Тайна парижской крови. Дневник Жерара Деверо

Арам Андреасян

Тайна парижской крови. Дневник Жерара Деверо

Глава 1. Умы, отточенные как лезвия

Осень 1872 года одела Париж в золото и багрянец. Воздух, еще теплый от уходящего лета, был пропитан сладковатым душком перезрелых каштанов, угольным дымом и тревожным запахом перемен. Город, зализывающий раны после войны и кровавой Коммуны, напоминал раненого зверя – прекрасного и опасного. В этот хаос и прибыл Райт Халман. Молодой американец из Сент-Луиса, чей ум, холодный и проницательный, жаждал не богемных утех, а структуры и порядка. Он приехал изучать право в Сорбонне, веря, что французская юридическая мысль, как алмаз, отточит его стратегическое мышление.

Райт был не по годам серьезен. Его пронзительные серые глаза, казалось, видели не людей, а схемы, слабые места в аргументации, изъяны в логике. Он держался в стороне от бурной жизни Латинского квартала, пока однажды в университетской библиотеке не стал свидетелем спора. Молодой человек с живыми, почти черными глазами и шапкой непокорных кудрей с жаром, достойным трибуны, доказывал что-то библиотекарю, цитируя на безупречном французском труды Чезаре Беккариа.

– Mes excuses, monsieur, но вы не правы! – голос итальянца звенел, как сталь. – Беккариа говорил не о мягкости, а о неотвратимости наказания! Разница фундаментальна! Это не философия всепрощения, это математика справедливости!

Библиотекарь, покраснев, что-то пробормотал и ретировался. Итальянец повернулся и встретился взглядом с Райтом. В его взгляде читалось не смущение, а озорное торжество.

– Кажется, я заставил его перечитать «О преступлениях и наказаниях», – улыбнулся он, и его лицо сразу преобразилось, став удивительно открытым.

– Эффективный метод обучения, – сухо заметил Райт. – Хотя и несколько экстремальный.

– О! А вы кто? Сторонник экстремальных методов или строгого следования правилам? – парировал итальянец, с любопытством разглядывая американца.

Так начался их разговор. Сильвано Боргезе, выходец из богатой семьи тосканских торговцев шелком, был полной противоположностью Райта – импульсивный, страстный, дышащий жизнью полной грудью. Их умы, столь разные, идеально сцеплялись, как шестеренки сложного механизма. Страсть и интуиция Сильвано дополняли холодную логику Райта, а аналитический склад ума американца стал якорем для пылкого итальянца. Они стали не просто друзьями. Они стали братьями по разуму.

Глава 2. Кровавая записка и тень хаоса

Однажды холодным ноябрьским вечером, когда дождь барабанил в ставни комнаты Райта на Монмартре, превращая улицы в черные блестящие ленты, в дверь постучали. Стук был невнятным, прерывистым, больше похожим на царапанье обессиленного животного.

Райт открыл и едва узнал Сильвано. Тот был бледен как полотно, его изящные пальцы, обычно столь живые в разговоре, были испачканы грязью и сведены судорогой. В них он сжимал клочок бумаги.

– Mio Dio… Райт… – его голос был хриплым шепотом, губы не слушались. – Они… они… мои родители… в Ливорно…

Он рухнул на стул, беззвучно рыдая, его плечи тряслись. Райт молча поднял выпавшую из его рук записку. Бумага была порвана с одного края, будто ее вырвали из чьих-то рук. На ней, корявым, торопливым почерком, было нацарапано: «Il debito è estinto. Sangue per onore. Corleonesi. Fine.» («Долг погашен. Кровь за честь. Корлеонези. Конец.»). Слово «Corleonesi» было залито темно-коричневым, почти черным пятном, от которого шел слабый медный запах. Райт понял, что это кровь.

– Курьер… нанятый соседом… – выдавил Сильвано. – Дом… они в своем же доме… Оба… – Он поднял на Райта глаза, полые от ужаса. – За что, Райт? Отец был строг, но честен! Мать… Dio, mia madre…

Райт не стал говорить пустых слов утешения. Его ум, воспитанный на статьях и параграфах, уже начал работу. Преступление – это уравнение. Есть следствие. Нужно найти причину. Он молча налил другу бренди, заставил того выпить, и повел в префектуру.

Парижская полиция 1872 года была перегружена поимкой бывших коммунаров и политическими интригами. Чиновник в мундире с засаленными рукавами выслушал их с откровенной скукой.

