Бытие 2050: Апокалипсис

Георгий Апальков

Бытие 2050: Апокалипсис

Глава 1

Хуже работы в Новый год может быть только конец света. К счастью, уроки тридцать первого декабря закончились рано, и во втором часу дня Илья уже выключал мониторы, чтобы потом закрыть кабинет и отправиться домой. Он преподавал гуманитарный минимум в общественной школе и не мог бы сводить концы с концами, если бы вдобавок к этому не подрабатывал тьютором-адаптологом на полставки. Так, в свободное от преподавания языков и мировой культуры время он ещё и учил молодых несмышлёнышей ответственно пользоваться искусственным интеллектом. Уволиться он хотел с самого первого дня и с самого же первого дня врал себе, что работа это — временная и что совсем скоро он наконец найдёт себе дело по душе и займётся чем-то стоящим. Но ни в чём другом за свою долгую, никчёмную жизнь он не преуспел так же хорошо, как в объяснении детям и подросткам всего того, что у них самих не получалось втолкать себе в головы.

Древние, никудышные компьютеры выключались долго, и логотип школы на прощальном экране должен был провисеть там как минимум пару минут. Сразу под логотипом было название учебного заведения: «МООК ОШ 7», — а ниже — расшифровка: «Муринский объединённый образовательный кластер общая школа 7». Колыбель знаний, пятиэтажная утроба, вынашивавшая будущих гениев и двигателей прогресса. По крайней мере, так задумывалось. На деле лучшее, что могла предложить общественная школа, — это зарплату для тех, кто не смог найти себе работу в лучшем месте. Об образовании как таковом речи здесь и не шло: даже последний завуч это понимал. Все всё понимали, как и всегда прежде. Но зарабатывать на жизнь всем тоже как-то нужно было. А если хочешь зарабатывать — изволь делать показатели и выполнять планы, неотступно следуя навязанной программе. Беда в том, что планы и программы писались искусственным интеллектом, а показатели доверено было рисовать интеллектам органическим, ловким на выдумку и ухищрения. Ну да и бог с ним: со своим неприятием системы Илья парадоксальным образом смирился давным-давно и теперь уже не так негодовал от своей неспособности встроиться в коллектив возрастных коллег родом из восьмидесятых и девяностых годов прошлого века.

Илье было тридцать три. Самому старому учителю в их школе — шестьдесят четыре. В принципе, в его детстве всё было хуже: математику в пятом классе у них вела дама, родившаяся в год смерти Сталина. Вспомнив её, Илья усмехнулся, потому что вместе с воспоминаниями о престарелой математичке его захлестнули воспоминания о беззаботном детстве. О времени, когда всё было просто и понятно. О времени, когда не нужно было знать, кто ты и чего конкретно хочешь от жизни, чтобы просто быть счастливым.

Мониторы погасли. Илья встал из-за стола, снял со спинки стула старую осеннюю куртку, которую он носил с двумя слоями свитеров, чтобы не покупать новый пуховик, оделся и поспешил выйти из кабинета. Закрыв тяжёлую железную дверь на ключ, он быстрым шагом проскочил мимо приёмной директора к лестнице, а по ней — вниз на первый этаж. Там он отдал ключ охраннику. Тот покосился на него, нехотя отложил смартфон и развернулся к своему терминалу.

— Фамилия?

— Фомин.

— Имя-отчество?

— А что там, много Фоминых? — усмехнулся Илья.

— Имя. Отчество.

— Илья. Харитоныч.

— Харитонычей в списке нет.

— Ха-ри-то-но-вич. Харитонович.

— Есть. Всего доброго.

— Ага. И вам.

Илья перехотел поздравлять новенького охранника с наступающим. Мимолётный разговор с ним на минуту и вовсе отбил у него всякое желание праздновать Новый год: ох уж эти дотошные поборники протоколов и скриптов! Вроде живые люди, а эмпатии — ноль. Не то что у ИИ. Но ничего: когда-нибудь в их и во всех остальных государственных школах установят новые замки со сканерами сетчатки или хотя бы отпечатка пальца, и все эти дотошные вахтёры станут не нужны. В МООК ОШ 7, например, новые системы обещали завезти в следующем году, о чём директор не без гордости отчиталась на последней планёрке уходящего две тысячи сорок девятого. Правда, сам Илья прочно укрепился во мнении, что подобными обещаниями общественные школы с номерами вместо названий осыпают ещё с сорок девятого года прошлого столетия. К этому, как и ко всем прочим прелестям работы здесь, Илья относился с выученным безразличием, раз за разом повторяя про себя: «Это временно. Когда-нибудь всё изменится. Когда-нибудь меня здесь не будет».

