История одной жизни

Аарон Аппельфельд

История одной жизни

© 1999, Aharon Appelfeld

© Е. Н. Карасева, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

Оформление обложки Виктории Манацковой

Введение

Эти страницы – отрывки памяти и созерцания. Наша память изменчива и избирательна, она порождает то, что хочет. И речь не о том, что она сохраняет только хорошее и приятное. Память, подобно снам, извлекает из густой материи событий отдельные детали, порой совсем незначительные, прячет их, а затем в определенный момент вновь выталкивает на поверхность. Как и сон, память старается придать событиям некий смысл.

С детства я чувствовал, что память – это живое, действующее хранилище, которое оживляет меня. Ребенком я часто представлял летние каникулы в деревне у дедушки с бабушкой. Я часами просиживал у окна и воображал эту поездку. Все, что я помнил с прежних каникул, снова являлось мне, но уже в более красочном виде.

Память и воображение часто живут под одной крышей. Но в те далекие годы они, казалось, соревновались друг с другом. Память была ощутимой, почти осязаемой, а у воображения были крылья. Память притягивала известное, а воображение уплывало к неведомому. Память всегда приносила мне негу и покой, а воображение мотало меня из стороны в сторону и в конце концов подавляло.

Потом я узнал, что есть люди, которые живут только воображением. Таков был мой дядя Герберт. Он унаследовал большое состояние, но из-за того, что жил в воображаемом мире, все быстро растратил и обеднел. Когда я познакомился с ним ближе, он уже был бедняком на попечении родственников, но даже в своей нищете не переставал витать в облаках. Его взгляд всегда был устремлен куда-то вдаль, и он говорил лишь о будущем, будто не существовало ни настоящего, ни прошлого.

Удивительно, насколько ясны далекие и смутные воспоминания детства, особенно те, что связаны с Карпатскими горами и широкими равнинами, простирающимися у их подножия. В последние годы, приезжая туда на каникулы, мы с семьей вбирали в себя эти горы и равнины с какой-то пугающей жадностью, словно родители знали, что это последние каникулы и что дальше жизнь станет адом.

Когда началась Вторая мировая война, мне было семь. Ход времени нарушился: больше не было ни лета, ни зимы, ни долгих поездок к дедушке и бабушке в деревню. Мы жили, втиснутые в тесную комнату. Какое-то время мы провели в гетто, а в конце осени нас изгнали и оттуда. Мы скитались несколько недель и в конце концов оказались в лагере. О побеге я расскажу, когда придет время.

На войне я не был собой. Я уподобился маленькому зверьку, живущему то в одной, то в другой норке. Мысли и чувства сжались до предела. Правда, иногда из глубин поднимался мучительный вопль: почему, за что я остался один? Но этот вопль растворялся в лесном тумане, и зверек снова укрывал меня своей шерсткой.

О войне я помню совсем немного, будто она не длилась целых шесть лет. Да, временами из густого тумана поднимается то согбенное тело, то почерневшая рука, то ботинок, от которого остались только клочья кожи. Эти образы, яркие, как огненные вспышки, быстро исчезают, словно не желая проявиться, и снова – лишь черная пустота, называемая войной. Это если говорить об осознанном. Но кожа, ноги, спина и колени помнят больше, чем голова. Если бы я умел извлекать воспоминания из них, меня бы захлестнуло.

Иногда мне удавалось прислушаться к своему телу, и я писал несколько глав, но и они – лишь фрагменты мрачной реальности, скрытой во мне.

После войны я провел несколько месяцев на итальянском побережье, потом пожил на югославском. Это были месяцы чудного забвения. Вода, солнце и песок ласкали нас до позднего вечера, а по ночам мы сидели у костра, жарили рыбу и пили кофе. По пляжам тогда бродили люди, которым удалось пережить войну: всякого рода музыканты, фокусники, оперные певцы, предсказатели, контрабандисты и воры, а среди них дети-артисты лет шести-семи, которых жадные до наживы импресарио взяли под опеку и таскали с места на место. Они выступали каждую ночь, а иногда и по два раза. Забвение вырыло в нас глубокие катакомбы, которые мы затем привезли с собой в Израиль.

