ДИКАЯ РОЗА. ВОСКРЕШЕНИЕ ФЕНИКСА

Анжела Гончарук

ДИКАЯ РОЗА. ВОСКРЕШЕНИЕ ФЕНИКСА

Глава

Как побороть свой страх и стать хозяином судьбы

Путь Проводника между мирами: от выжженных хуторов России до вершин познания

ВНИМАНИЕ! Данная книга основана на реальных событиях. В целях защиты частной жизни участников, некоторые имена, даты и биографические детали были изменены, а образы героев могут быть собирательными. Описанные в книге методы, личный опыт и духовные практики являются авторским видением и не заменяют профессиональную медицинскую или психологическую помощь. Автор не несет ответственности за самостоятельную интерпретацию и применение техник, описанных в тексте.

Возрастное ограничение: 18+ (Содержит описание суровых жизненных испытаний и глубоких психоэмоциональных переживаний).

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме и любыми средствами (электронными, механическими, фотокопировальными, записывающими или иными) без предварительного письменного разрешения владельца авторских прав.

© Анжела Гончарук , 2026

ВСТУПЛЕНИЕ

Меня невозможно сжечь. Меня бесполезно топтать.

Я прошла через ад выживания в выжженных хуторах России, где каждый день меня пытались стереть в пепел. Но я – Дикая Роза. Я найду жизнь в самой сухой земле и прорасту там, где другие засыхают.

Я – Птица Феникс. Когда тьма и холод предательства сжигали меня дотла, я просто собирала себя заново. Кость к кости, перо к перу. Я научилась расправлять крылья тогда, когда земля под ногами превращалась в бездну.

Силу жить у меня не отнять. Быть счастливой – значит быть светом для других. Тьма не вечна, и в самой густой темноте я научилась видеть.

Я – Проводник с муданским даром. Я прошла этот путь, чтобы сегодня сказать тебе: «Дай мне руку. Я знаю тропу. Я выведу».

Я покажу тебе места силы, где душа твоя приобретет что-то новое. Мы вместе пройдем трансформацию.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ I: КОРНИ В ПЕПЛЕ

Глава 1. Рождение в огне

Глава 2. Возвращение из тьмы

Глава 3. Горький вкус «сладкой» жизни

ЧАСТЬ II: ДЕРЕВЕНСКИЕ УРОКИ

Глава 4. Деревня Тишина

Глава 5. Мясокомбинат: уроки выживания

Глава 6. Крысы и пламя

Глава 7. Новая кожа

ЧАСТЬ III: ТАНЕЦ СО СМЕРТЬЮ

Глава 8. Вторая встреча с бездной

Глава 9. Потеря кормильца

Глава 10. Наследница ритуалов

Глава 11. Хутор – гнездо дьявола

ЧАСТЬ IV: МЕЖДУ МИРАМИ

Глава 12. Москвичи и новые соседи

Глава 13. Тропы между мирами

Глава 14. Вера в невидимое

Глава 15. Москва: врата будущего

Глава 16. Сорок дней на воде

ЧАСТЬ V: КОРЕЙСКИЙ ПУТЬ

Глава 17. Страна утренней свежести

Глава 18. Первый полёт

Глава 19. Горький хлеб чужбины

Глава 20. На волоске от смерти

Глава 21. Бег босиком

Глава 22. Саджу: корейское гадание

ЧАСТЬ VI: СЕМЬЯ И КОРНИ

Глава 23. Рождение Иосифа

Глава 24. Дом в подвале

Глава 25. Встреча через десять лет

Глава 26. Ена – зов крови

Глава 27. Помощь из России

Глава 28. Корея не для всех

ЧАСТЬ VII: В ОБЪЕКТИВЕ СУДЬБЫ

Глава 29. Документальный фильм

Глава 30. Жизнь в объективе

Глава 31. Встреча с отцом

Глава 32. Вкус дома

Глава 33. Звезда на KBS

Глава 34. Горький вкус популярности

ЧАСТЬ VIII: ПРОБУЖДЕНИЕ ДАРА

Глава 35. Пробуждение

Глава 36. «Чаша» – пекарня с душой

Глава 37. Голос природы

ЧАСТЬ IX: МОЯ РОДИНА И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 38. Трагедия на моей родине

Глаа 39. Дыхание смерти

Глава 40. Ковид: мир замер

ЧАСТЬ X: ПУТЬ МУДАН

Глава 41. Цена роста

Глава 42. Признание души

Глава 43. Путь Мудан

Глава 44. Управление судьбой

ЭПИЛОГ : ДИКАЯ РОЗА

Она растёт сквозь пепел.Она цветёт в огне.Она соединяет миры.

