.

Анна Николаевна села. Она была человеком, который привык тревожиться после того, как обеспечил обед и чистое бельё. Сейчас руки остались без занятия, и это сразу сделало её старше.

— Я не знаю, что тебе сказать. Мне страшно. Но не стану говорить, будто ты в двадцать семь лет не умеешь выбирать, куда пойти вечером.

— Я пока не собираюсь взлетать.

— Пока, — повторила мать, без упрёка. — Именно это я и слышу.

Мария опустила карандаш. Лиза рассказала о стоимости. Ей хотелось произнести суммы буднично, как цену дров, но четыреста рублей не стали от этого меньше. Мать спросила, входят ли в них поездки. Потом уточнила, что означает залог и можно ли потерять больше его. Лиза ответила, что не знает точных условий. Отвечать так приходилось уже третий раз за вечер, и ей переставало нравиться, как легко она сегодня распоряжалась неизвестным.

— Тогда сперва узнай их, — сказала Анна Николаевна. — Сумму на бумаге можно обсуждать. Догадку обсуждать трудно.

После чая Лиза убрала посуду и достала свою тетрадь. Она не стала открывать материнскую книгу расходов: общий бюджет не был копилкой, куда разрешалось заглянуть после прекрасного воскресенья. На чистой странице написала два заголовка: «Время» и «Деньги».

С временем сначала всё выглядело терпимо. Один вечер для лекции, воскресенье для возможного выезда, летом меньше школьных уроков. Затем она добавила подготовку занятий, проверку работ, дорогу, частные уроки, помощь дома. Возле воскресенья появилась пометка о тётиных визитах, потом ещё о покупке угля, которую нельзя бесконечно поручать матери. В таблице начали сталкиваться не обязанности и мечта, а вполне необходимые дела.

Мария подошла с кружкой.

— Твоё желание уже получило расписание?

— Пока получает отказ в помещении.

Сестра посмотрела через плечо.

— Почему здесь записано, что ты в среду забираешь мою работу у заказчика?

— Потому что тебе надо на занятие.

— Я договорюсь сама. Он бывает и в другие часы.

Лиза уже начала объяснять, что проще зайти ей по дороге, и остановилась. Мария стояла не прося помощи, а предлагая убрать со страницы чужое дело.

— Хорошо, — сказала она и вычеркнула строку.

Сестра склонилась над тетрадью.

— Вот. Тебе осталось вычеркнуть ещё половину. Только не ставь вместо неё воздухоплавание сразу, а то оно примется забирать мои рисунки.

Лиза засмеялась и подвинула кружку, чтобы не намочить страницу. Под «Деньгами» появился размер собственных свободных сбережений. Число было вполне приличным для испорченного зимнего пальто, скверным для полного курса и почти смешным рядом с обеспечением машины.

— Ты привыкла рассчитывать всё, кроме собственных желаний, — сказала Мария.

— Желания не всегда имеют стоимость.

— Это имеет. Но пока оно лежит внутри тебя, ты почему-то считаешь его пустым местом.

Сестра ушла к рисунку. Лиза ещё некоторое время держала перо над страницей. Отказаться сразу было бы удобно: цифры позволяли сделать это с чистой совестью. Объявить, что деньги найдутся, было бы ещё удобнее, если не вспоминать, кому придётся их искать.

Она написала под таблицей: «Сперва открытые занятия. Никакого обязательства за машину». Затем добавила вопросы: условия оплаты, порядок допуска, обеспечение ущерба, возможность работать для группы. Последнее она подчеркнула один раз. Преподавать математику Лиза умела; требовалось выяснить, нужно ли это людям, уже занятым небом.

На следующий день в гимназии Полина спросила, правда ли самолёт держится исключительно на скорости. Слово она выговорила с непривычной уверенностью; видно было, что накануне дома присутствовал человек, читавший газеты.

— Я ещё разбираюсь, — ответила Лиза. — Но слово «исключительно» потребует доказательства.

— Вы же видели, как он летит.

— Видеть решение и уметь объяснить его — разные вещи. Сейчас это относится и ко мне.

Девочки удивились. Лиза неожиданно почувствовала облегчение: можно было учить их и оставаться человеком, которому многое неизвестно. Она предложила после урока разобрать задачу о движении при ветре, уточнив, что это школьное упражнение, а не расчёт настоящего полёта. Полина попросила построить чертёж. Надя первая правильно выделила относительную скорость и скромно посмотрела на соседку, прежде чем поднять руку.