– Убийство итальянцев в Италии? – переспросил он, щурясь. – Mon cher, это дело рук карбонариев или какой-нибудь семейной ссоры. Ливорно – это не Париж. У нас тут свои проблемы. Обратитесь к королю Виктору Эммануилу.

– Но эта записка! Угроза! Кровь! – страстно воскликнул Сильвано.

– «Корлеонези»? – чиновник усмехнулся. – Это как сказать «Смит» в Сицилии. Ни о чем не говорит. Простите, больше ничем помочь не могу.

Отчаяние в глазах Сильвано сменилось стальной решимостью. Он выпрямился и посмотрел на Райта.

– Я найду этого человека. Один, если придется. Я буду рыть землю руками, но найду.

– Ты не один, – тихо, но с такой незыблемой уверенностью сказал Райт, что Сильвано невольно выдохнул. – Уравнение имеет решение. Мы его найдем.

Глава 3. Игра в тени и шепот прошлого

Их расследование началось в туманных, пропитанных враждебностью улицах Парижа. Город, восстанавливавшийся после осады, был полон шрамов. Следы пуль на стенах, заложенные кирпичом окна – все напоминало о недавней резне. Воздух был густ от угольной пыли, запаха мокрого камня и невысказанных подозрений.

Райт выстраивал стратегию, как сложную судебную речь: нужно опросить итальянских эмигрантов, узнать о делах семьи Боргезе, найти финансовые или личные мотивы. Сильвано, с его знанием языка и связями, добывал информацию. Он был лицом их дуэта, в то время как Райт оставался мозгом, анализирующим каждую деталь.

Их поиски привели их в зловонное сердце итальянской диаспоры – в лабиринт узких переулков вокруг площади Бастилии. В таверне «У Сицилийского льва» с закопченными потолками пахло чесноком, дешевым вином и страхом. Люди отводили взгляд, бормотали «non so» и спешно удалялись, едва заслышав фамилию «Корлеонези». Страх был осязаем.

Лишь после того, как Сильвано, дрожа от ярости, поставил на стол старого трактирщика все свои деньги, а Райт холодно и методично заявил: «Молчание делает вас соучастником. Убийство – это международное преступление. Французское правосудие не дремлет», – один из завсегдатаев, тщедушный человечек по имени Луиджи, сломался.

– Silenzio! Ради Бога, тише! – прошипел он, озираясь. – Слушайте быстро. С вашей семьей был связан Калоджеро. Калоджеро Корлеонези. Un avvoltoio – стервятник. Он был должен вашим родителям большую сумму за шелк. Но вместо денег… он пытался шантажировать вашего отца. Говорил, что знает о его «старых грехах», о чем-то, связанном с революцией сорок восьмого года.

Сильвано побледнел: «Отец никогда не говорил…»

– Ваш отец гордо выгнал его! – продолжал Луиджи. – А Калоджеро… он был в долгах у неаполитанцев, у каморристи. Очень опасных людей. Слухи говорят, что он сбежал. В Америку. Считалось, что его убили кредиторы. Но, видимо, нет… Он нашел способ расплатиться. Ваша семья стала его платой.

Райт замер. Ледяная игла прошлась по его спине. – Америка? – переспросил он, и его голос прозвучал неестественно громко. – Год назад? Вы уверены? – Si, si. Год, может полтора. Почему?

В памяти Райта всплыл кошмарный образ: чудовищный пожар в Сент-Луисе, уничтоживший складской квартал. Погибли люди. Шептались, что это была расправа мафиози из-за долгов. И главным подозреваемым был некий итальянец по кличке «Калò» – коротко, зловеще. Полиция ничего не доказала.

– Dio mio… – прошептал Сильвано, видя лицо друга. – Что такое, Райт?

– Ничего, – соврал Райт, впервые за все время. Ледяной ужас сковал его. Это было не просто убийство. Это была паутина, и одна ее нить тянулась прямиком в его собственное прошлое.

Глава 4. Паутина ловушек и шепот угроз

Через два дня на пороге их квартирки появился мальчишка-посыльный с письмом. Конверт был хорошего качества, но адрес был нацарапан неровным, уклончивым почерком.

«Сильвано Боргезе. Знаю о твоем поиске. Твоё рвение трогательно. Приходи сегодня в полночь на мост Мари. Приди один. Узнаешь правду о чести своего отца. Скажешь стражам у реки: «От Кало».»