Глава 1. Рождение в огне

Весна 1978 года. Донецк.

Боль началась в полдень, когда солнце стояло в зените над шахтерским городком.

Наталья Васильевна сжала край казенной простыни так, что побелели костяшки пальцев. Врачи обещали, что второй раз будет легче – организм помнит, тело знает дорогу. Ложь. Каждая схватка разрывала ее изнутри, словно кто-то невидимый пытался вывернуть душу наизнанку.

В палате пахло хлоркой и чужим страхом. Металлические кровати стояли так близко, что можно было дотянуться до соседки и взять ее за руку. Но никто не протягивал руки – каждая была одна со своей болью.

– Тужься! – крикнула акушерка, и в ее голосе не было сочувствия.

Где же ты, Володя? – мелькнуло в голове. Но муж был далеко, где-то в казарме, чистил автомат и не знал, что его дочь уже рвется в этот мир. Или не хочет рваться.

Я цеплялась за темноту.

Три года назад

Владимир увидел Наташу на гастролях в станице Старотитаровской. Он играл на гитаре в ансамбле, она стояла у сцены с подругами и смеялась так, что хотелось играть только для нее. Ей было семнадцать, ему восемнадцать.

После концерта он подошел: – Проводить тебя? Она покраснела и кивнула.

Через полгода – свадьба. Родители качали головами: молодые, ветер в голове, куда торопятся? Но когда любовь стучит в ребра, не спрашивают разрешения.

Они метались между Керчью и Донецком, снимали углы, ночевали у родственников. Пока в колхозе не объявили: молодым семьям – квартиры. Владимир оставил музыку, пошел на завод сварщиком. Семью надо кормить, а не песни петь.

Родилась первая дочь – Оля. Светловолосая, спокойная, похожая на маму. А потом пришла повестка. – Два года, Наташ, – он обнял ее за плечи. – Быстро пролетит.

Она снова была беременна. Оле не исполнилось еще и года.

20 апреля 1978 года

Меня вытащили щипцами.

Акушерка ругалась сквозь зубы – ребенок не шел, застрял, голова слишком большая. Включили вакуум. Железо впилось в мягкий череп, и я, наконец, сдалась.

Первый вдох обжег легкие. Первый крик – слабый, как писк птенца. – Девочка, – бросила акушерка, обрезая пуповину. – Живая.

Мама потеряла сознание.

Меня назвали Ангелиной – в честь маминой подруги, которая ушла из жизни совсем недавно. Красивое, почти столичное имя для шахтерского Донецка, где женщин звали Надями и Валями.

Луна в тот день проходила через Скорпиона – знак смерти и возрождения. Китайский год Лошади, фаза роста. Никто тогда не говорил про астрологию в СССР. Это шептали по углам, прятали под подушки. Но баба Катя знала. Она всегда знала.

Первые месяцы

Из роддома меня забрали бабушка Тома и дед Федя – папины родители. Дома их ждала маленькая Оля – десять месяцев разницы между нами. Почти погодки. Мама еще кормила Олю грудью, когда забеременела мной.

Дед Федя оказался золотым человеком. Стирал пеленки обеим внучкам, качал на руках, пел колыбельные хриплым басом. А вот баба Тома смотрела на маму искоса: – Ничего делать не умеет, – бросала она, громыхая кастрюлями. – Свалилась нам на голову. Одна девка – куда ни шло, а тут вторую нарожала! Как кормить-то будем?

Мама молчала, кусала губы до крови. Оля висла у нее на руке, я – на другой. Две дочери, муж в армии, свекровь с кислым лицом. Но когда приезжала баба Катя, Тома затихала.

Баба Катя приезжала из станицы на автобусе, с большой дорожной сумкой. Она выходила на остановке, и соседки замолкали, провожая ее взглядами. Красивая женщина в возрасте. Высокая, статная, с идеальной осанкой. Волосы убраны в тугой узел, платье строгое, темное, начищенные туфли.

Но стоило посмотреть ей в глаза – и становилось не по себе. Ледяные. Проникающие насквозь, будто она видела не тебя, а что-то внутри тебя, спрятанное глубоко.

Баба Тома шептала за спиной: – Ведьма. Глянь на нее – и сразу понятно.

Баба Катя жила с прабабушкой Дарьей – Буленькой, как её ласково звали в семье. Странная семейка, говорила баба Тома. Дед Вася – влиятельный партийный работник, а жёнка и мать жены – знахарки, ведьмы.

В станице все знали дом деда Васи. Он был влиятельным человеком, выступал на собраниях. А дома бил жену и тещу за заговоры, за травы, за шёпоты на непонятных языках. – Позорите меня! – орал он. – Я – партийный работник!

Баба Катя молчала, подставляя спину. Пока однажды не собрала чемодан и не ушла от него навсегда. Они сняли маленькую хату на краю станицы и зажили вдвоем.

Полтора года

Я росла активным ребёнком. В полтора года уже бегала и болтала без умолку. Но теплоты между мной и сестрой Олей не было. Она ревновала меня к маме. Жадно, беспощадно.

Когда мама брала меня на руки, Оля начинала плакать. Когда я тянулась к игрушке, Оля выхватывала ее первой.

– Моя! – кричала она. – Моя мама!

Я не плакала. Просто смотрела. Молча. Упрямо. Баба Катя заметила это сразу:

– Эта не будет просить. Эта будет брать сама.

А потом пришла санитарка. В советское время прививки делали на дому. Блеснула игла. К вечеру мне стало плохо.

Три недели в аду

Я перестала есть. Рвота, понос, жар. Скорая увезла нас в больницу. Оля осталась с бабушкой Томой. Она перестала есть, сидела у окна и ждала маму.

Три недели мы пролежали в больнице. От меня остались только кости. Дизентерия пожирала меня изнутри. Баба Катя приехала сразу. Ее не пустили в палату. Она села на лавочку под окнами больницы и начала шептать свои молитвы, которые понимали только она и духи. Казалось, что там, на лавочке, она призывала всех святых. Глаза закрыты, тело раскачивается.

А в это время врачи вышли в коридор:

– Она не справилась. Умерла.

Мама упала на колени. Папа Владимир вбежал в коридор – его отпустили из казармы на сутки. Он побежал в палату, где меня уже накрыли простыней.

– В последний раз! Дайте мне ее увидеть! – закричал он.

Врач посмотрел на горем убитого родителя. «Эх, тяжело понимать, что ребенка нет», – подумал он соболезнованно, но препятствовать не стал. Отец наклонился, поцеловал мой холодный лоб – и вдруг моя губа дрогнула.

– Она жива! – снова закричал Вова, отец ребенка.

Санитар отказывался верить:

– Да это спазмы мышц, у покойников такое бывает. Посмертная реакция, – сухо отрезал он.

Но нет. Папа наклонился снова:

– Смотрите, она что-то говорит!

Санитар наклонился и застыл от удивления. Я действительно что-то шептала на непонятном им языке. Меня повезли снова в палату; врачи объясняли, что теперь наступило их время, но баба Катя понимала: доверять им меня нельзя. Ночью они совершили побег.

Выкрав меня из больницы, они вернулись домой. Там за мое спасение принялись баба Катя и Буленька – лечили травами и заговорами, по своим старым обрядам. Баба Катя сидела у моей кроватки всю ночь, положив холодную ладонь мне на лоб. Она шептала, убаюкивая меня.

Оля держалась в стороне, не приближаясь к постели. Она оставалась холодной, как камень, не понимая, почему все вокруг меня так суетятся. Оля не хотела делить маму даже со мной.

Но я выжила. Это было первое воскрешение. Феникс расправил крылья.

Возвращение из тьмы

Ад не закончился. Всё только начиналось.

Я не помню тех дней – только мамины рассказы, пропитанные болью и надеждой. Месяц за месяцем она кормила меня с ложечки, шепча ласковые слова. Мама думала, что я не осознаю происходящего, но я всё понимала, хоть и была не в себе. Словно птенчик, я послушно открывала рот, принимая зелье бабы Кати – так я пыталась помочь и им, и себе. Я всё слышала и отчаянно хотела дать ответ, но слова не выходили.