Когда мы туда приехали, забвение уже прочно окопалось в наших душах. В этом смысле Израиль стал своего рода продолжением Италии. Забвение нашло здесь плодородную почву. Идеология тех лет также способствовала тому, что мы замкнулись в себе, но приказ замкнуться пришел не из внешнего мира. Временами из катакомб просачивались образы войны и предъявляли свои права. Однако у них не хватало силы поколебать столпы забвения и волю к жизни. А жизнь тогда говорила: забудь, растворись. Кибуцы[1] и всевозможные фермы были отличными теплицами для взращивания забвения.

Много лет я жил будто в глубоком сне, а жизнь тем временем текла на поверхности. Я привык к сырым глубоким катакомбам. Да, я всегда боялся, что рано или поздно случится взрыв. Мне казалось, и не без причины, что силы тьмы, кишащие там, крепнут и однажды, когда им станет тесно, они вырвутся наружу. И действительно, иногда обвалы случались, но силы забвения возвращали все на места, и выход снова запирался на семь засовов.

Несколько лет я жил с разрывом между «здесь» и «там», между тем, что внутри, и тем, что снаружи. История этой борьбы отражена на этих страницах и простирается широким фронтом: память и забвение, ощущение хаоса и бессилия – с одной стороны, и стремление к жизни, имеющей смысл, – с другой. Это не книга, задающая вопросы и дающая на них ответы. Эти страницы – описание одной борьбы, если воспользоваться выражением Кафки, и в этой борьбе участвуют все части души: память о доме, о родителях, пастораль Карпатских гор, дедушка и бабушка и свет, со всех сторон струившийся тогда в мою душу. Потом – война, которая принесла разрушения и шрамы. И наконец, долгие годы в Израиле: работа на земле, язык, сомнения юности, университет и письмо.

Эта книга – не подведение итогов, а, если угодно, отчаянная попытка связать разные части моей жизни с корнем, из которого они произрастают. Пусть читатель не ищет на ее страницах стройного жизнеописания. Это кусочки жизни, увязнувшие в памяти, но все еще живые и пульсирующие. Многое кануло в небытие, многое пожрало забвение. А то, что осталось, поначалу кажется несущественным, и все же когда я складывал кусочек за кусочком, то почувствовал, что их объединяют не только годы, но и некий смысл.

1

В какой момент проснулась моя память? Иногда мне кажется, это случилось, когда мне было четыре и мы в первый раз поехали – мама, папа и я – на отдых во влажные, темные карпатские леса. А иногда кажется, что память начинает прорастать во мне еще раньше, в комнате у двойного окна, украшенного бумажными цветами. Идет снег, и мягкие пушистые снежинки падают с неба, словно на парашютах. Они едва слышно шуршат. А я часами сижу и смотрю на это чудо, пока не сливаюсь с белым потоком и не засыпаю.

Более отчетливое мое воспоминание связано с одним словом, слишком длинным и трудным для произношения: Erdbeeren, что в переводе с немецкого значит «земляника». Весна. Мама стоит у открытого окна, я сижу на стуле рядом с ней, и вдруг из переулка сбоку появляется русинская[2] девочка, на ее голове – круглая широкая корзинка, полная земляники. «Erdbeeren!» – кричит мама. Этот крик адресован не девочке, а папе, который в тот момент был во дворе. Папа останавливает девочку, она снимает с головы корзину, они о чем-то говорят. Папа смеется, достает из кармана пальто купюру и протягивает девочке, а она отдает ему полную ягод корзину. Папа поднимается по лестнице и заходит в дом. Теперь можно рассмотреть поближе: корзина неглубокая, но весьма широкая, а земляника мелкая, красная и пахнет лесом. Мне тогда очень хотелось запустить руку в ягоды, зачерпнуть горсточку, но я знал, что нельзя, и сдержался. Мама, кажется, видела меня насквозь: она взяла горсть земляники, помыла и дала мне на тарелочке. Я так обрадовался, что даже дыхание перехватило.

Потом начинается настоящая церемония: мама посыпает сахарным песком мелкие ягоды, добавляет сметану и протягивает лакомство каждому из нас. Нет нужды просить добавку: мама сама добавляет и добавляет, и мы жадно едим, будто земляника вот-вот кончится. Но бояться нечего: корзина еще полна – даже если будем есть до самого утра, все равно еще останется. «Жаль, гостей нет», – говорит мама. Папа смеется тонким, заговорщическим смехом. На следующий день мы тоже съели по целой тарелке, но уже не жадно, а скорее лениво. Остатки земляники мама убрала в кладовку; я своими глазами наблюдал, как сияющая земляника серела и вяла, и это зрелище отравляло мне весь день. Но корзина, сплетенная из молодых веточек – простого хвороста, еще долго была у нас, и каждый раз, когда я ее видел, вспоминал, как она покоилась на голове русинской девочки, словно красная корона.