После занятий Лиза получила от Софьи Павловны исправленные оттиски. В них больше не было двух прежних ошибок; внизу коллега приложила маленькую записку с благодарностью. Лиза спрятала её между страницами личной тетради, рядом с пропуском, который теперь годился только на память. Ей нравилась работа, и мысль о небе не делала эти страницы скучнее.

По пути домой она зашла в читальный зал. Прежде бывала там ради школьных занятий и заранее знала, какую книгу просить. Теперь пришлось объяснять служащему, что ей нужно простое описание аэроплана, но не популярная картинка и не подробный расчёт для инженера. Он выслушал, нашёл каталог и предложил самой выбрать из нескольких названий.

Лиза села у окна. На первых страницах воздухоплавательного руководства встречались знакомые слова; дальше они переставали соединяться в понятную вещь. Она могла проследить вычисление, но не уверена была, какую именно деталь обозначает буква на рисунке. Так читать геометрический трактат, не различая линий на чертеже, значило успешно считать неизвестно что.

Она достала маленький листок и начала выписывать вопросы. Почему поверхность впереди вынесена так далеко? Каким движением меняется её положение? Откуда пилот узнаёт, что аппарат начал отклоняться, если не смотрит всё время на крыло? Последний вопрос показался детским. Лиза всё же записала его: ученицы, не задававшие детских вопросов, часто сохраняли детские ошибки до самого экзамена.

За соседним столом пожилой читатель долго листал газету, затем заснул, не выпуская её из рук. Служащий подошёл тихо, разбудил его и предложил переложить газету на стол, чтобы не помять. Лиза вспомнила, как над учебником засыпает мать, если хочет дождаться дочерей, и посмотрела на часы. Время, отведённое неизвестному, уже вышло; дома ждали не только счета, но и её собственное обещание быть к ужину.

На одной иллюстрации ручка управления была показана с двух сторон. Лиза сначала решила, что это два разных устройства, и записала вопрос об их расположении. Потом заметила подписи под рисунками. Пришлось зачеркнуть вопрос и надписать: «Вид сбоку, вид сверху». Она усмехнулась и перевернула листок: аккуратный почерк делал ошибку убедительной, но ничуть не помогал её исправить. Служащий, проходивший мимо, предложил бумагу побольше. Лиза поблагодарила и отказалась. На первое знакомство вполне хватало уже исписанного листа; ещё один легко превратился бы в обещание прочесть книгу целиком за один вечер.

Она не дописала половину страницы. Вместо того чтобы задержаться ещё на несколько минут, вернула книгу, спросила, можно ли получить её снова, и записала название. Служащий сказал, что сейчас читателей у этого раздела немало. Елизавета оглянулась на занятые столы и почему-то обрадовалась: её увлечение не требовало пустого зала и исключительного права на полку.

На выходе она встретила Софью Павловну. Та несла пособие по естествознанию, смущённо улыбнулась и спросила, не нашли ли ещё ошибок в оттисках. Лиза ответила, что математическую часть просмотрела полностью и новых исправлений там нет. Коллега заметно успокоилась.

— Мне казалось, теперь все будут ждать, когда я ошибусь опять, — призналась она.

— Все заняты своими ошибками. Только не всегда об этом сообщают.

Лиза не стала рассказывать о сегодняшнем чтении. Зато, расставшись с коллегой, достала из кармана листок и перестала перечёркивать самый простой вопрос про крыло. Его незнание имело ровно такую же цену, как незнание сложного: оставишь непроверенным — оно останется с тобой.

Вера пришла вечером, на этот раз без свёртка, но с предложением. Газете нужен был очерк об авиации, не короткая переводная заметка, а местный материал. Можно было описать лекции, подготовку, людей поля. Редакционное поручение позволяло просить доступ, объяснять поездки, возможно, получить часть дорожных расходов.

— И никто не скажет, что ты ездишь развлекаться, — закончила она.

Лиза убрала тетради со стола.

— А я разве должна найти оправдание?

— Ты должна найти деньги. Оправдание прилагается бесплатно.

— Я могу помочь тебе с расчётами и объяснениями, когда пойму их сама. Но не хочу являться туда журналисткой и просить место возле машины за очерк.

Вера наклонила голову.

— Почему? Это обыкновенная работа. Я не предлагаю выдать тебя за пилота.

— Потому что я хочу там учиться. Если мне дают посмотреть для заметки, это другое право. Я начну путать их, и им тоже будет удобно путать.

Подруга задумалась. Обычно она быстро находила ответ, особенно если речь шла о редакции. Теперь провела пальцем по краю стакана и сказала: