Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

– Ребята, я привезла вам кровати их надо разгрузить, занести в дом, их восемь штук. А тебя, Боря, прошу поедь к колонке за мостом напои коней, потому что у нас перемерзла колонка, а пока ты будешь поить, мы с ребятами поставим кровати и научу, как их собрать и ставить! – одев общественные валенки и одежду, я дождался, когда ребята разгрузят телегу. Кони признали меня встретили доброжелательно. Проверил наличие ведер, они были на месте. Погнал коней к колонке за мостом, она одна во всем поселке не замерзла даже в самые лютые морозы. Напоив коней, поехал к Настиному дому, благо до него было от колонки рукой подать. С Лизкой быстро погрузили елку в телегу, накрыли какими-то мешками, и я погнал домой, ломая себе голову, как же объяснить Екатерине появление сосенки. Случай снова помог мне. Перед поворотом на нашу улицу к одному из домов был виден санный след, а на снегу валялись и торчали из-под снега еловые лапки. На доме была вывеска с белой надписью: «Детский сад №1»,

– Всё! Вопрос решен! – подумал я. Подъехав к бараку, сразу выгрузил елку и с ней вошел в хату. Там все занимались под руководством Екатерины установкой кроватей. Увидев сосенку все кинулись к ней:

– Боря, где ты раздобыл такую красавицу? – спросила Екатерина. Не моргнув глазом ответил:

– Да лежала на самой дороге у первого детского сада, видать за ненужностью выбросили, им видать привезли настоящую елку большую, там её лапки у ворот валяются. Жалко, что эту выбросили без крестовины, придется теперь делать, а не из чего! – с грустью сказал я.

– Боря, я тебя попрошу, – сказала Екатерина, – ты же хорошо одетый, поедь в тот садик, там работает наш конюх отогревает колонку, оттуда привезешь шесть тумбочек и семь табуреток, конюх знает где они стоят, поможет загрузить. Скажешь, что я велела дать тебе хороших досок на крестовину! – я не тянул сразу же поехал к конюху, все загрузили. Потом я сказал ему про доски, намеренно не сказал зачем. Конюх в амбаре открыл дверь и сказал:

– Иди бери, что там тебе надо. – выбрав две отструганных толстых доски и две таких же только тонких, и погнал домой. Доски разгрузил и занес в дровяник. Зайдя в хату заявил:

– Тумбочки и табуретки прибыли! – Екатерина дала ребятам команду разгружать и заносить, только сначала тумбочки. Кровати стояли все восемь в ряд по две сдвинутые вместе, от первой с проходами между ними шириной в две тумбочки, все они разместились у правой стены, образовав проход у стены тоже на ширину в одну тумбочку. Изголовьями кровати стояли к печке, а ногами к стене с окнами. Поставили тумбочки, разнесли по проходам табуретки, в хате стало намного уютней и не так пусто. Окинув комнату наметанным своим глазом, она сказала:

– Сюда вместится еще два платяных шкафа, четыре стола и две тумбочки! Борис, поехали! – мы приехали к ним во двор, конюх уже отогрел колонку и ладил к ней будку, набивая на нее утеплитель со старого матраца. Мы втроем загрузили столы и табуретки, предварительно сняв столешницы и погрузили их отдельно. Екатерина отправила меня с грузом сказав:

– Разгрузишься, пускай ребята заносят в дом, но не расставляют, привезем шкафы, расставим. Так что ты только туда и сразу назад! – я отвез домой, всё разгрузили. Приехал обратно, загрузили два шкафа, какие-то два ящика и большой бумажный сверток. Поехали. Проезжая мимо её домика, Екатерина сказала:

– Остановись, зайдем во двор! – там она повела меня к стогу соломы, стоящего у заснеженного огорода.

– Смотри, что я нашла вчера, набирая для печки солому. Вот здесь разгребай! – я разгреб тонкий слой соломы, под ней оказалась громаднейшая тыква, а на стогу виднелись от нее засохшие плети и листья.

