ДИКАЯ РОЗА. ВОСКРЕШЕНИЕ ФЕНИКСА

Перемирие

Позже был серьёзный разговор. Дед сел напротив нас, тяжело дыша. Мы сидели, красные, опухшие от крапивы, понурые. – Я вас не трогаю, – сказал он просто. – И вы меня не трогайте. Ясно? Мы кивнули. Мы всё поняли. Дед Тида оказался настоящим человеком – суровым, но справедливым.

А чуть позже он спас мне жизнь… Но это уже другая история.

Глава 6. Крысы и пламя

Наступила осень, окрасив гречишные поля в медь и золото. Воздух стал прозрачным, острым, пахнущим дымом и яблоками. Деревня Тишина готовилась ко сну – долгому, зимнему, беспробудному.

Оля пошла в школу. И я – следом за ней.

Школа и кукла Катя

Мы были погодками, и в классе нас посадили за разные парты, хотя многие принимали нас за двойняшек. Оля была безупречна: две тугие косы, аккуратная форма, взгляд отличницы. Она уже в пять лет глотала книги, запоем, с утра до ночи. Читала обо всём – о космосе, о животных, о дальних странах. Пока я слушала радио и пела.

Я же в школе чувствовала себя запертой птицей. Пока Ирина Анатольевна выводила на доске буквы, я видела в них живых существ. Буква «О» превращалась в пузатую матрёшку. «А» – в маленькую лошадку, галопирующую по строчкам. «Я» была важной тёткой с тростью.

Я рисовала их в прописях, уходя в свой мир. Разговаривала с ними шёпотом. Рядом со мной на парте всегда сидела кукла Катя – мой оберег, названный в честь покойной бабушки. Я укладывала её спать на пенал, укрывала платочком. – Гончарук! Что ты там делаешь?! – гремел голос учительницы. Я прижимала палец к губам: – Тссс… Ирина Анатольевна, тише. Катя спит.

Класс взрывался хохотом. Учительница багровела. Терпение школы лопнуло быстро. Маме пришло письмо – строгое, с печатью. Меня с позором вернули в детский сад. Оля продолжала приносить пятёрки. А я – охапки осенних листьев, каштаны, жёлуди. Мне нужно было вдоволь наговориться с деревьями, прежде чем они заснут под снегом.

Путь по шпалам

Наше детство пахло не конфетами – сырым мясом. Каждый вечер сестра забирала меня из детского сада, и мы шли к маме на мясокомбинат. Путь лежал по железнодорожным шпалам. Мы, презирая страх, пролазили под вагонами стоящих поездов. Знали, что это опасно. Знали, что если поезд тронется – нас раздавит в лепёшку. Но азарт выживания был сильнее. Мы проскальзывали под металлическим брюхом, задерживая дыхание. Выныривали с другой стороны, довольные собой. – Ты первая! – смеялась Оля. – Нет, ты! Мы играли со смертью, не понимая этого.

Крысиный цех

Мясокомбинат был местом из кошмаров. Горы кишок, скользких, розовых, пахнущих желчью. Туши быков на крюках, раскачивающиеся в пару. Кровь, стекающая по жёлобам. Рёв пил. Матерщина рабочих. Я боялась этого места. Но привыкла.

Однажды я забрела в полутёмный цех, куда обычно не ходила. И замерла. В тени копошились крысы. Огромные, жирные, размером с добрую собаку. Десятки, может быть сотни. Они жрали остатки туш, дрались за куски, пищали, шипели. И смотрели на меня. Не мигая. Сотнями маленьких красных глаз.

Я поняла сразу: бежать нельзя. Догонят и загрызут. – Баба Катя, спаси! – прошептала я, пятясь назад медленно, не отрывая взгляда от этой живой массы. Вдруг чья-то мощная рука подхватила меня, как тряпичную куклу, и вынесла на свет. Мужчина, матерясь так, что уши горели, поставил меня на ноги: – Ты охренела?! Туда даже мы боимся заходить!

