Хроники Ойксии: Центральный мир

Он лежал на берегу. Влажная земля липла к ладоням, пальцы дрожали. Рядом ревела река – широкая, тёмная, стремительная, будто спешила унести его прочь, если бы не выбросила сюда.

Он вдохнул – воздух был сырой, с запахом лесной гнили и мокрого камня. В ноздрях защипало, горло саднило. Он всхлипнул от слабости – непроизвольно, как ребёнок, впервые оказавшийся один.

Мир вокруг – незнакомый. Лес – высокий, глухой, с редкими пятнами света между стволами. На том берегу – чёрные скалы, как пережжённый уголь. Небо – ярко-синее, почти нелепо чистое после того мрака, из которого он вырвался. Медленные облака плыли высоко, оставляя на земле зыбкие дорожки света – искажённые, будто сквозь толщу воды. На их краях переливались тонкие серебристые нити, словно кто-то ткал ткань неба у него на глазах.

Каждое движение облаков давало ощущение глубины – как если бы небо здесь было не сводом, а океаном сверху: прозрачным и тяжёлым.

Откуда-то доносился низкий, почти неслышимый гул – не звук, а вибрация в костях, будто сама магическая ткань мира звучала в иной тональности. Холоднее. Мягче. Но не его.

Здесь не было ни одного знакомого звука. Ни птиц, ни голосов, ни магического фона Лориана. Гул становился тише – но не исчезал. Он был всем: воздухом, землёй, листвой, отражением света в быстрой реке. И чем дольше Леонард лежал, тем яснее понимал: этот мир поёт – но не для него.

Он вытянул руку – вода отозвалась, но не откликнулась. Магия здесь жила иначе. Она не сопротивлялась… но и не пускала. Как живой организм, распознавший несоответствие.

Каждая клетка его тела казалась слишком горячей, слишком острой, слишком иной.

Леонард вздрогнул. Он не был ранен, но ощущал себя вытолкнутым – осколком стекла в плотной ткани мира. И река, и воздух, и небо – слишком живые, но не для него.

Как если бы всё вокруг говорило:

«Ты не отсюда. И ты здесь не должен быть.»

Он сел – медленно, с усилием. Колени подогнулись, пришлось опереться руками, но пальцы не слушались – он снова рухнул на бок, ударившись о гальку. Выругался шёпотом, почти беззвучно.

Тело дрожало, как при лихорадке. Всё было пропитано водой: мантия, волосы, сапоги – влага добралась до каждой жилки. Кожа – бледная, сероватая, будто вытянута из него сама жизнь. В голове – пустота, и только где-то под грудиной медленно раскручивался страх.

«Где я?.. Что это за место?»

Он огляделся. Один. Совсем один. Ни отблеска портала, ни даже следов на песке – будто само течение вычеркнуло его появление.

Он снова сел, тяжело дыша. Веки дрожали, дыхание сбивалось, пальцы тряслись от холода – и не только от него. Инстинкт сработал сам: он вытянул руку – и попытался почувствовать магию, как дыхание мира, как пульс, как отклик того, что всегда было рядом.

Он собрал волю, сосредоточился – и тронул ткань реальности.

…И тут же отпрянул.

Будто коснулся льда – скользкого, острого, до боли чистого. Вместо привычного потока тепла – плотная упругая стена: холодная, чужая, где каждая нить резонирует не с ним, а против него. Магия не просто не слушалась – она смотрела.

«Кто ты? Зачем пришёл? Ты – не вода.»

Он вздрогнул, встряхнул пальцы, будто обжёгся холодом. Аура не приняла его. Река – отвергла. Даже воздух звучал иначе: не как пульсирующий жар Лориана, а как глубокий зов глубин – вязкий, терпеливый, всепроникающий. Как вода: мягкая, но безжалостная.

«Это не мой мир, – мелькнуло. – Но всё ещё – Ойксия. Только её иная сторона.»

Он был магом Огня. И каждая капля этого мира знала об этом.

И всё же он был жив. Он вернулся.

Ценой чего?..

Он опустил взгляд на левую руку. Резь – нарастающая, тянущая, будто что-то под кожей пытается вырваться наружу. Он вскинул рукав.

Метка. Та самая. Когда-то вырезанная на руке, теперь она горела изнутри, будто в плоти дышал раскалённый уголь. Контуры вспыхивали рубиновым, пульсируя в унисон с сердцем.

Сначала он подумал – рана. Но нет. Это было нечто иное. Не внешняя боль, а внутреннее жжение, знакомое до дрожи. Пламя. Живое. Его.