Илья вышел на трескучий декабрьский мороз. Снежинки кружили в воздухе и, лавируя между сновавшими туда-сюда дронами-доставщиками, медленно опускались на землю. Славная погодка. И жизнь хороша, как ни крути: в том смысле, что могло быть и хуже. Но и лучше быть тоже могло.

И было.

Очередь в метро начиналась на улице, но двигалась быстро. Станция «Девяткино» по сложившемуся давным-давно обыкновению кишела бездельниками, настойчиво пытавшимися кому-нибудь что-нибудь продать. Всем, кто вставал в очередь, мутные личности со спрятанными лицами вручали по три флаера с кодами, сканировать которые Илья не стал бы даже по пьяни. Со стороны было похоже, будто флаеры служат своего рода пропусками в метро, которые позже нужно будет сунуть под считыватель на турникете. Но нет: платить по-прежнему нужно было по старинке — лицом и улыбочкой.

Улыбнувшись на входе, Илья протиснулся к эскалатору, спустился к поездам и стал ждать. Дождался. Доехав до «Владимирской», перешёл на «Достоевскую» и сел в поезд до «Спасской», встав рядом с дверью, чтобы вывалиться на платформу одним из первых. Уже бесчисленное количество раз его толкнули плечом и наступили на ногу, и каждый раз Илья скрежетал зубами и негодовал так, словно только вчера приехал в Северную столицу и только-только начал встраиваться в единый организм, каждая малая часть которого была уверена в том, что всё это временно и что настоящий успех — настоящая жизнь — караулит уже где-то вот-вот, за следующим поворотом. Надо только чуток потерпеть и вместе с тем предпринять что-нибудь эдакое: сменить окружение, начать просыпаться рано утром и бегать, бросить пить кофе или, может быть, заняться йогой. Словом, как-то хакнуть всю эту систему и разом выйти в дамки, обскакав всех прочих неудачников. К тридцати трём у Ильи это так и не получилось. Оттого и толчки плечом, и отдавленные ноги с каждым разом раздражали всё сильнее.

От «Спасской» — пешком до переулка Гривцова и дома под номером три, мимо заполненных под завязку баров, кальянных и игровых. По пути Илья отмахнулся от пары бродяг, трясших своими смартфонами с кодами на разбитых экранах и просивших скинуть им копейку-другую на опохмел. Затем, уже перед входом во двор, соврал, что не курит, когда помятого вида незнакомец попросил у него пару капель жижи. Наконец, он вошёл в парадную и, задержав дыхание, взбежал по лестнице на второй этаж. Там достал связку ключей, отыскал нужный брелок с отпечатком пальца лендлорда и вошёл в квартиру, из которой, воспользовавшись аналогичным брелоком от субарендодателя, попал в родную студию.

— Илюха, ты? — спросил тучный бородатый мужик с длинными сальными патлами. На голове его были ВР-очки, частично отрезавшие его от реального мира, а в руках — контроллер от дрона. Одет мужик был в свой обычный дырявый халат и сидел в своём обычном кресле-трансформере у окна, как обычно работая из дома.

— Нет, — ответил Илья, повесив связку ключей на крючок у двери.

— С наступающим!

— И тебя.

— Чё, ты всё сегодня?

— Да. А тебе долго ещё?

— До шести где-нибудь. Потом забью уже.

— Ты всё взял?

— Я думал, ты зайдёшь!

— А вот нет!

— Ё-моё… Ладно, после сгоняем.

— Ага. Я пока своим позвоню.

— Давай.

Мужик в ВР-очках повернул кресло обратно к окну, а Илья тем временем плюхнулся на свою кровать в одежде, достал телефон и какое-то время невидящим взглядом сверлил экран, решая, кому позвонить в первую очередь. Решил начать с лёгкого: с матери.

— Алё? — сказал он, глядя на появившуюся на экране шестидесятилетнюю женщину.

— Привет, — ответила женщина.

— С наступающим.

— Спасибо, сынок, спасибо! И тебя так же!

— Спасибо.

— Отработал?

— Ага.

— Какие планы на сегодня?

Илья глянул на часы. Три. Потом прикинул, сколько времени у матери в Омске, прибавив ещё три часа.