Мама стояла неподалёку. Увидев меня, побледнела так, что я испугалась уже за неё. – Лина… Лина, там крысы… там нельзя… Она тряслась. Я впервые видела её такой – беззащитной, испуганной. В тот вечер она держала меня за руку так крепко, что оставила синяки.

Мясные контрабандисты

Вечером мы снова превращались в контрабандистов. Олин портфель был набит мясом до отказа. Учебники перекочевали в авоську. От нас пахло бойней. Но этот запах означал, что завтра у нас будет обед. Мы шли домой в потемках. Двадцать километров. Иногда попутка подвозила. Чаще – шли пешком. Я засыпала на ходу. Оля тащила меня за руку: – Лина, не спи. Ещё чуть-чуть. Эти двадцать километров казались вечностью.

Зима и баня

Зима в Тишине пришла свирепо – с сорокаградусными морозами. Мир превратился в сказку «Снежной королевы»: двухметровые сугробы, замёрзшая река, иней на окнах толщиной в палец. Раз в неделю – святая традиция: баня. Мы шли туда всей семьёй, с вениками и тазами. Дед Тида топил печь заранее, до красна. В парилке было так жарко, что невозможно было дышать. Но мы терпели. Хлестали друг друга вениками до красноты. Выпаривали из себя холод и усталость.

Потом выбегали на улицу – голые, красные – и падали в сугроб. Снег обжигал так же сильно, как пар. Но это было счастье. Чистое, детское, простое. После бани мы спали как убитые.

Зверь на пороге

В один из дней я осталась дома из-за простуды. Оля ушла в школу. Мама – на смену. Дед Тида спал после ночного дежурства. Я разрисовала лицо маминой помадой, нарядила куклу Катю в лучший наряд. Играла, напевала, строила для неё домик из подушек. Вдруг дверь скрипнула. Я подумала – дед Тида с запеканкой. Он иногда приносил мне гостинцы, когда видел, что я одна. – Деда, смотри, я красивая? – обернулась я с улыбкой.

Но на пороге стоял чужой. Высокий, грязный, в рваной телогрейке. Лицо небритое, глаза – пустые, холодные. От него пахло липким страхом и тюрьмой. Зверь в человеческом обличье. Я замерла, прижимая куклу к груди. Он шагнул внутрь. Медленно. Закрыл дверь. – Одна? – спросил он хрипло.

Я забилась в угол, колотя в стенку изо всех сил: – Деда! Помоги! Я кричала на том самом «древнем языке», который проснулся во мне в больнице. Слова рвались сами, не из головы – из живота, из глубины. Мужчина кинулся на меня, пытаясь зажать рот грязной ладонью. Я кусалась, царапалась, орала.

Дверь слетела с петель. Дед Тида с охотничьим ружьём наперевес выглядел как карающий бог. – СУКА, СТОЙ! ОТОЙДИ ОТ НЕЁ!!! – взревел он голосом, от которого задрожали стёкла. Удар прикладом в голову – и чужак рухнул, как подрубленное дерево. Дед перетащил меня на свою половину дома. Запер все засовы. Приволок тяжёлый сундук к двери. Сел рядом, тяжело дыша. Руки тряслись. – Ничего, девонька, – хрипел он. – Ничего. Я тут. Оказалось – беглый зек. Искали его неделю. В тот день дед Тида стал мне роднее отца.

Пожар

Но зима готовила новое испытание. Мама ушла на ночную смену, оставив нам горячую соль под ноги (обёрнутых тряпками) и растопленную докрасна печь. Мы спали крепко, обнявшись. Пока я не почувствовала запах гари. Проснулась я от рёва пламени. Комната горела. Огонь пожирал стену, лизал потолок, подбирался к нашим кроватям. – ОЛЯ! – заорала я, трясясь её за плечо.

Она среагировала мгновенно. Вскочила, оценив ситуацию за секунду: – БЕЖАТЬ! ЗА МНОЙ!

Оля накинула мамину кофту и сапоги. Я потянулась было к валенкам, но путь уже отрезала стена огня. В одних трусах, босиком, я выскочила вслед за сестрой прямо в сорокаградусный мороз.

Снег обжигал ступни больнее пламени. Лёгкие мгновенно сковало ледяным воздухом. Я не могла вдохнуть – только хрипела, задыхаясь от спазма.

– Лина, беги! Не останавливайся! – кричала Оля, мертвой хваткой вцепившись в мою руку и увлекая за собой.

Мы бежали к дому тёти Клавы – медсестры, жившей в пятнадцати минутах от нас. Каждый шаг по насту отдавался невыносимой болью, морозный воздух резал горло, словно бритва. Я спотыкалась и падала в сугробы, но Оля с силой тянула меня вперёд, не позволяя сдаться и замерзнуть заживо в этой белоснежной пустоте.

Тётя Клава и гитарист

Нас приютила тётя Клава. Маленькая, круглая, добрая женщина с мягкими руками. Она растирала мои ледяные ноги спиртом, колдуя над ними, как когда-то баба Катя. – Господи, девоньки… Господи… Могли сгореть… Она плакала, обнимая нас обеих.

Её пятнадцатилетний сын Витя принёс одеяла, чай с мёдом. Потом достал гитару и играл мне – только для меня. Он пел «Алые паруса», «Белые розы», песни, которые я слышала по радио. И рисовал мой портрет углём на газете. – Когда вырастешь, я на тебе женюсь, – сказал он серьёзно.

Я была счастлива. Впервые кто-то пел песни только для меня. Рисовал меня. Смотрел на меня не как на обузу, а как на чудо. Я забыла про обожжённые ноги, про сгоревший дом, про страх. В тот момент я была просто девочкой, которой кто-то подарил внимание.

После пожара

Но мы ещё не знали, какой кошмар ждёт нас, когда утихнет пламя. Когда мама вернётся с ночной смены и увидит обугленные стены. Когда нам снова придётся собирать вещи и идти неизвестно куда. Когда выяснится, что поджёг устроил тот самый беглый зек – в отместку деду Тиде.

Но в ту ночь, укутанная одеялами, слушая гитару Вити, я ещё верила, что всё будет хорошо. Что мы выживем. Что мы всегда выживаем. Потому что мы – Феникс. Мы горим. И возрождаемся из пепла. Снова и снова.

Глава 7. Новая кожа

Золотая тишина

Золотая тишина и первое воскрешение

После пожара мир на время затих. Пока деревня всем миром восстанавливала наш с дедом дом, я жила у тёти Клавы. Это были дни «золотой тишины» – когда не нужно было никуда бежать и не нужно было выживать. Можно было просто дышать.

Дом отстроили быстро. В Тишине люди были простые и отзывчивые – чужую беду принимали как свою. Мужики приходили после смены: пилили, колотили, ругались матом и пили чай из моих рук. Я разносила им кружки, и они гладили меня по голове большими, шершавыми ладонями: – Ты гляди, какая шустрая. Молодец, девонька!

Дед Тида командовал стройкой, как генерал. Стоял с трубкой, щурился, указывал, где класть брёвна. Его уважали. Его слушались. А я каждый вечер засыпала у тёти Клавы под треск печки, укрытая её старым, пахнущим травами одеялом. Впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.

Дядя Вова

В это время в жизни мамы появился дядя Вова Шумаков. Он пришёл проводить новую проводку – статный электрик из большой, крепкой семьи. Его брат Витя разводил голубей, а сам Вова был воплощением надёжности, которой нам так не хватало. Широкоплечий, с добрым лицом и крепкими руками, он говорил негромко, но уверенно. Смотрел маме прямо в глаза – не как мужики на комбинате, жадно и нагло, а по-человечески. Между ними быстро вспыхнуло чувство.

Я помню, как он впервые пришёл к нам с инструментами. Как развесил провода, подключил лампочки. Как засмеялся, когда я спросила: – Дядя Вова, а вы волшебник? Свет из воздуха делаете? – Не волшебник, – улыбнулся он. – Электрик. Но если хочешь, буду волшебником.