На удивление всем, я быстро делала первые шаги. Шаг за шагом, падала и поднималась. Мои ноги словно заново учились понимать, что такое земля под ногами, что такое равновесие, что такое жизнь.

Оля по-прежнему смотрела исподлобья, когда мама склонялась надо мной с ложкой отвара. Ей казалось, что мне уделяют слишком много времени, что я отнимаю у неё родителей. Она не понимала тогда, не могла понять – я была на грани, балансируя между жизнью и пустотой.

Моё худое тело не могло удержать голову на плечах. Буквально. Через минуту после того, как меня ставили на ноги, я снова падала на пол – голова перевешивала, шея не держала. Баба Катя и Буленька проводили со мной часами, придерживая, поддерживая, нашептывая древние слова. Зелья с травами делали своё дело – по капле, по глотку возвращая меня в этот мир.

Многие люди, даже врачи, говорили маме прямо в лицо:

– Это овощ. Вы только намучаетесь. Отпустите.

Но никто в нашей семье не опускал руки.

Буленька молилась у своего алтаря. Баба Катя делала массажи, растирала меня маслами, настоянными на травах. Мама кормила меня по ложечке, плача в подушку по ночам. Папа вернулся в казарму на службу – даже воду в дом занести было некому, не говоря уже о стирке пелёнок. Моё тело оставалось непослушным.

Прошёл год. Я уже бегала.

А Оля так и продолжала держаться поодаль – словно между нами выросла невидимая стена.

Пыталась связать слова в предложения, но больше мычала – осознавая, что меня не понимают. Звуки застревали где-то между мозгом и губами, ломались, искажались, выходили кривыми и чужими.

Так, день за днём, семья возвращала меня в этот мир – окружённую их любовью и терпением.

С сестрой отношения не складывались

Она ничего тогда не понимала – только чувство, что её обделили вниманием. Меня любили, да, и я всех любила. Но слов не хватало. Я показывала любовь поступками, действиями. Подбегала к Оле, хотела обнять, хотела так сильно сказать: «Я тебя люблю!» – но вместо этого она либо ударяла, либо кусала.

Я плакала, но не обижалась на неё.

Мама пыталась объяснить Оле, гладила её по голове, говорила: «Сестрёнка болеет, ей нужна помощь». Но Оля только отворачивалась. Слова не доходили – обида была сильнее.

Мне было больно от другого – от того, что у меня заторможенное развитие и речь, что я не могу выразить то, что бурлит внутри. Что я вижу её боль, её обиду, но не могу объяснить, что я не виновата.

Возвращение отца

Мне было почти три года, когда папа вернулся из армии.

Владимир пришёл худым, загорелым, с новыми морщинами у глаз. Работа в колхозе, дом, семья. Всё обустраивалось, становилось на свои места. Папа хотел, чтобы мама была самой красивой, чтобы всё лучшее было в доме. Он работал не покладая рук – сварка, ремонты, подработки.

Он почти не бывал дома, но когда приходил – брал меня на руки, подбрасывал вверх, и я смеялся. Это был один из немногих моментов, когда Оля не отворачивалась – она тоже хотела на руки к папе.

А мы росли под присмотром бабушек – между заговорами и колыбельными, между двумя мирами.

Станица Старотитаровская. Весна

Мне было четыре с половиной года, когда мы решили поехать навестить мамину сестру.

Она укрывалась в мамином доме – том самом, что достался после смерти деда Васи.

Дед умер, пропив свою партийную карьеру и остатки гордости. Когда ушла баба Катя, он запил всерьёз. Из партии его выгнали за пьянство и дебоши. Он буянил по станице, бил посуду, кричал на соседей.

Духи алкоголя сделали своё дело. Гордыня и пьянство открыли двери для нечисти – она медленно, но верно забирала его. Сначала душу. Потом тело. Овладевала им полностью, пока он не превратился в пустую оболочку, управляемую тёмными силами.

Баба Катя знала: когда человек отдаёт себя хмельному дурману, он впускает в себя бесов. Они питаются его волей, его разумом, его жизнью. С каждой выпитой рюмкой он не просто травил тело – он кормил сущностей, которые жаждали его души.