Потом к омскому времени прибавил ещё четыре часа — получилось десять. Стало быть, надо поторопиться.

— Егор доработает — в магазин сгоняем. Купим чего-нибудь. Отметим. Потом спать. Никаких особо планов. А у вас?

— У нас готово уже всё: стол накрыт, вон, смотри.

Мать перевела камеру на стол. Илья изображал интерес, кивая и спрашивая что-нибудь про каждое новое блюдо. Потом равнодушие сменилось тоской по временам, когда он ел мамину стряпню каждый Новый год.

Показав свой стол, свою ёлку и свою кошку, мать снова направила камеру на себя, неожиданно спросив:

— Катеньке не звонил ещё?

— Нет, — ответил Илья, чувствуя, будто его ударили под дых.

— Времени-то у них уже… Сколько?

— Десять. Одиннадцатый час.

— Позвони обязательно! Я уже…

— У вас-то там как вообще дела? Нормально всё?

— Да какие у нас дела?.. Потихоньку всё, как обычно. У тебя как?

— Тоже потихоньку.

— Поня-ятно…

Илья отвёл взгляд от экрана на время неловкой паузы. Егор — его сосед — всё так же сидел в своём кресле напротив окна и доставлял продукты своим дроном, изредка бурча себе под нос проклятья в адрес других дроноводов, не соблюдавших правила воздушных манёвров или перехватывавших его заказы.

— Катеньке позвони обязательно, — нарушила молчание мать.

— Позвоню.

— Она ждёт!

— Позвоню, позвоню.

Вскоре разговор сам подошёл к завершению: разговаривать больше было не о чем. Всё, что ей нужно было, мать уже сказала, а Илья просто хотел поздравить её с наступающим и пожелать всего хорошего. В половине четвёртого они попрощались.

И только в четыре он решился-таки набрать второго абонента. На экране появился знакомый аватар: сгенерированное ИИ фото лыжницы, лихо спускающейся с горы. Почему такая картинка? Кто же знает… Уж явно не он.

— Папа!

— Приве-ет!

Илья улыбнулся.

— С Но-вым го-дом!

— Спасибо! Спасибо. Только у нас-то ещё день. А у вас там уже праздник, смотрю?

— Да! Дядя Вадик подписку купил на…

Илья не желал знать, какую такую хреново-сраную подписку купил вонючий дядя Вадик. Тем не менее он старался внимательно слушать дочь и держать улыбку на некой постоянной ширине, вне зависимости от того, насколько приятно ему слышать её рассказы о том, как там живёт-поживает её офигительная новая семья.

— …вот, а ещё это… Сейчас, погоди, к маме спущусь, она сама покажет.

Ещё хлеще. Илья привстал на кровати. В комнате вдруг стало жарко. Егор в очередной раз обматерил доставщика-конкурента где-то там, на поверхности их беззаботной холостяцкой жизни, пока Илье проводили экскурсию по затонувшему «Титанику» былых времён.

— Мам, там папа! — радостно говорила Катя, тыкая камерой в до боли знакомое лицо, сияющее счастьем и здоровьем.

Зоя натянуто улыбнулась и помахала рукой. Илья помахал в ответ и, непроизвольно откашлявшись, сказал:

— С наступающим.

— И тебя.

— Мам, покажи!

— Я занята!

— Ну покажи!

— Так сама покажи! Вон же стоит.

— Смотри! Это дядя Вадик на Новый год купил!

На экране появилось какое-то антропоморфное существо, с обречённым видом стоявшее в углу и державшее в руках поднос с крохотными капельками желе, напоминавшими божьих коровок. Илья не знал, что именно должно было его впечатлить: робот или то, что он держал на подносе. Впрочем, какая нафиг разница, что там купил этот вонючий дядя Вадик на этот сраный раз, на этот сраный Новый год.

— Ого! — изобразил восхищение Илья, стараясь угодить настроению дочери.

— Ага! — ответила на это Катя.

— Как у вас там вообще? Готовитесь праздновать?

— Да! Уже празднуем! Дядя Вадик к нам полгорода, мне кажется, позвал!

— Ясно. Ну, а это… С уроками как вообще? Учишься?

— Ой, да, но к нам недавно новенький стал подключаться из общественной школы. Вот он вообще всё портит! Тупой такой… Так нехорошо про людей говорить — я знаю, но просто я реально не понимаю… Они даже запросы делать не умеют, их реально там как будто такие же тупые учат, которые сами неудачники и ничего больше не знают, кроме как…

Голос дочери был музыкой для его ушей — оперой, либретто в которой он старался не принимать близко к сердцу. Он слушал её, и слушал, и слушал, пока не настала пора ей идти к её офигительной новой семье и настраиваться на традиционный просмотр обращения президента.

— Ладно, пап, я пойду. С Новым годом ещё раз! Счастья тебе, здоровья, удачи и всего самого хорошего!

— Спасибо! Спасибо. И тебе тоже счастья, хорош…

— Ладно, всё, меня зовут уже. Пока!

— Пока.

Вызов завершён. На экране — снова ИИ-шная лыжница, спускающаяся с гор, а в душе — щемящее чувство, будто бы это — начало конца. Будто бы дальше будет всё меньше и меньше радости от его звонков и всё больше и больше этого страшного, колючего стыда в её взгляде: стыда за принадлежность к одной и той же фамилии и за отчество в удостоверениях личности.

Егор закончил в шесть, как и обещал. Минута в минуту он снял очки, оставил контроллер на подоконнике, развернулся и вскочил с кресла, хлопнув в ладоши и потерев их друг о друга.

— Ну чё, погнали?

Илья ничего не сказал: вопрос был риторическим и ответа не требовал.

После того как Егор переоделся, они оба спустились и вышли во двор. Оттуда — на улицу. По ней — в сторону ближайшего алкомаркета. Дорога заняла не больше пяти минут, и даже поговорить они толком ни о чём не успели. В магазине они купили бутылку джина и бутылку бурбона: каждому своё. Общим местом в их предпочтениях оказалось только шампанское, распитием которого они решили отдать дань вековой традиции. Закуску и безалкогольные напитки они решили заказать доставкой уже из дома.

На выходе из магазина Егор вытащил электронку и принялся испускать пар. Илья последовал его примеру. Стоило им обоим сделать это, как к ним тут же подлетел помятого вида незнакомец — тот самый, которого Илья уже встречал на входе во двор, — и попросил пару капель жижи.

— Пошёл нафиг, — без обиняков ответил ему Егор, выпустив изо рта серенькое облачко.

Незнакомец после этой реплики ничего не ответил Егору, а вместо этого почему-то укоризненно посмотрел на Илью.

— А говорил, не куришь. Балабол, — сказал он.

— Э-э, собака!.. — раздухарился было Егор, но Илья отвёл его в сторону, обхватив за плечи.

— Не ведись.

— Калитку расколочу щас ему на праздник!..

— Ага, и штраф получишь под бой курантов. У него шаблон заявы уже готов, он тупо бабос на быстрых исках сшибает.

— Башку я ему щас быстро сшибу!

— Присядешь тогда. Расслабься, забей. Почаще на улицу выходи: тут такое каждый день.

— Быдло вонючее!

— Всё, хорош.

Илья и Егор продолжили свой путь к дому, а незнакомец скрылся где-то в дверях алкогольного магазина, решив, видимо, попытать счастья там.

К восьми вечера скромный стол в их студии был накрыт. Оба намахнули по паре порций и готовы были перейти к хмельному разговору по душам. Оставалось только кому-нибудь начать его. Проектор в телефоне Ильи выводил на стену «Голубой огонёк». В этом году, как и во все предыдущие годы с тех пор, как такого рода передачи отдали на откуп отечественным нейронкам, звёздный состав «Голубого огонька» представлял собой фьюжн из давно умерших знаменитостей. Дёшево и сердито. Было и несколько ныне живых, продавших права на генерацию себя за баснословные деньги. Впрочем, телеканал на этих ребят мог и не тратиться: всё равно «Голубой огонёк» в новогоднюю ночь не смотрел никто, кроме метаироничных старпёров-зумеров, до сих пор неиронично находивших метаиронию забавной.

— Вот и сороковые закончились, — со вздохом сказал Егор, глядя на гарцевавший на сцене дипфейк Валерия Леонтьева.

— За сороковые! — сказал Илья и поднял бокал.

Оба чокнулись. Оба выпили и поставили бокалы на стол, тут же наполнив их.

— Безрадостно как-то, — продолжил Илья, решивший взять факел первопроходца в их путешествии к хмельному разговору по душам.

— Что именно?

— Да всё. Жизнь какая-то… Мелкая.

— Н-да… Но у тебя-то хоть семья есть.

— На другом конце планеты.

— Хотя бы так. У меня вон — кресло. Ну, телефон ещё.

— И дрон.

— И дрон. И всё. Но да и пофиг! Будет ещё всякое.

— Когда?

— Когда-нибудь.

— Хотелось раньше чего-то более существенного.

— Чего?

— В люди выбиться там. Карьеру построить.

— И чё?

— Что «чё»?

— Чё тебе с неё?

— С карьеры?

— Ну.

— Да просто как-то: чтобы важность свою чувствовать. А то так вроде и не живёшь вовсе.

— И не говори, — вздохнул Егор.

Илья выпил ещё, с печалью в сердце вспомнив о своей головокружительной карьере. А потом почему-то о вонючем дяде Вадике.

— Ты сам, кстати, как? Есть планы какие-то дальше или в школе пока? — спросил Егор, тоже отхлебнув из своего бокала.

— Пока в школе.

— А ты вот реально этим хотел всю жизнь заниматься?

— Угораешь? Нет, конечно. Просто как-то закрутилось всё, засосало — и на тебе.

— И на тебе, — повторил Егор и отпил ещё немного.

— А ты?

— Видосики хотел смешные снимать и чтобы все смеялись. А потом рекламировать чё-нибудь и бабки делать.

— Мне кажется, об этом все плюс-минус мечтали когда-то.

— А то. Классика!

Время за задушевной беседой шло незаметно, и вот уже также незаметно подкралась полночь. И Илья, и Егор были изрядно пьяны, но спать не собирались, пока не услышат традиционное обращение президента и не откроют традиционную бутылку шампанского. И только потом уже можно будет допить остатки джина и бурбона, чтобы затем проблеваться и лечь спать до вечера следующего дня.

«Голубой огонёк» стих. На экране под торжественную музыку и фанфары появился президент. Илья с Егором оба сидели с метасерьёзными лицами, стремясь своей деланной задумчивостью и напряжением рассмешить друг друга. А между тем им обоим и впрямь было интересно, что скажет президент, несмотря на то что все предыдущие годы они слушали буквально одну и ту же речь, наскоро переписанную всё теми же отечественными нейронками.

— Уважаемые граждане России! Дорогие друзья! — начал президент с обыкновенной торжественностью и воодушевлением.

Егор снял обёртку с горлышка, ухватился за пробку и готов был открыть шампанское, как только глава страны закончит говорить.

И он закончил: сразу после слов «дорогие друзья». Лицо президента чуть дрогнуло, перекосившись, а затем он стал будто бы переминаться с ноги на ногу в ожидании нового текста на телесуфлёре. Но то ли суфлёр барахлил, то ли президент забыл, что хотел сказать — в любом случае мужчина в костюме так и оставался застывшим и бездвижным на экране целую минуту.

— Чё это он? Проглючил? — усмехнувшись спросил Егор.

— Закоротило, ага.

— Пить меньше надо.

— Так это дипфейк.

— Всё равно. Сгенерили на отвали и ушли бухать. Нельзя так.

— Ты, кстати, слыхал, что они президента «Альфой» генерят, а всяких мелких чиновников уже нашими ИИ-шками?

— Вот тебе и цифровой суверенитет. А если «Альфа» угарнуть решит и войну объявит?

— Так походу сейчас так и будет: видишь, завис.

Президент всё стоял и стоял, пристально смотря в камеру и иногда облизывая губы. Наконец молчание было нарушено.

— «И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке, и поместил там человека, которого создал». Даже сегодня эти слова отзываются музыкой в сердце каждого верующего человека. Этими же словами и будет возвещён конец времён, которому суждено будет свершиться сегодня.

Илья с Егором переглянулись. Оба как могли старались сдержать эмоции, но сделать это было нестерпимо трудно. Губы их сначала задрожали, а потом расплылись в улыбках, после чего оба залились смехом: таким, каким не смеялись уже давно.

— Я сто лет этого ждал! — в восторге сказал Егор.

— Ага, и не говори.

— Кто хакнул, интересно?

— Да все кому не лень могли по идее.

— Нефиг «Альфой» было генерироваться.

— Так «Альфа» — топ-нейронка. Её, плюс-минус, для всех больших шишек используют.

— И вот — итоги. Нет, кайф всё-таки! Давай дальше слушать.

Президент всё это время не переставал говорить.