Мама стояла у печки, помешивала кашу. Я видела, как она украдкой смотрит на него, как краснеет и поправляет волосы. Дядя Вова был добрым, но ревнивым. Его злила мамина красота и те взгляды, которые бросали на неё деревенские мужики. О маме в деревне шёл дурной слух – её называли «гулящей», перемывали кости на лавочках. Но Вова видел в ней израненную женщину, которая работала на износ ради дочерей. – Ты сильная, – говорил он ей тихо. – Сильнее любого мужика. Мама плакала, уткнувшись ему в плечо.

Мёртвая кожа

Когда мы вернулись в отремонтированный дом, беда пришла откуда не ждали. Мои ноги, обмороженные во время побега из огня, начали болеть. Сначала я просто прихрамывала, потом перестала вставать на подошвы. Ходила на внешней стороне стоп, как маленький пингвин. Подошвы стали сине-красными, кожа грубела и темнела. Мама растирала их маслами, надеясь, что пройдёт само – в деревне не бегали к врачам по каждой ссадине.

Сельский врач, тётя Валя, осмотрела меня поверхностно: – Да вроде не обморожение. Ну ничего страшного, детский организм крепкий, само пройдёт.

Но через неделю я вообще перестала ходить. Почти месяц мама таскала меня на спине и на санках. Я превратилась в обузу. Дед Тида вырезал мне маленькие костыли, а дядя Вова смастерил удобное сиденье на санках. Я плакала по ночам от боли, сжимая куклу Катю. – Мам, почему ножки болят? Почему мне больно ходить? – Потерпи, скоро всё пройдёт, – отвечала мама. – Может, это синяки такие колючие… потерпи. Я понимала, что, кроме терпения, мне ничего не поможет. Я просто умела сдерживать слёзы.

Баня и ужас

Развязка наступила в день, когда мы поехали в баню. Мама усадила меня на сани поверх узлов с бельём. Пока в прачечной крутились центрифуги, она повела нас мыться. В парилке пахло берёзовым веником и мылом, было жарко и уютно. Мама напевала что-то, намыливая нас с Олей.

Но стоило ей коснуться моих стоп горячей водой и начать их тереть, как случилось страшное. Мёртвая почерневшая кожа начала отваливаться целыми пластами, обнажая живое розовое мясо. Подошвы на глазах превращались в кровавое месиво. Лохмотья старой кожи плавали в тазу, как грязные тряпки. Я посмотрела вниз и закричала так, что эхо прокатилось по всей бане: – МАМА! СМОТРИ! ЧТО ЭТО СО МНОЙ?!

Мама побледнела как полотно. Секунду она стояла неподвижно, а потом резко накинула халат: – Одевайся. Быстро.

Поликлиники ночью не работали. В коридоре прачечной стоял узел с чистыми, только что выстиранными простынями. Мама, не раздумывая, начала рвать их на длинные полосы. Её руки дрожали, слёзы текли по лицу. – Мамочка, больно… – шептала я. – Потерпи, солнышко. Немножко осталось.

Она нежно укутала мои ноги этими импровизированными бинтами и уложила меня на сани. Мы ехали домой через ночные сугробы под ярко-серебряной луной. – Мам, а я буду без ножек? – тихо спросила я. – Нет! – отрезала она. – Не смей так говорить. Всё заживёт. Но голос её дрожал так сильно, что мне стало по-настоящему страшно.

Медвежий жир и новая кожа

Тётя Клава встретила нас у порога. Одного взгляда на мамино лицо ей хватило, чтобы всё понять. – Господи, – перекрестилась она. – Веди в дом. Быстро. Она усадила меня на табурет у печки. Сняла бинты. Охнула. Потом достала из чулана большую банку с тёмной, густой, пахнущей дикостью мазью. – Медвежий жир, – пояснила она. – Мне охотники дали. От всего помогает.

Она густо намазала мои раны этой мазью. Запах был резкий, тяжёлый. Но руки у тёти Клавы были мягкие, заботливые. – Заживёт, девонька, – шептала она. – Под старой чешуёй молодая кожа дышит. Вот увидишь.