И однажды нечисть взяла своё окончательно. Его нашли мёртвым – тело было пустым, словно из него высосали всё живое. Соседи говорили, что на лице застыл ужас. Баба Катя знала почему: в последний миг он увидел тех, кому отдал себя за бутылку.

Бабушка приехала на похороны, выстояла службу с каменным лицом, а после заявила:

– Дом теперь Наташкин

Никто не посмел спорить. Даже родственники деда Васи.

У маминой сестры, моей тётки, начались проблемы с мужем. Серьёзные проблемы.

Он пил. Бил. Угрожал. И баба Катя спрятала дочь в том самом доме, откуда когда-то сама сбежала.

А самая сильная ведунья, Буленька, отошла в мир иной – энергия пошатнулась, бабушке Кате едва хватало сил справиться одной. Единственное, что она могла – прятать свою дочь, мою тётку, от разъярённого мужа.

Вот папа с мамой и поехали – если её муж решит найти её и насильно вернуть, то они помешают.

Мы находились в станице около недели.

Папа крутил нам диафильмы – волшебные истории на белой простыне, натянутой вместо экрана. Проектор тикал, картинки сменялись одна за другой, и мы сидели на полу, завороженные.

Старшие двоюродные сёстры обо мне заботились, таскали на руках, кормили.

А Оля, моя старшая сестра, как всегда психовала и всем пыталась доказать, что это её папа, её фильмы, и она не готова делиться.

Но прошла неделя. Пора было возвращаться – из станицы Старотитаровской обратно в Донецк, в посёлок Крутая Балка.

Баба Катя сказала, что проводит нас до автобуса, а сама останется с дочерью.

Рано утром мы вышли на остановку.

Автобусы в посёлках ходят не часто, расписание – понятие условное. Это глубинка. Это сейчас есть интернет и телефоны, а тогда надо было просто стоять и ждать. Иногда час, иногда два.

Мама пыталась отговорить:

– Мам, не надо. Мы сами поедем.

А баба Катя своё:

– Посажу вас на автобус – и поеду обратно.

Спорить с ней было бесполезно.

Она быстро натянула чулки, надела юбку с кофтой, закинула кардиган и вылетела за нами. До остановки надо было идти минут тридцать – по пыльной грунтовой дороге, мимо покосившихся заборов и лающих дворовых псов.

Мама с папой – советские люди, курили – отошли за остановку, при бабушке было неудобно.

Оля бегала то туда, то обратно, то сидела в остановке с другими людьми, то снова носилась по обочине, поднимая пыль.

Я и бабушка стояли рядом.

К нам подошла знакомая бабушки, и они увлеклись беседой.

Я, любопытная, стояла и пыталась понять взрослых – о чём они говорят. Взрослые разговоры всегда интереснее детских. Я смотрела на их губы, пыталась уловить слова, запомнить интонации.

Баба Катя стояла спиной к трассе.

Несмотря на свой возраст, она была красивой смуглой женщиной – чёрные волосы классически уложены в ракушку. Пока они разговаривали, я пыталась следить за их речью – ведь мне самой тогда ещё так быстро говорить не удавалось.

И вдруг взгляд бабушки изменился.

Холодный. Острый. Будто она увидела что-то, чего не видели остальные.

Она делом и действием схватила меня – и откинула с силой.

Машина мчалась прямо на нас.

Женщина-знакомая отскочила – она стояла лицом к трассе, видела опасность. А бабушка упала замертво на асфальт. Её откинуло на метр.

Водитель не справился с управлением – лопнуло колесо. Машина пошла юзом, прямо на нас.

Впервые я почувствовала запах смерти.

Металлический. Сладковатый. Тяжёлый.

Я закричала.

Женщина пыталась меня увести, закрыть глаза, увести прочь. А я хотела к ней. Я смотрела на неё – на то, как её юбка задралась, как кровавые чулки сползли до колен. Её ракушка рассыпалась на асфальте – чёрные локоны, перемешанные с кровью и пылью.

Меня оттягивали, говорили:

– Она жива. Сейчас будет скорая. Она вернётся.

Но нет.

Я кричала:

– Нет! Её нет!

Я понимала, что больше её нет с нами рядом. Она больше не сможет танцевать шаманские танцы, петь мне на иных языках. Её душа уже ушла – я чувствовала пустоту на том месте, где она стояла.

