Дневник Жерара Деверо

Арам Андреасян

Дневник Жерара Деверо

Глава 1. Умы, отточенные как лезвия

Осень 1872 года одела Париж в золото и багрянец. Воздух, еще теплый от уходящего лета, был пропитан сладковатым душком перезрелых каштанов, угольным дымом и тревожным запахом перемен. Город, зализывающий раны после войны и кровавой Коммуны, напоминал раненого зверя – прекрасного и опасного. В этот хаос и прибыл Райт Халман. Молодой американец из Сент-Луиса, чей ум, холодный и проницательный, жаждал не богемных утех, а структуры и порядка. Он приехал изучать право в Сорбонне, веря, что французская юридическая мысль, как алмаз, отточит его стратегическое мышление.

Райт был не по годам серьезен. Его пронзительные серые глаза, казалось, видели не людей, а схемы, слабые места в аргументации, изъяны в логике. Он держался в стороне от бурной жизни Латинского квартала, пока однажды в университетской библиотеке не стал свидетелем спора. Молодой человек с живыми, почти черными глазами и шапкой непокорных кудрей с жаром, достойным трибуны, доказывал что-то библиотекарю, цитируя на безупречном французском труды Чезаре Беккариа.

– Mes excuses, monsieur, но вы не правы! – голос итальянца звенел, как сталь. – Беккариа говорил не о мягкости, а о неотвратимости наказания! Разница фундаментальна! Это не философия всепрощения, это математика справедливости!

Библиотекарь, покраснев, что-то пробормотал и ретировался. Итальянец повернулся и встретился взглядом с Райтом. В его взгляде читалось не смущение, а озорное торжество.

– Кажется, я заставил его перечитать «О преступлениях и наказаниях», – улыбнулся он, и его лицо сразу преобразилось, став удивительно открытым.

– Эффективный метод обучения, – сухо заметил Райт. – Хотя и несколько экстремальный.

– О! А вы кто? Сторонник экстремальных методов или строгого следования правилам? – парировал итальянец, с любопытством разглядывая американца.

Так начался их разговор. Сильвано Боргезе, выходец из богатой семьи тосканских торговцев шелком, был полной противоположностью Райта – импульсивный, страстный, дышащий жизнью полной грудью. Их умы, столь разные, идеально сцеплялись, как шестеренки сложного механизма. Страсть и интуиция Сильвано дополняли холодную логику Райта, а аналитический склад ума американца стал якорем для пылкого итальянца. Они стали не просто друзьями. Они стали братьями по разуму.

Глава 2. Кровавая записка и тень хаоса

Однажды холодным ноябрьским вечером, когда дождь барабанил в ставни комнаты Райта на Монмартре, превращая улицы в черные блестящие ленты, в дверь постучали. Стук был невнятным, прерывистым, больше похожим на царапанье обессиленного животного.

Райт открыл и едва узнал Сильвано. Тот был бледен как полотно, его изящные пальцы, обычно столь живые в разговоре, были испачканы грязью и сведены судорогой. В них он сжимал клочок бумаги.

– Mio Dio… Райт… – его голос был хриплым шепотом, губы не слушались. – Они… они… мои родители… в Ливорно…

Он рухнул на стул, беззвучно рыдая, его плечи тряслись. Райт молча поднял выпавшую из его рук записку. Бумага была порвана с одного края, будто ее вырвали из чьих-то рук. На ней, корявым, торопливым почерком, было нацарапано: «Il debito è estinto. Sangue per onore. Corleonesi. Fine.» («Долг погашен. Кровь за честь. Корлеонези. Конец.»). Слово «Corleonesi» было залито темно-коричневым, почти черным пятном, от которого шел слабый медный запах. Райт понял, что это кровь.

– Курьер… нанятый соседом… – выдавил Сильвано. – Дом… они в своем же доме… Оба… – Он поднял на Райта глаза, полые от ужаса. – За что, Райт? Отец был строг, но честен! Мать… Dio, mia madre…

Райт не стал говорить пустых слов утешения. Его ум, воспитанный на статьях и параграфах, уже начал работу. Преступление – это уравнение. Есть следствие. Нужно найти причину. Он молча налил другу бренди, заставил того выпить, и повел в префектуру.

Парижская полиция 1872 года была перегружена поимкой бывших коммунаров и политическими интригами. Чиновник в мундире с засаленными рукавами выслушал их с откровенной скукой.

– Убийство итальянцев в Италии? – переспросил он, щурясь. – Mon cher, это дело рук карбонариев или какой-нибудь семейной ссоры. Ливорно – это не Париж. У нас тут свои проблемы. Обратитесь к королю Виктору Эммануилу.

– Но эта записка! Угроза! Кровь! – страстно воскликнул Сильвано.

– «Корлеонези»? – чиновник усмехнулся. – Это как сказать «Смит» в Сицилии. Ни о чем не говорит. Простите, больше ничем помочь не могу.

Отчаяние в глазах Сильвано сменилось стальной решимостью. Он выпрямился и посмотрел на Райта.

– Я найду этого человека. Один, если придется. Я буду рыть землю руками, но найду.

– Ты не один, – тихо, но с такой незыблемой уверенностью сказал Райт, что Сильвано невольно выдохнул. – Уравнение имеет решение. Мы его найдем.

Глава 3. Игра в тени и шепот прошлого

Их расследование началось в туманных, пропитанных враждебностью улицах Парижа. Город, восстанавливавшийся после осады, был полон шрамов. Следы пуль на стенах, заложенные кирпичом окна – все напоминало о недавней резне. Воздух был густ от угольной пыли, запаха мокрого камня и невысказанных подозрений.

Райт выстраивал стратегию, как сложную судебную речь: нужно опросить итальянских эмигрантов, узнать о делах семьи Боргезе, найти финансовые или личные мотивы. Сильвано, с его знанием языка и связями, добывал информацию. Он был лицом их дуэта, в то время как Райт оставался мозгом, анализирующим каждую деталь.

Их поиски привели их в зловонное сердце итальянской диаспоры – в лабиринт узких переулков вокруг площади Бастилии. В таверне «У Сицилийского льва» с закопченными потолками пахло чесноком, дешевым вином и страхом. Люди отводили взгляд, бормотали «non so» и спешно удалялись, едва заслышав фамилию «Корлеонези». Страх был осязаем.

Лишь после того, как Сильвано, дрожа от ярости, поставил на стол старого трактирщика все свои деньги, а Райт холодно и методично заявил: «Молчание делает вас соучастником. Убийство – это международное преступление. Французское правосудие не дремлет», – один из завсегдатаев, тщедушный человечек по имени Луиджи, сломался.

– Silenzio! Ради Бога, тише! – прошипел он, озираясь. – Слушайте быстро. С вашей семьей был связан Калоджеро. Калоджеро Корлеонези. Un avvoltoio – стервятник. Он был должен вашим родителям большую сумму за шелк. Но вместо денег… он пытался шантажировать вашего отца. Говорил, что знает о его «старых грехах», о чем-то, связанном с революцией сорок восьмого года.

Сильвано побледнел: «Отец никогда не говорил…»

– Ваш отец гордо выгнал его! – продолжал Луиджи. – А Калоджеро… он был в долгах у неаполитанцев, у каморристи. Очень опасных людей. Слухи говорят, что он сбежал. В Америку. Считалось, что его убили кредиторы. Но, видимо, нет… Он нашел способ расплатиться. Ваша семья стала его платой.