И она оказалась права. Ещё два месяца я заново училась ходить. Сначала на боковых подушечках стоп, бегая неуклюже, как маленький зверёк. Потом осторожно, понемногу перенося вес на подошвы. Новая кожа была нежной, розовой, чувствительной. Но она была. Я выжила. Снова.

Дядя Вова остаётся

Дядя Вова стал жить с нами. Он напоминал нам папу – добротой, крепостью, надёжностью. Но мы боялись называть его так. Слишком часто в нашей жизни мужчины исчезали. – Дядя Вова, а вы не уйдёте? – спросила я однажды. Он сидел за столом, чинил мой сломанный стульчик. Поднял глаза: – Не уйду. – А если мама будет плохая? – И тогда не уйду. Я поверила.

Но весна принесла ссору. Дядя Вова ревновал. Мама срывалась. Он не выдержал – ударил её. Мама выгнала его, рыдая, швыряя его вещи в снег: – УБИРАЙСЯ! НЕ НУЖЕН МНЕ ТАКОЙ ЗАЩИТНИК! Он ушёл, сгорбившись. А она снова сорвалась в запой.

Кровь на простыне

Но однажды мама уехала в Курск. Вернулась бледной тенью самой себя. Молчаливой. Еле живой. Легла в постель и не вставала. Утром я проснулась от крика Оли: – МАМА! МАМА, ПРОСНИСЬ!

Я вбежала в комнату. Под мамой расплылась лужа крови. Огромная, тёмно-красная, пропитавшая простынь насквозь. Последствия тайного аборта. – Лина, беги за тётей Клавой! – скомандовала Оля, и я сорвалась с места. Бежала босиком по холодной земле, не чувствуя ног. Кричала, колотила в дверь: – ТЁТЯ КЛАВА! МАМА УМИРАЕТ!

Коромысло и вода

Я помню, как бежала с детским коромыслом к колодцу. Как болели ноги, когда я вставала на цыпочки, чтобы зацепить крюк за ведро. Как тяжело было тащить воду обратно. Коромысло врезалось в плечи. Вода расплёскивалась. Но я не остановилась.

Оля ассистировала тёте Клаве, подавая тряпки, кипяток. Дед грел воду на печи, ругаясь матом сквозь слёзы. А прилетевший на всех парах дядя Вова буквально вырывал маму из рук смерти. Он держал её за руку, бледный, трясущийся: – Не смей. Слышишь? Не смей умирать. Он плакал о потере ребёнка, которого даже не знал. Этот ужас снова сплотил их.

Решение матери дяди Вовы

Мать дяди Вовы – мудрая женщина, поднявшая пятерых детей, – не одобряла этот союз. Она пришла к нам однажды. Села за стол. Долго смотрела на маму молча. Потом сказала: – Сынок мой тебя любит. Но я вижу – вы друг друга в могилу сведёте. Слишком много боли. Слишком много крови. Мама молчала, глядя в пол. – Но раз он выбрал – я не буду мешать. Только береги его. Он у меня хороший. Мама кивнула, не поднимая глаз.

Но Вова был непреклонен. Он сам написал письмо маминым родным на юг. Длинное, неровным почерком. Рассказал всё – про пожар, про аборт, про нищету. Через месяц к нам приехала тётка. С двумя огромными сумками винограда и сочувствием в глазах.

Зов юга

– Возвращайся, – сказала она, обнимая маму. – Братья купили тебе дом в Темрюке. Хватит мучиться на этом севере. Темрюк. Станица Курчанская. Азовское море. Лиманы, богатые рыбой. Солнце. Мама плакала, уткнувшись тётке в плечо: – Я не могу больше. Устала. Так устала… – Не надо больше. Поехали домой.

Дядя Вова решил ехать с нами. Он оставил мать. Родную деревню. Братьев. Голубятню Вити. Всё – ради своей любви. Его мать стояла на пороге, когда мы уезжали. Не плакала. Только перекрестила сына: – Береги их, Вова. Бог тебе судья.