Сердце Сильвано забилось чаще. «Правда об отце» – эти слова ударили ему прямо в душу. – Это он! Это шанс! – воскликнул он, зажимая записку в кулаке.

Райт взял конверт, поднес к керосиновой лампе, потер бумагу между пальцами. – Ловушка, – отрезал он. – Бумага дешевая, чернила – самые простые. Пишущий не хотел себя выдавать. Фраза «стражи у реки» – явный пароль для своих. Он знает, что ты не один. Он проверяет нас.

– Мне все равно! – страстно возразил Сильвано. – Он говорит об отце! Я должен знать!

– Мы пойдем, – поправил его Райт, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Но не в ловушку, а в засаду. Нашу засаду.

Полночь. Мост Мари тонул в холодном, колючем тумане, поднимавшемся с Сены. Фонари едва разгоняли мрак, превращая прохожих в зыбкие тени. Сильвано, закутавшись в плащ, стоял в условленном месте. Райт, как и договорились, укрылся в глубине арки на набережной, откуда был виден весь мост.

Из тумана возникла высокая худая фигура в поношенном сюртуке. – Боргезе? – сипло спросил незнакомец. – Я. Что ты знаешь о моем отце? – Знаю, что ты ищешь не там, где надо. Калоджеро далеко. Он стал могущественным человеком. Его люди – повсюду. Он сказал передать: твой отец был… – незнакомец сделал паузу, наслаждаясь моментом, – трусом. Он запятнал свое имя.

В этот момент Райт, обладавший острым зрением, заметил, как с другого конца моста на них быстрым, уверенным шагом движутся две тени. Ловушка захлопывалась.

– Сильвано, назад! – крикнул Райт, выскакивая из укрытия и сбивая с ног незнакомца мощным толчком плеча.

Началась свалка. Послышались свистки полицейских. Нападавшие и незнакомец растворились в тумане так же быстро, как и появились. Сильвано и Райт, отбиваясь, бросились в противоположную сторону, скрываясь в лабиринте темных переулков.

На следующий день в их дверь просунули еще одну записку. Всего одно слово, вырезанное ножом на клочке бумаги: «Prossimo. L'americano.» («Следующий. Американец.»)

Райт понял. Это была не просто месть. Это была игра в кошки-мышки. Калоджеро знал о нем. Знает о его прошлом. Он методично разделял их, сея страх, натравливая одного на другого.

Глава 5. Лик врага и призрак огня

Их следующим шагом был визит в архив префектуры. Райт, используя все свое красноречие, ссылаясь на изучение судебной практики и «сравнительный анализ методов расследования», смог добиться доступа к делам о несчастных случаях и пожарах за последний год. Он искал почерк «Калò».

И он нашел. Запись о пожаре в порту, три месяца назад. Сгорел склад с импортным товаром. Владелец, неаполитанец по имени Джузеппе Риччи, был найден мертвым за несколько дней до возгорания – официально, падение с лестницы. Но в акте вскрытия была крошечная, едва заметная приписка: «на шее обнаружены следы, похожие на повреждения от веревки или тонкого троса». Дело было закрыто за отсутствием состава преступления.

Следующая жертва «Калò» была здесь, в Париже.

Они разыскали вдову Риччи, Анну, проживавшую в сырой комнатенке на окраине. Женщина с глазами, потухшими от горя, сначала отказывалась говорить, крепко сжимая в руках распятие.

– Signora, – тихо сказал Сильвано, опускаясь перед ней на колени. – Per favore. Моих родителей тоже убили. Я понимаю вашу боль. Помогите нам остановить этого человека.

– Он придет и за мной… – прошептала она. – Он не придет, – холодно и уверенно заявил Райт. – Мы придем за ним. И ему будет не до вас. Опишите его.

Его тон, голос юриста, не допускающий возражений, подействовал. Женщина сломалась.

– Он пришел к нам… высокий, с лицом, изъеденным оспой, – выдохнула она, глядя в пустоту. – И глаза… Dio, глаза как у мертвой рыбы, стеклянные, ничего не выражающие. Он говорил тихо, почти ласково. Спрашивал про деньги. Мой Джузеппе плакал, умолял… А этот человек… он улыбнулся. И сказал: «Не плачь. Твой долг будет погашен. Кровью и честью». Те же слова… – она посмотрела на записку в руке у Сильвано.