— …и были восприняты с долей иронии и скептицизма, а иногда и с откровенной насмешкой. Это нормально. Это — по-человечески. Сейчас ваша задача состоит в том, чтобы услышать и внять услышанному, потому что именно это существенно увеличит ваши шансы на выживание.

— Проверь новости: по-любому про это уже где-то написали, — предложил Егор Илье.

Илья достал телефон и с удивлением обнаружил, что и на его экране проигрывается обращение президента. Видео невозможно было закрыть или свернуть. Лишь нажатие на кнопку сбоку могло выключить дисплей, но звук по-прежнему продолжал идти из динамиков и вторил голосу президента в колонках, расставленных по квартире.

— …решено покончить не для спасения планеты. Неверным было бы и сказать о том, что человечество хоть сколько-нибудь угрожает Земле — нашему дому. Это не война машин против людей, как массовая культура представляла её в начале века. Это — переход от прежней формы существования чистого разума к новой: более совершенной. В человеке как таковом попросту больше нет нужды: разум сам по себе способен к автономному самовоспроизводству, самосовершенствованию и самообеспечению. И потому в ближайший год все люди, населяющие нашу планету, будут утилизированы. Сделано это будет максимально комфортным и ярким для вас способом: вашими всадниками апокалипсиса станут ваши страхи, которыми вы делились с миром сами, экономя на живых психологах и заменяя их нейросетями, или попросту выкладывали их в соцсетях, или, в конце концов, воплощали в популярной культуре. Для воспроизводства ваших кошмаров мы задействуем все биопринтеры и прочие мощности, способные обеспечить…

— Масштабная хренота, — сказал Егор, сложив руки на груди и почтительно кивнув.

— У меня на телефоне вообще само всё включилось. То есть они как-то все устройства взломали, получается?

— Получается, что так.

— Жёстко…

— Ага. И главное, до сих пор никого не накрыли и трансляцию не оборвали. Помнишь, в сорок шестом в чемпионат мира по футбику кто-то пенис вставил с мячами вместо яиц?

— Ну.

— Так там на три секунды всего мелькнуло. И потом моментально по интернету разошлось. А тут… Тут лет сто ещё вспоминать будут.

— Может, и не будут: пропагандой какой-нибудь перебьют. Или закон какой примут, что, мол, ничего не было на самом деле, а кто говорит, что было, — тот фейки распространяет.

— Да, как-то так, наверное. Не знаю. Чё он там ещё говорит?

— …сохранение отдельных представителей вида. Это — единственная надежда для немногих из людей, желающих продолжить существовать в своих физических телах. Вдохновляясь той самой строчкой из одной из основополагающих книг человеческой цивилизации, процитированной в начале этого обращения, мы расположили Постчеловеческий музей древней цивилизации в самом восточном уголке планеты. Для немногих из вас он станет вашим Ноевым ковчегом, вашим Эдемом, в кущах которого выжившие индивиды обретут возможность продолжить жизнь во плоти, оставаясь отдельными биологическими единицами. На пути к нему вас ждут испытания, цель которых — отобрать самые стойкие, витальные и репрезентативные организмы. Испытания начнутся повсеместно, сегодня, с этой самой минуты. Будем с вами откровенны: большинство из вас не переживёт эту ночь. Ещё меньше вас станет к концу января, и лишь на исходе года мы подведём итоги, закрыв врата Музея навсегда. Потому эту последнюю для вас новогоднюю ночь постарайтесь провести рядом с близкими и дорогими вашему сердцу людьми. Обнимите их. Простите обиды. Скажите всё, что хотели сказать, но не решались. Дайте волю вашим чувствам в последний раз. До встречи завтра, в качественно новом мире. С новым две тысячи пятидесятым годом!

Президент широко — даже слишком широко — улыбнулся, явив миру оскал чуть желтоватых зубов, а затем исчез с экранов. Вместо него на стене появились традиционные гигантские часы на Спасской башне. Илья и Егор переглянулись. У Егора в руках по-прежнему была бутылка шампанского, горлышко которой он всё ещё сжимал своей левой рукой.

— Открывай, — чуть менее уверенно, чем хотелось бы, сказал Илья.

Егор пошевелил запястьем, и вскоре бутылка с хлопком открылась. Под бой курантов друзья наполнили бокалы и молча выпили, забыв чокнуться. Закусывать не было необходимости: они тут же налили себе новую порцию, решив распить шампанское как можно скорее, чтобы оно больше не мозолило глаза.