Прощание с Тишиной

Я собирала чемоданы с лёгким сердцем. Я мечтала о винограде и тепле. Там не будет Таньки-Живодёрки и вечного запаха мясокомбината. Там ждала чистая страница. Мы прощались с дедом Тидой у калитки. Он стоял, опираясь на палку, старый, седой, с мокрыми глазами. – Уезжаете, значит, – хрипел он. – Деда, – я обняла его за шею. – Я тебя люблю. Он погладил меня по голове большой, шершавой ладонью: – И я тебя, девонька. Расти большая. И помни – ты сильная. Ты всё выдержишь.

Тётя Клава всунула нам в руки узелки с пирогами. Плакала в платок. Мы садились в автобус. Оля смотрела в окно серьёзно, по-взрослому. Дядя Вова обнимала маму за плечи. Мама прижимала к лицу платок.

А я смотрела на уходящую Тишину – на её покосившиеся дома, поля, дымящиеся трубы. Мы уезжали, оставляя позади пепелище пожара и сброшенную, как старая кожа, прошлую боль. Впереди был юг. Тепло. Виноград. Море. Новая жизнь.

ЧАСТЬ III: ТАНЕЦ СО СМЕРТЬЮ

Глава 8. Вторая встреча с бездной

Последний ужин

Перед тем как окончательно собрать чемоданы и покинуть деревню, мы жарили грибы с картошкой. Запах стоял невероятный – масло шипело на сковороде, грибы темнели, картошка покрывалась золотистой корочкой. Мама колдовала у печки, помешивая, подсаливая. Я до сих пор помню этот вкус: хрустящая золотистая корочка, нежная мякоть внутри – истинная пища богов.

Мы сидели за столом – я, Оля, мама, дядя Вова. Ели молча, наслаждаясь моментом тепла перед дорогой. Последний ужин в Тишине. Дед Тида заходил попрощаться. Принёс нам в дорогу сало и хлеб. Стоял у двери, не решаясь войти до конца. – Ну что ж, – сказал он хрипло. – Счастливо вам. Пишите. Мама обняла его. Он похлопал её по спине неловко, по-стариковски.

Мы наслаждались этим моментом – последним островком покоя. Но вдруг мир померкнул.

Вторая смерть

Я сидела за столом, доедая картошку. И вдруг почувствовала – что-то не так. Живот свело судорогой. Резкой, невыносимой. Я схватилась за край стола: – Мама… Лицо моё мгновенно стало белым, как мел. Руки похолодели. – Мама! Мамочка! Мне больно!

Я попыталась встать – и рухнула. Пол ударил меня в лицо. Но я уже не чувствовала боли. Мама в панике бросилась ко мне, переворачивая моё обмякшее тело: – ЛИНА! ЛИНА, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Она пыталась вызвать рвоту марганцовкой – засовывала мне в рот пальцы, обёрнутые тряпкой. Тряслась, кричала. Но я не отвечала.

Я рухнула замертво. Это была моя вторая клиническая смерть.

В тот миг я увидела нас всех сверху. Видела собственное неподвижное тело – маленькое, бледное, лежащее на полу в странной позе, как сломанная кукла. Видела суетящуюся маму – как она рыдает, трясёт меня за плечи. Видела Олю, замершую у стены с зажатым ртом. Видела дядю Вову, выбежавшего за врачом.

Мне не было страшно. Там, наверху, было так спокойно. Тихо. Светло. Выходить из тела оказалось легко – как выскользнуть из тесной одежды. Я парила под потолком, смотрела вниз с любопытством. Значит, вот как это – умереть. Я не хотела возвращаться. Но в какой-то момент неведомая сила – мощная, непреодолимая – схватила меня и затолкнула обратно. Как будто кто-то взял меня за шкирку и швырнул внутрь тела. Больно. Резко. Грубо.

Я вдохнула – громко, хрипло, судорожно. – ОНА ЖИВА! ЖИВА! – кричали они. Мама рыдала, обнимая меня так крепко, что я не могла дышать.