Более четкие воспоминания – прогулки вдоль реки, по тропинкам среди полей и по лужайкам. Иногда мы забирались на холм, сидели на вершине и смотрели вдаль. Мои родители любили не говорить, а слушать. Особенно мама. Когда она слушала, ее большие глаза еще шире распахивались, будто она хотела впитать в себя все, что было вокруг. Дома тоже чаще молчали, чем говорили. Из тех далеких дней в моей памяти не осталось никаких разговоров, только мамин взгляд. В нем было столько нежности ко мне, что я чувствую ее до сих пор.

* * *

Дом у нас был просторный, со множеством комнат. Один балкон выходил на улицу, другой – во внутренний двор. Длинные занавески доставали до самого паркета, и, когда горничная меняла их, запах крахмала разливался по всему дому. Но больше, чем занавески, мне нравился пол, а точнее, ковер. На его вытканных цветах я строил из кубиков улицы и дома, заселял их плюшевыми медведями и свинцовыми собаками. Ковер был плотный и мягкий, и я утопал в нем часами, воображая, что еду на поезде, пересекаю целые континенты и наконец бросаю якорь в бабушкиной деревне.

* * *

Мысль о том, что летом мы поедем в деревню, вызывала воспоминания о прошлой поездке, но образы словно виднелись в тумане, расплывчатые и больше похожие на сон. Одно слово все же осталось, и это – мистоме[3]. Странное и непонятное слово, бабушка все время его повторяла. Не раз я собирался спросить, что оно значит, но так и не спросил. Мы с мамой говорили на немецком. Иногда мне казалось, что маме неловко из-за речи бабушки и дедушки, она предпочла бы не слышать их языка. Однажды я все же набрался смелости и спросил:

– Как называется язык, на котором говорят бабушка и дедушка?

– Идиш, – прошептала мне мама на ухо.

День в деревне очень долог и простирается глубоко внутрь белой ночи. В деревне нет ковров, только рогожи. Даже в гостевой комнате была постелена рогожа. От прикосновения ноги она издает сухой шорох. Мама садится рядом со мной и режет арбуз. В деревне нет ресторанов и кинотеатров, мы сидим допоздна во дворе и провожаем долгий закат до полуночи. Я стараюсь не уснуть, но все равно засыпаю.

День здесь полон чудесных мелочей. Вот оркестр из трех цыган вдруг заходит во двор и принимается играть печальную мелодию на скрипках. Бабушка не удивляется, она хорошо их знает. От их мелодии мне становится все грустнее и хочется плакать. Мама приходит мне на помощь и просит цыган прекратить играть, но они не унимаются.

– Дайте помолиться! – кричит один из цыган и продолжает.

– Ребенку страшно, – просит мама.

– Чего бояться, мы ж не черти.

Наконец мама протягивает им купюру, и они умолкают. Один из цыган хочет подойти и успокоить меня, но мама меня закрывает.

Едва цыгане уходят со двора, как появляется трубочист, высокий человек, опутанный черными веревками, и сразу приступает к работе. Его лицо покрыто копотью, и рядом с дымоходом он выглядит как черт из сказок братьев Гримм, которые мне мама читает перед сном. Я хотел было поделиться с мамой этим секретом, но передумал.

Ближе к вечеру коровы возвращаются с пастбища. Мычание и пыль наполняют пространство тоской и грустью, но не волнуйтесь, еще немного – и начнется ежевечерняя церемония: варка варенья. Сливовое, сливовое с грушей, варенье из позднеспелой вишни – каждому варенью отведено свое время. Бабушка приносит из кухни большой медный чан и ставит на костер. Костер горит постоянно, еще с сумерек, и вот теперь на нем сияет этот медный чан. Варка варенья продолжается почти всю ночь. Бабушка пробует, добавляет специи и наконец дает мне мисочку теплого варенья. Угощение, которого я так ждал, в этот раз не приносит мне радости. Страх, что ночь кончится, на двор приедет колесница утра и мы вернемся в город, – этот страх, сделав тайный подкоп, атакует мое маленькое счастье. Я сжимаю мамину руку, целую ее, и снова целую, и наконец, опьяненный запахами, засыпаю на рогоже.