– Я сняла с неё четыре большущих тыквы, правда поменьше этой, а эта видать еще с завязи зарылась в солому, выросла в ней созрела, и замерзла, давай выкатим и погрузим, вам она здорово сгодится, испекете её в духовке, она мороженая еще слаже чем свежая! Кое-как мы вдвоем выкатили ее из стога, стали катить по снегу, а она сама скользкая и снег свежий, достаточно глубокий под её тяжестью проседал почти до земли, катить её не хватало наших сил. Найдя в сарае две лопаты, Екатерина и я начали разгребать дорожку шириной больше тыквы через двор к калитке. Разгребли. С трудом горем пополам докатили до повозки, а как дальше? Мы вдвоем и поднять то её не сможем! Екатерина сбегала к соседке Елене, та пришла со взрослым сыном, попытались поднять, не получается, тогда сын принес две длинные толстые доски, вынули задник телеги и по ним закатили тыкву на повозку.

– Лена, я возьму эти доски с собой, нам же надо будет выгрузить тыкву. Без них она может упасть и не дай Бог пришибет или придавит. На обратном пути я привезу их тебе. – сказала Екатерина.

– Лады! А где ты взяла такую тыкву? На огороде у тебя таких громадных я не видела! – сказала Лена.

– Я тоже! Нашла только вчера, когда набирала солому для печки, она стерва, видать еще завязью залезла в стог и там такая выросла! – смеясь ответила Екатерина.

Привезли всё к дому, разгрузили повозку, занесли в хату поставили. Екатерина открыла ящики, там оказались две кастрюли большая и малая сковородки, разливная ложка, несколько вилок и небольшой дуршлаг. Во втором ящике были большие и малые тарелки. Все это, Екатерина заставила расставить по местам и разложить, как положено.

Пришла очередь тыквы. Всем скопом скатили её с телеги, докатили до порога, а дальше никак. Скользкая тяжелая не поднять. Открыли настежь дверь, положить с порога доски, они как раз достали аж в комнату. В комнате к их концам поставили стол, на него две табуретки, закатили тыкву через порог. Затем сняли со стола табуретки, отпустили доски на стол, а затем, придерживая их отодвинули стол, доски легли на порог в комнату и по ровным доскам вкатили эту громадину, она казалась, как бегемот, лежа своей более плоской стороной у стола не доставала до столешницы сантиметров пятнадцать.

– Надо её разрубить на куски, оставить себе кусок на сегодня, а остальное сложить в ящики и в дровяник на мороз, потому что, когда совсем растает начнет портиться. Её в духовку или на сковородку надо ставить не совсем размороженной. – сказала Екатерина. Я начал её рубить, но топор звеня отскакивал от неё, тогда я взял стамеску и загнал её молотком в тыкву, рядом наметилась небольшая трещина, тогда в неё я стал забивать зубило, тыква начала трещать. Вынув стамеску и зубило, я проделал то же самое в двенадцати углублениях между её ребер, затем поставив топор в наметившиеся трещины стал тихонько забивать обухом колуна, тыква как орех лопнула пополам. А затем таким же образом от колол от неё тринадцать одинаковым ребер, каждое весом так это килограммов десять- двенадцать. Уложили в один ящик половину, поняли не унести. – подумав, Екатерина сказала:

– Не мучайтесь дурью, ребята, снесите ящики в дровяник, подвесьте их на проволоках к перемычкам так чтобы от пола и дров до ящика было не менее полутора метра, не то крысы заберутся и сожрут всё. Ящики, закройте и проверяйте каждый день! На днях у меня должны появиться бидоны под молоко, пару привезу вам, в них крысы точно не доберутся! – мы всё сделали и отнесли. Екатерина тем временем порубила один сегмент тыквы, растопила плиту. Наложила тыквы с верхом большую сковородку и поставила в духовку, столько же тыквы осталось еще на столе и ждало своей очереди.

– А ты, Борис, одевайся и отгони коней и сдай их конюху, им пора и есть и пить, а вернешься, тыква как раз будет готова, всласть попьем чая! – отогнав и сдав коней, я пришел домой, еще в коридоре почуял приятный запах печеной тыквы. За столом сидел весь наш мальчишеский колхоз, облизываясь от пьянящего запаха и предвкушения.