Нам пришлось вернуться к маминой сестре.

Вопль. Плач. Крик.

Тётка вышла на порог. Её глаза упали на меня – и я увидела это. Тот взгляд.

– А ты почему здесь?

От её взгляда у меня по телу пробежал холодок. Ледяной, колючий, как иголки.

Ведь я плохо говорила, но человека считывала сразу. Я чувствовала людей – их суть, их правду, их ложь. Слова были не нужны, когда душа кричала так громко.

Я не осуждаю мамину сестру.

Она вправе думать своё. Это её мама. Это человек, который всем протягивал руку помощи.

И вот так: я жива, а её нет.

Может быть, в её глазах я была виновата. Может быть, она думала: почему не ты вместо неё?

Я не знаю. Я была ребёнком. Но я чувствовала каждое незаданное слово, каждую невысказанную мысль. Они впивались в меня, как осколки стекла.

Похороны проходили во дворе.

Она лежала в гробу в своём любимом зелёном костюме – строгом, элегантном. Волосы снова уложены в ракушку. Лицо спокойное, будто спит.

Люди плакали и прощались.

Мне почему-то плакать не хотелось.

Я ушла в сад. Мне было сложно от того, что все на меня смотрели. Я не понимала: остаться в живых или тоже умереть – что лучше?

Я села под старой грушей, прислонилась спиной к шершавой коре. Закрыла глаза.

И вот здесь произошло это.

Я ощутила её присутствие.

Не увидела. Не услышала. Именно ощутила – как тёплую волну, как прикосновение невидимой руки к макушке.

Она шептала: "Теперь ты должна научиться говорить. Говорить не с людьми – а с деревьями, реками, холмами".

И так я стала чувствовать природу.

Дерево за моей спиной дышало. Медленно. Глубоко. Его корни уходили глубоко в землю, его ветви тянулись к небу. Оно было живым. Оно слушало меня.

Я положила ладонь на кору и прошептала:

– Здравствуй.

Дерево ответило. Не словами. Теплом. Вибрацией. Пониманием.

Моя речь стала восстанавливаться.

Я практиковалась на деревьях – и они меня слушали. Я шептала им свои мысли, свои страхи, свои обиды. Они принимали всё без слов, без осуждения.

Я быстро стала приходить в нормальное состояние. Из заторможенного ребёнка – в нормального. Слова начали складываться в предложения. Предложения – в истории.

Баба Катя не ушла.

Она просто перешла в другую форму.

И продолжала учить меня.

Каждый раз, когда я садилась под дерево, я чувствовала её. Каждый раз, когда я разговаривала с ветром, я слышала её голос.

"Говори с миром, Лина. Мир тебя слышит."

Вторая смерть. Второе воскрешение.

Феникс расправил крылья во второй раз.

Глава 3. Горький вкус «сладкой» жизни

Возвращение в Крутую Балку

Мы вернулись после похорон в свой посёлок – Крутая Балка. Это пара часов от Донецка. Сейчас там идёт война, и от посёлка почти ничего не осталось. Остались только мои воспоминания.

После возвращения всё вернулось в своё русло. У родителей – колхозная работа, у нас – детский сад. Людей в посёлке было немного, все активные молодые семьи пытались быть дружелюбными, строить жизнь на этом пустынном месте.

Мама – красавица

Мама, Наталья Васильевна, была ослепительно красивой – хоть на обложку голливудского журнала. Широкая улыбка, большие голубые глаза, высокая, стройная фигура. Она ловила восхищённые мужские взгляды, а женские – полные осуждения и зависти. Но ей хотелось нравиться всем без исключения.

Часто она делала подругам дорогие подарки – а в то время, при Советском Союзе, подарить колготки или французские духи было роскошью. Она отдавала то, что папа так тяжело зарабатывал, не задумываясь о последствиях.

Папа- добытчик

Отец в советское время брался за любую работу – даже спекулировал чёрной икрой. Мамины братья давно занимались браконьерством на Азовском море, а отец сплавлял всё добытое сырьё, пытаясь обеспечить семье жизнь лучше, чем у других. Опасное занятие – за это можно было получить срок. Времена были суровые, и закон карал беспощадно.