В деревне я с мамой. Папа остается заведовать делами в городе, и когда он вдруг приезжает, то кажется мне чужим. С мамой я гуляю по лугам, хожу на речку, точнее, на один из притоков реки Прут. Ослепительно-прозрачная вода течет медленно, и ступни утопают в мягком дне.

Летние дни тянутся бесконечно. Я умею считать до сорока, рисовать цветы и буквально через день-два уже смогу написать свое имя печатными буквами. Мама меня не оставляет ни на минуту. Мне так хорошо с ней, что даже секунда без нее печалит меня.

Иногда я ни с того ни с сего задаю ей вопросы о Боге или о том, как я родился. Маму смущают эти вопросы, мне кажется, она даже краснеет. Как-то раз она мне сказала: Бог на небе, и Он знает все. Этот ответ меня обрадовал, словно волшебный дар. Но в основном ее ответы краткие, будто вымученные. Когда я переспрашиваю, она все равно не отвечает подробнее.

Бабушка крупная и крепкая женщина. Ее руки занимают всю поверхность широкого деревянного стола. Она всегда рассказывает с вдохновением; видно, что подробности, которые она описывает, милы ее сердцу, говорит ли она об овощах в огороде или о саде позади коровника. Трудно поверить, что бабушка – мать моей мамы. Мама кажется ее слабой тенью. Бабушка не раз отчитывала ее за то, что та оставляет недоеденным суп или пирог. У бабушки обо всем свое мнение: как выращивать овощи в саду, когда собирать сливы, кто достойный человек, а кто злодей. Во всем, что касается детей, она еще более категорична. Детей надо укладывать спать до наступления темноты, а не в девять вечера. Мама же, напротив, не видит ничего страшного в том, что ребенок уснет на рогоже.

Бабушка не всегда настроена на решительные споры. Иногда она щурится, обмякает своим крупным телом и рассказывает маме о былых днях. Я не понимаю ничего из того, что она говорит, но все же мне приятно ее слушать. Когда она берет меня на руки, я чувствую себя слабеньким, как младенец.

Дедушка – высокий, худой и неразговорчивый. Ранним утром он уходит на молитву и возвращается к уже накрытому столу, на котором его ждут овощи, сыр и яйца. Дедушкино молчание распространяется на нас всех, он не смотрит на нас, а мы не смотрим на него. Но в пятницу вечером, в канун субботы, его лицо делается мягче. Бабушка гладит ему белую рубашку, и мы с ним идем в синагогу.

Дорога в синагогу долгая и полна чудес. Вот стоит лошадь, а рядом маленькая девочка, с меня ростом, – смотрит на нас. Неподалеку от них катается в траве жеребенок. Полное энергии создание лежит на спине и сучит ножками, будто его опрокинули, – я тоже иногда так барахтаюсь. Потом, чтобы показать всем, что его так просто не одолеть, жеребенок поднимается и крепко встает на ноги. Десятки глаз – других жеребят, овец и коз – с изумлением следят за ним, все рады, что он смог подняться.

Дедушка идет молча, но его молчание не пугает. Мы останавливаемся каждые несколько минут. На мгновение мне кажется, что дедушка хочет сказать мне, как называется тот или иной предмет: так обычно делает папа. Но я ошибаюсь. Дедушка продолжает молчать, а если и говорит, то я обычно ничего не понимаю. Хотя в этот раз он проронил несколько слов, которые я понял.

– Бог, – сказал он, – на небе, так что нам нечего бояться.

Жесты, которыми он сопроводил эти слова, были даже понятнее самих слов.

Дедушкина синагога маленькая и деревянная. При дневном свете она похожа на придорожную часовню, только длиннее, без крестов и алтарей для подношений. Вход низкий, дедушка нагибается, чтобы зайти, я иду за ним. Тут нас ждет чудо: множество золотистых свечей мерцают в двух ящиках с песком, источая свет и запах воска.

Молитва приглушенная, ее почти не слышно. Дедушка молится, закрыв глаза, и свет от свечей дрожит у него на лбу. Все погружены в молитву. Но не я. Я почему-то вспоминаю город, его улицы, мокрые после дождя. Летом дожди приходят внезапно, и папа таскает меня по узким переулкам от одной площади к другой. Папа не ходит в синагогу. Его восхищают природа, архитектура, церкви, капеллы, кофейни, в которых подают кофе в изящных чашечках.