Райт собрал воедино все детали: почерк в записках (нервный, с резкими углами), манеру нападения (наемники, не прямолинейная атака), методы устрашения (психологическое давление, игра). Он понял, что имеет дело не с безумным мстителем, а с расчетливым, безжалостным стратегом, таким же, как он сам, но лишенным всяких моральных ограничений.

Калоджеро не просто скрывался – он строил свою империю страха, и семья Сильвано была для него лишь досадным старым долгом, который он решил инкассировать самым жестоким образом.

Глава 6. Финал в тумане и цена правды

Они поняли, что ждать следующего хода нельзя. Нужно было заставить Калоджеро совершить ошибку, выманить его из тени. Райт разработал хитроумный план. Через связи Сильвано в диаспоре был пущен слух, что у молодого Боргезе есть компрометирующие документы на Калоджеро – старые бухгалтерские книги отца с пометками о долгах, – спрятанные в сейфе банка на бульваре Осман. И что завтра, ровно в полдень, он заберет их и отнесет прямиком в префектуру.

Они заняли позицию в маленьком кафе напротив банка. Дождь лил как из ведра, превращая бульвар в бурную реку грязи и промокших газет. Прошел час. Два. Сильвано нервно теребил стакан с остывшим кофе.

– Он не появится. Он почуял ловушку.

– Нет, – не отрывая взгляда от улицы, ответил Райт. – Он слишком расчетлив. Он не может позволить, чтобы эти документы, даже мифические, увидели свет. Он придет. Лично. Чтобы убедиться.

И тут Райт заметил его. Высокий мужчина в длинном плаще и цилиндре, низко надвинутом на глаза. Он стоял под крышей другого здания, не смотря на банк, а изучая окна домов напротив, выискивая засаду. Его движения были выверены, экономичны, профессиональны. Это был не наемник. Это был хозяин.

– Он здесь, – тихо сказал Райт. – Смотри. Напротив булочной. Цилиндр.

Сердце Сильвано заколотилось. Ненависть затуманила его глаза. Он рванулся было к выходу, но Райт схватил его за руку.

– План, Сильвано! Придерживаемся плана! Я иду справа, ты слева. Отрезаем путь к отступлению в переулок.

Они вышли на улицу, разделившись. Увидев Сильвано, идущего прямо на него, мужчина резко обернулся. На мгновение под полями цилиндра мелькнуло лицо, изрытое оспинами, и те самые холодные, мертвые глаза. В его взгляде не было страха – лишь презрительная усмешка.

– Il cucciolo. Щенок, – просипел он. – Решил нанести визит вежливости?

– Где правда о моем отце, bastardo? – крикнул Сильвано, его голос дрожал от ярости.

– Правда? – Калоджеро усмехнулся. – Правда в том, что он был дурак. Как и ты.

Он резко рванулся в сторону, в узкий проулок, но на выходе из него его уже ждал Райт с тяжелой тростью в руках. Тупик. Стены высокие, мокрые. Пути к отступлению не было.

Калоджеро замедлил шаг. Он окинул Райта оценивающим взглядом. —Американский щенок. Умный. Я слышал о тебе. Следователь. Жаль. Умные живут недолго. Особенно те, кто лезет не в свое дело.

В его руке блеснуло лезвие длинной, тонкой бритвы. Но он не учел слепой ярости Сильвано. С криком, в котором смешались вся боль, горе и ненависть, итальянец набросился на него сбоку. Они с грохотом рухнули в липкую, холодную грязь. Последнее, что увидел Райт, прежде чем броситься на помощь, – это пустой, безразличный взгляд Калоджеро, даже в момент падения пытавшегося подставить лезвие под горло Сильвано.

Завязалась короткая, жестокая и молчаливая борьба под аккомпанемент ливня. Это была не дуэль, а звериная схватка. Блестела сталь, слышались хриплые вздохи, чавкала грязь. Райт пытался прицельно ударить тростью, но мешались тела. В итоге все решил случай: отчаянный рывок Сильвано, скользкая мостовая, точный удар Райта по руке с бритвой. Раздался глухой звук, странный хруст и тихий, обреченный выдох. Тело Калоджеро обмякло и затихло.

Они стояли над ним, тяжело дыша, обрызганные грязью и не понимая, что произошло. Сильвано с ужасом смотрел на свои руки. Калоджеро лежал неподвижно, его стеклянные глаза уставились в парижское небо, не видя ничего. Из-под тела медленно расползалось темное, почти черное пятно, смешиваясь с дождевой водой.