Он застыл. И в глубине сознания словно эхом прозвучал голос лорда Хелиона – тихий, как приговор:

«Ты возродишься, если пламя в тебе живо. Но ты потеряешь часть себя.»

Он возродился. Он жив.

…Значит, что-то потерял.

Леонард всмотрелся в метку, в её неестественное, тревожное мерцание. Сердце забилось быстрее. Плечи напряглись.

«Что… я забыл?»

Он провёл рукой по груди, ощупывая влажную ткань мантии, пояса, карманов. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Он вытащил предмет. Деревянная фигурка. Лошадка – грубая, наивная, вся в царапинах. Маленький хвост, чуть заваленные ножки. Подарок. Он помнил…

…Он помнил, кто её дал. Светлые волосы. Тонкие пальцы. Объятия на прощание. Глаза, полные слёз – и надежды.

Он помнил сестру.

…Но не мог вспомнить её имя.

Имя.

Её имя.

Он всхлипнул – почти по-детски. Маленький, тихий звук, затерявшийся в шуме воды. Страх прошёл по позвоночнику, как холодная игла.

«Я… забыл её имя. Имя моей сестры…»

Он вцепился в лошадку, прижал её к груди – как талисман. Как якорь.

И понял: это цена. Возвращение стоило памяти. Может, не всей – но той, что ближе всего к сердцу.

Он долго сидел так, не замечая холода. Вода шептала рядом – будто чужой голос, повторяя за ним безмолвное:

«Живой. Но не целый.»

Леонард сел, обняв колени, сжавшись, будто мог снова спрятаться внутри себя. Сердце глухо билось – не в груди, а внутри всего мира, как в стенах старого дома перед обрушением.

Дышать стало труднее. Не от холода – от приближающегося. Что-то медленно надвигалось, как волна, как память, которую невозможно удержать.

И вдруг – вспышка.

Огненный зал. Потолок, дышащий жаром. И лорд Хелион, возвышающийся, но усталый. Лицо не из пламени – из боли. Он смотрит на Леонарда, как на сына, которого не может спасти.

Следующая вспышка – Элиса. Её плащ развевается, волосы растрёпаны ветром портала. Она бежит, поворачивается, кричит, но слов не слышно. Только свет. И взрывная тревога – как раскат грома в голове.

Портал. Он трещит, как стекло под молотом. Трещины бегут по ткани мира, звенят до боли в зубах. Магия вырывается, сверкает – и умирает.

Пауза. И ужас.

Тень. Не форма. Не существо. Пожиратель Меток. Как развернувшаяся пасть тьмы – не во плоти, а в мыслях, в памяти.

Он не смотрел – он касался изнутри. И это было хуже боли.

Обрыв. Селеста – кричащая, с заклинанием в каждой руке. Кайлен – заслоняющий собой проход, будто знал, что не вернётся. И – Люнетта, крохотная, почти нелепая, но бегущая, вся в решимости, цепляясь за надежду.

Он помнил, как жар разорвал его изнутри. Как что-то оборвалось. Как будто ткань мира сжалась, скомкалась – и вытолкнула его, будто лишнюю часть.

И затем – тьма.

Леонард долго сидел, уткнувшись лбом в колени, сжав в ладони крошечную лошадку. Маленький кусочек прошлого, который остался с ним, когда всё остальное – сгорело.

Медленно, почти нехотя, он поднял голову. Мир плыл перед глазами – чужой, хмурый, холодный. Берег блестел влажным песком, а река уходила вдаль, будто намекая:

«Иди – или останься навсегда.»

Он выдохнул. Глубоко. Рвано. И впервые после возвращения понял, что дышит.

Он поставил руки в песок и, дрожа, встал на колени. Ноги подогнулись, снова дрожь – но он поднялся. Шатаясь, как после тяжёлой лихорадки, но – стоял.

Огонь в руке ещё тлел. Метка не угасла. Она жгла, но уже не как рана – а как напоминание.

Он посмотрел на лес, на изломанный горизонт, на неизвестное небо – чужое, но не враждебное. Он был жив. Больше, чем тело. Меньше, чем память. Но жив.

Он не знал, где он. Не знал, кто жив, кто ещё остался. Но знал – почему он здесь.

«Я не остался там, чтобы просто умереть.»

Он не помнил имени сестры, но помнил её смех. Не знал, куда ушла Элиса, – но помнил её взгляд в тот последний миг.

Он не один. Даже здесь.

Леонард сжал кулаки. Лошадка исчезла в руке, как часть сердца.