Дедушка прерывает мои раздумья, наклоняется и показывает мне молитвенник – сидур. Листы его пожелтевшие, на них мерцают крупные черные буквы. Все движения здесь осторожные и тайные. Я не понимаю ничего. На мгновение мне кажется, что львы над арон-кодешем[4] вот-вот оживут и накинутся на меня. Молитва льется шепотом. Иногда возносится голос и ведет шепот за собой. Это дом Бога, люди приходят сюда, чтобы почувствовать Его. Один я не умею с Ним говорить. Если я научусь читать молитвенник, то тоже смогу познать Его чудеса и тайны, но пока надо спрятаться, чтобы Бог не узрел моей глупости.

Кантор читает и читает и во время чтения переступает с ноги на ногу, кланяется направо и налево. Он ближе всех к арон-кодешу и пытается достучаться до Бога. Остальные вслед за ним вздымают головы и подавляют свои желания в угоду желаниям Бога.

Вот уже погасли свечи в ящиках, люди сняли свои талиты[5], и какое же тихое изумление проявилось в их глазах – будто бы они вдруг поняли что-то, чего не понимали раньше.

Выход из синагоги длится вечность. Сначала выходят старики, а следом все остальные. Мне уже хочется наружу. Там чистый воздух и люди говорят друг с другом, а не с Богом.

Снова мы отправляемся в путь. Дедушка напевает молитву, но это другая молитва, не заученная. Небо полно звезд, их свет льется нам на голову. Дедушка говорит, что в синагогу спешат, а из синагоги идут неторопливо. Я не понимаю смысла этих слов, но вопроса не задаю. Я уже заметил: дедушка не любит, когда его расспрашивают и требуют объяснений. Каждый раз, когда я задавал вопрос, воцарялась долгая тишина, ответ приходил с опозданием и был краток. Сейчас мне уже все равно. Я тоже научился молчать и прислушиваться к тонким звукам, окружающим меня. В отличие от города, здесь таких звуков много; они тихие, хотя иногда из темноты прорывается резкий птичий крик.

Дорога занимает около часа; когда мы приближаемся к дому, нас встречает бабушка, тоже одетая во все белое. Мы с мамой в нашей обычной одежде. Кидуш[6] и трапеза – это наша тихая молитва, во время которой мы вчетвером готовимся приветствовать Бога.

Мама почему-то всегда недовольная за субботним столом. Иногда мне кажется, что раньше она умела говорить с Богом на Его языке, как бабушка и дедушка, но по какому-то недоразумению все позабыла. И теперь в канун субботы ее охватывает печаль.

После трапезы мы идем к реке. Дедушка и бабушка идут первыми, а мы за ними. Ночью приток кажется шире. Темнота уходит, и белесое небо простирается над нами.

Вода течет. Я опускаю руки и чувствую, как белый поток устремляется прямо мне в ладошку.

– Мама, – говорю я.

– Что, милый?

Слова, которыми я хотел описать свои ощущения, ускользнули от меня. Поэтому я просто сижу, широко раскрыв глаза, позволяя белой ночи вливаться в мое тело.

Молитва в пятницу вечером – это лишь подготовка к субботней молитве, длящейся долгие часы. Дедушка не отрывается от молитвенника, а я сижу рядом и смотрю, как Бог приходит и устраивается между львами над арон-кодешем. Я удивляюсь, почему дедушку не восхищает это чудо.

– Дедушка! – не выдерживаю я.

Дедушка прикладывает палец к губам и не дает ни о чем спросить. Спустя какое-то время два человека подходят к арон-кодешу, и Бог, сидевший промеж львов, исчезает. Исчезает так быстро, будто Его там и не было. Но людям и этого мало: они открывают арон-кодеш, и молитвы теперь льются прямо в него. Мне горько: такой торжественный момент, а я не умею молиться. Двое детей, мои ровесники, уже стоят как взрослые и молятся. Они уже умеют разговаривать с Богом, и только я немой. Эта немота все сильнее охватывает меня, и я вспоминаю городской парк, где часто сидел с папой. В этом парке нет чудес. Люди просто сидят на лавочках и молчат. «Они молчат, потому что не умеют молиться», – вдруг понимаю я, и эта мысль меня словно жалит. Ровно в это мгновение люди вытаскивают свиток Торы и поднимают на вытянутых руках. Все глаза устремляются на Тору, по моей спине пробегают мурашки.

Чтение Торы на маленькой биме[7] представляется мне тайной из тайн. Кажется, все люди вот-вот исчезнут и я останусь один, лицом к лицу с Богом, который живет в арон-кодеше. Четыре человека окружают Тору, говорят с ней, будто в этих свитках воплощен сам Бог. Я же сомневаюсь, что великий Бог может поместиться на такой маленькой биме.