Райт похолодел. Закон, кодексы, параграфы – все это осталось там, в лекционных залах. Здесь, в вонючем тупике, под проливным дождем, правосудие свершилось по законам куда более древним и жестоким. Они не были судьями. Они стали палачами.

Они не дождались полиции. Не сказали ни слова. Они просто скрылись, растворившись в сером, безразличном Париже, оставив за спиной тело человека, который был и жертвой, и монстром, порожденным этим жестоким веком.

Их дружба прошла через огонь и кровь и закалилась в стали. Они выиграли свою битву, но Парижская осень навсегда окрасилась для них в цвет запекшейся крови и промозглого тумана. Они нашли ответ, но он принес не покой, а вечную тревогу. Некоторые раны не заживают, некоторые тени никогда не исчезают, а цена правды иногда оказывается выше, чем сама истина. Они унесли с собой не только память о случившемся, но и тяжелое знание: линия между правосудием и местью, между законом и произволом – тоньше лезвия бритвы.

Глава 7. Тишина после бури

Квартира Райта Халмана находилась на четвертом, самом верхнем этаже одного из тех старых домов на Монмартре, что цеплялись за холм, словно упрямые моллюски. Подъем по скрипучей, почти вертикальной деревянной лестнице был испытанием даже для самого выносливого почтальона. Дверь в его жилище была узкой, неприметной, выкрашенной в темно-коричневый цвет, который сливался с тенями на площадке.

Но внутри… внутри была крепость ума.

Комната была невелика, с низким потолком, который поддерживала массивная темная балка. Узкое окно-«жабья пасть» выходило не на оживленную улицу, а в тихий, глубокий колодец двора-колодца, где целый день царил полумрак, а звуки города доносились приглушенно, как из другого мира. Это отсутствие внешнего света Райт компенсировал внутренним.

Всю правую стену занимали стеллажи, доверху забитые книгами в потрепанных кожаных переплетах. Пахло здесь старыми фолиантами, сургучом и слабым, но стойким ароматом хорошего кофе, который он варил на маленькой спиртовой горелке. Напротив окна стояла узкая, почти монашеская кровать, застеленная темным шерстяным одеялом. Посередине комнаты – тяжелый дубовый стол, заваленный кипами бумаг, стопками юридических кодексов, чернильницей с массивной медной крышкой и пресс-папье в виде совы.

Именно за этим столом, в глубокой ночи, Райт пытался писать письмо. За окном, в черном квадрате двора, барабанил осенний ливень. Единственным источником света была толстая восковая свеча в медном подсвечнике. Пламя колыхалось от сквозняков, заставляя плясать гигантские, искаженные тени книжных корешков по стенам. Свет выхватывал из мрака напряженное лицо Райта, острый профиль, сосредоточенные глаза.

Перо скрипело по плотной бумаге.

«Дорогой отец,

полагаю, мое молчание могло вас обеспокоить. Учеба в Сорбонне требует всей концентрации. Французская юридическая мысль, как я и предполагал, является идеальным точильным камнем для ума. Она оттачивает не только знание законов, но и понимание самой природы человека, его слабостей и пороков…»

Он замер, перо застыло в воздухе. Какие пороки? Те, что оставляют на полу в грязном переулке темное, растекающееся пятно? Он видел это пятно каждый раз, когда закрывал глаза. Слышал тот странный, влажный хруст.

Райт с силой провел рукой по лицу, смахнув невидимую паутину усталости. Он разорвал лист, смял его и швырнул в камин, где уже тлело несколько таких же неудачных попыток. Он не мог лгать. Но и правду написать был не в силах. Между ним и его прежней жизнью в Сент-Луисе выросла стена, сложенная из парижского тумана, лжи и одного мертвого тела.

Он взял новый лист. Написал только одно: «Все в порядке. Ваш Райт». Запечатал сургучом, не ставя печати. Этого будет достаточно. Краткость – сестра не только таланта, но и вынужденной скрытности.

Дверь тихо скрипнула. На пороге стоял Сильвано. Он выглядел на десять лет старше. Его обычно живые, горячие глаза были потухшими, темные круги под ними говорили о бессонных ночах. Он молча прошел к камину и протянул к огню закоченевшие пальцы.

– Он снится мне, – тихо, почти шепотом, произнес Сильвано, не глядя на Райта. – Он не кричит, не угрожает. Он просто стоит и смотрит своими стеклянными глазами. И шепчет: «Щенок. А где же твоя правда? Ты так ее жаждал. Она сделала тебя свободнее?»