Сон матери

Позже, когда я оправилась, мама рассказала свой сон. Той ночью ей приснилась её мама – моя бабушка Катя. Та самая, в честь которой я назвала куклу. Бабушка стояла в белом платье, строгая, с укоризной в глазах: – Раз ты не справляешься с ними, я заберу у тебя младшую. Мама упала перед ней на колени, обливаясь слезами: – Не надо! Не забирай её! Я справлюсь! Дай мне ещё один шанс! Бабушка долго молчала. Смотрела на неё сверху вниз. Потом сказала: – Последний раз, слышишь? Береги её. Она не простая. Ей ещё жить и жить.

Мама проснулась в холодном поту.

Чух-чух-чух

И снова этот звук: чух-чух-чух… Стук колёс по рельсам. Покачивание вагона. Запах постельного белья и чужих людей. Мы ехали на юг. В Краснодарский край. За новой жизнью. Новые лица в плацкарте – тётки с узлами, мужики с гармошкой, дети, бегающие по проходу. Мелькающие пейзажи за окном – поля, леса, деревушки.

Оля читала книгу, свернувшись калачиком на верхней полке. Мама дремала, прислонившись к окну. Дядя Вова курил в тамбуре. А я смотрела в окно, завороженная. Мир менялся за стеклом – зелёными полями. Берёзы – тополями. Юг приближался.

Я всё ещё плохо ходила – после обморожения ноги стаптывали обувь моментально. Мама смотрела на мои ноги с отчаянием – она не успевала покупать новую обувь. – Ничего, – говорил дядя Вова. – На юге всё купим. Там дешевле. Мама кивнула, но я видела тревогу в её глазах.

Станица Курчанская

Станица Курчанская встретила нас душным августовским зноем. Непривычным, густым, пахнущим пылью и виноградом. Здесь не было снега. Не было того пронзительного северного холода. Здесь было тепло – так тепло, что я сняла кофту и осталась в одной майке.

Нас встретили мамины братья – дядя Ваня и дядя Вася. Крепкие, загорелые мужики с грубыми голосами и добрыми глазами. – Приехали, значит, – сказал дядя Ваня, обнимая маму. – Ну и слава богу.

Нас повезли в станицу. Курчанская казалась городом. Асфальт. Тротуары. Суета. Магазины с яркими вывесками. Люди в лёгкой одежде. Базар, где орали продавцы и торговались покупатели. Я ходила с открытым ртом, вертя головой. – Мам, а тут всегда так шумно? – спросила я. – Привыкнешь, – улыбнулась она устало.

Разочарование

Но в станице нас ждало разочарование. Дом, который должен был принадлежать маме, исчез. – Где мой дом? – растерянно спросила мама. Дядя Ваня замешкался: – Люба продала его. – ЧТО?! – Она сказала, что ты сама виновата. Сбежала, а ей нужны были деньги.

Мама побледнела. Стояла молча, сжав кулаки. Дядя Вова положил ей руку на плечо: – Ничего. Мы ютились в квартире у тети Любы – той, что продала мамин дом, пока шёл ремонт в другом домике, купленном братьями специально для нас. Но нам ничего не дарили просто так. – Как деньги будут – отдадите, – сказал дядя Вася. – Мы не богатые, чтобы так раздавать. Мама кивнула, не глядя в глаза. Я видела, как ей больно. Как она чувствует себя нищенкой, просящей милостыню у родных.

Новая школа

Мы пошли в школу. Оля – в третий класс. Я – во второй. Оля плакала. В Тишине она была лучшей ученицей – её ставили в пример, её любили учителя. Она была звездой. А здесь стала чужой. Кубанские дети смотрели на нас с любопытством и недоверием. Говорили на своём диалекте – смешном, певучем. Смеялись над нашим северным выговором. – Ты откуда, москалиха? – спросила меня одна девочка с косами. – Из Курской области, – ответила я.

Я же снова ушла в свой мир, подальше от шума. Рисовала в тетрадях. Разговаривала с куклой Катей. Пела себе под нос. Учительница – Ирина Александровна, молодая и строгая – быстро махнула на меня рукой: – Ну что с ней делать? Витает в облаках. Мама приходила на родительские собрания и слышала одно и то же: «Способная девочка, но невнимательная».