Потом свиток скручивают и начинают петь с большим воодушевлением. Те четверо, что стояли около бимы, поют громче всех, будто хотят забыться. Когда пение кончается, Тору поднимают и возвращают в арон-кодеш. Его закрывают парохетом[8]. На мгновение мне кажется, что все это сон и, если я себя ущипну, папа меня вытащит из этого дурмана и мы вернемся в город, на широкие чистые улицы и в наш дом, который я так люблю.

– Почему бы тебе не выйти на улицу? – будит меня шепот дедушки.

И вот я стою снаружи между двух высоких деревьев и чувствую, что там, внутри, я был далеко от себя, от своего воображения; меня закинуло в чужое воображение, и хорошо, что я оттуда вышел и стал сам собой, здесь, между этих деревьев, отбрасывающих широкие тени на землю.

Я поворачиваюсь и смотрю на здание синагоги. Она такая хлипкая, что, если бы не опутавшие ее ползучие растения, давно бы рухнула. Вдруг меня охватывает сильный непонятный страх: мне кажется, что вот-вот люди выйдут из синагоги, схватят меня и утащат обратно внутрь. Этот страх так реален, так осязаем… Я почти чувствую, как чужие пальцы хватают меня, оставляя тяжелые царапины.

«Папа!» – внезапно кричу я и возвращаюсь к двум деревьям у входа в синагогу. Молитвы сейчас тихие, и я осмеливаюсь вернуться. Дедушка погружен в молитву и не видит, что я вошел. Я стою рядом с ним и смотрю на арон-кодеш, закрытый парохетом. Пробую разобрать хотя бы слово из тех, которыми люди говорят с Богом, но у меня ничего не выходит. Теперь ясно: я немой. Все вокруг шепчут, стараются, лишь я один молчу. Я могу только наблюдать, и от этого мне больно. Я никогда не смогу попросить у Бога ничего, потому что не умею говорить на Его языке. Мама и папа тоже не умеют. Папа как-то раз сказал мне: «На свете нет ничего, кроме того, что видят наши глаза». Тогда я не понял, что он хотел сказать, а теперь, кажется, догадываюсь.

Молитвы близились к концу, хотя я этого не понимал. Последнюю произнесли с таким воодушевлением, будто собирались начать заново. Но это конец, все поднимаются на ноги.

Какой-то старик подходит ко мне, спрашивает, как меня зовут. Я очень напуган и хватаю дедушку за пальто. Старик только смотрит на меня и больше ни о чем не спрашивает. Молящимся выносят медовые коврижки и стопки водки. В воздухе шуршат благословения, смешиваясь с запахом алкоголя.

Потом мы отправляемся домой по той же зеленой дороге. Солнце светит, в полях пасутся стада. Этот вид напоминает мне другую тихую картину из другого места, но я не помню какого. Мы проходим луга и оказываемся в редком леске. Сквозь деревья проглядывают несколько заброшенных зданий. За их разверзнутыми дверями стоит тишина. По дороге нам встречается русин-крестьянин, дедушкин знакомый. Они разговаривают, но я не понимаю ни слова. Потом мы останавливаемся на гребне холма, и под нами стелются волнами кукурузные поля.

Мы приближаемся к дому, я вижу маму в белых одеждах, стоящую у входа. Мне кажется, что она вот-вот воспарит и приплывет ко мне по воздуху. Так и есть. Одним махом, будто это не мама, а маленькая русинская девочка, она подбегает к нам. Не прошло и секунды, как я очутился в ее объятиях. На мгновение мы оказались одни – там, в высокой траве.

После полудня мы сидим во дворе, бабушка приносит нам продолговатые булочки, землянику и сметану. А мама такая красивая, ее волосы лежат по плечам, длинное поплиновое платье переливается на солнце, и мне кажется, что так теперь будет всегда.

Пока я пребывал в этой скрытой радости, мое сердце без видимой причины сжала непонятная грусть, такая тонкая, что я ее почти не ощущал, в то время как она медленно расползалась по моей груди. Я расплакался. У мамы в тот день настроение было прекрасное, она обхватила меня руками, но мне было так грустно и страшно, что я никак не хотел успокаиваться. Меня лихорадило от слез, я знал, что это последнее лето в деревне, что свет вот-вот погаснет и тьма окутает мои сны.