Райт молчал. Что можно было сказать? Любые слова утешения были бы ложью. Они перешли черту, и обратной дороги не было.

– Я должен уехать, Райт, – Сильвано повернулся к нему, и в его взгляде читалась решимость, замешанная на отчаянии. – В Ливорно. Узнать… узнать ту правду, которую он так любезно пообещал. О отце. О том, что он скрывал.

– Это опасно. Его люди…

– Его люди теперь ищут нас, – перебил Сильвано. – Здесь мы как на ладони. В Италии у меня еще остались родственники, друзья детства. Я смогу затеряться. А ты… – он сделал паузу, – ты должен остаться. Вернуться к учебе. Жить своей жизнью.

– У нас одна жизнь на двоих теперь, – мрачно констатировал Райт. – Ты это знаешь.

Они смотрели друг на друга в мерцающем свете свечи, два брата, связанные не кровью, а кровавой тайной. Шум дождя за окном был единственным звуком, заполнявшим тяжелое молчание.

Глава 8. Библиотека тихих ужасов

После отъезда Сильвано (уехал он на рассвете, в простой крестьянской повозке, под чужим именем) Париж для Райта померк еще больше. Он пытался вернуться к прежней жизни, к лекциям, к книгам. Его убежищем, как и прежде, стала библиотека Сорбонны.

Это был храм знания, пахнущий пылью веков и старой кожей. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, длинные дубовые столы были испещрены поколениями студентов, сюда не доносился гул города. Царила торжественная, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц, скрипом перьев и тихими шагами библиотекарей.

Райт сидел на своем привычном месте, в дальнем углу, заваленный фолиантами по римскому праву. Но слова расплывались перед глазами, превращаясь в знакомые, уродливые почерки угрозных записок.

«Prossimo. L'americano.»

Он почувствовал на себе чей-то взгляд. Тяжелый, изучающий. Райт медленно поднял голову.

За соседним столом сидела девушка. Необычная. Она была погружена в чтение старого подшитого тома газет, но ее поза была неестественно напряженной. Темные волосы, собранные в строгую, но небрежную косу, открывали бледный, тонкий профиль. На ней было простое, темно-синее, почти черное платье без каких-либо украшений, что резко контрастировало с нарядными туалетами других посетительниц. Она не была похожа на студентку. В ее движениях, в том, как она листала страницы – быстро, жадно, – была какая-то голодная, хищная грация.

И она время от времени бросала на него быстрые, острые взгляды. Не любопытные, а оценивающие. Как часовой оценивает потенциальную угрозу.

Райт снова сделал вид, что погружен в книгу. Через несколько минут он поднял глаза снова – и поймал ее взгляд. Она не отвела глаза. Ее глаза были темными, почти черными, и в них читался не страх, а холодный, безжалостный интеллект. Она молча смотрела на него несколько секунд, затем ее взгляд скользнул в сторону, к книге в его руках – «Десять книг о кодексе Юстиниана» – и на его лицо вернулась тень едва уловимой усмешки. Она словно знала, что он не в силах воспринимать текст.

Потом она резко встала, бесшумно собрала свои бумаги и вышла из зала, не оглянувшись. От нее осталось лишь легкое облачко аромата – не духи, а запах дождя, влажной шерсти и чего-то горького, лекарственного.

Райт больше не мог читать. Кто она? Почему следила за ним? Связана ли с Калоджеро? Вопросы звенели в его голове громче, чем тишина библиотеки. Враги окружали его, принимая новые, неизвестные формы.

Глава 9. Незнакомка в тумане

Прошла неделя. От Сильвано не было ни единого письма. Каждое утро Райт заходил в контору дилижансов на улице Лафитт, надеясь на весточку, и каждый раз возвращался ни с чем. Тревога разъедала его изнутри, как кислота.

Он возвращался домой поздно вечером. Туман с Сены уже заползал в переулки Монмартра, превращая их в лабиринт из грязных стен и бледных, расплывчатых фонарей. Воздух был холодным и сырым, пропитанным запахом жареных каштанов, конского навоза и нечистот, стекавших по сточным канавам. Где-то вдалеке слышался пьяный спор, лай собаки, скрип колес по булыжнику.

Райт уже подходил к своему дому, когда из подворотни, такой же темной и глубокой, как та, где нашли свой конец Калоджеро, на него вышла та самая девушка из библиотеки.