Екатерина разворачивала бумажный сверток, в нем оказалась пол-литровая и двух литровая банки с патокой и пачка ржаных сухарей. Она обвела взглядом всех сидящих:

– Малая баночка это вам на сейчас за хорошую и дружную работу для чая с тыквой, большую банку отдадите мамкам и скажете им, что это от меня. Они знают, как ею распорядиться! – мы тоже знали, как оно будет, они положат её в железный сундучок Дуси и будут к чаю выдавать по ложке на рот утром и вечером. В духовке запеклась вторая партия тыквы, а на столе в тарелках с верхом каждому парила и дымилась прижаренная тыква. Налили чаю, открыли патоку. Екатерина тоже села за стол, и мы дружно и быстро отдали должное и тыкве, и кулинарному мастерству Катерины и с вожделением принюхивались к жарящейся очередной порции. Ждать долго не пришлось, заглянув в очередной раз в духовку, Катерина сказала:

– Готова! – и вынула из духовки огромную дымящуюся сковородку, поставив её на плиту. Тыква румяная смотрелась как на картинке, её вид и запахи дразнили наши неуемные желания поскорей добраться до неё. Но Катерина сказала:

– Половину оставлю для мамок, остальное поровну вам, но не спешите, пускай остынет, вы и так съели достаточно много, а то не ровен час заболеете! А я пойду. Завтра, Борис снимешь старый стол и пустишь его на дрова, и поставьте столы, которые привезли! – по всем вопросам и задачам, она обращалась только ко мне, уверенная в том, что все сказанное ею, мной будет исполнено. До нового года оставалось два дня. Надо было делать крестовину к елке, снять наш длинный на всю комнату старый стол и сделать игрушки на елку. Ребята никогда их не делали и не представляют, как это делается. Один Юра делал в прошлом году вместе с Лизкой, но объяснить ребятам толком не смог, пришлось взять газету, ножницы и клей, показать, как вырезаются снежинки, петушки, яблоки, шишки и балеринки, как делаются бумажные конфеты и клеятся цепочки, как раскрашивать и крепить на нитках к елке. Выдав им по газете и на всех одни ножницы, распределив кто что вырезает, заставив их практиковаться. Сам занялся отрывать стол от пола, разбирать его и распиливать доски, чтобы вошли в дровяник. Свои изделия первым предъявил мне Володька, потом Юрка, потом Шурка. Между ними метался Мишаня и верещал:

– Как что-то с меня спрашивать, так я большой, а как до дела я маленький! – пришлось его успокаивать, пообещав ему что он будет делать самое важное дело раскрашивать красками бумагу для поделок, вот только вынесем доски и начнем все делать. Доски мы вынесли. Прикинули по елке сколько чего надо. Из своих запасов я выделил ватман, клей и краски. Приступили к изготовлению. Развел в кружках акварельные краски, показал Мишане как красить и какие листья в какой цвет, а что бы он не перепутал, мазанул каждый лист той краской, которой надо и объяснил, что как только заканчиваешь лист одной краской, кисточку хорошо моешь в чистой воде под умывальником, потом лист ставишь сушиться, прислонив его к печке и начинаешь другой. Мишане это занятие понравилось до пронзительного визга. И он, сопя от старания начал мазюкать, выданные ему листы. Я занялся крестовиной и довольно быстро сделал её. В комнате стоял рабочий шум, прерываемый возгласами Мишани:

– Ну, что… маленький да? – я посмотрел на него усмехнулся. У него все лицо, вся одежда и даже ботинки были заляпаны всеми цветами радуги. Вся печь оклеена сохнущими листами, а Мишаня не унимался:

– Борь, а Борь, я же всех быстрей справляюсь? Ну скажи, Борь!

– Так-то оно так, Мишаня, но посмотри на себя! – приподняв его к зеркалу, – посмотри какой ты красильщик! – ему же его раскрашенная ляпками мордочка понравилась и без зазрения заявил:

– Так я же работал, Борь, по-моему, лучше всех! Ты же своей маме, когда она ругала тебя после рубки дров говорил: «Дрова рубишь, щепки летят! А у меня краска!

– Ладно, Мишаня, мордочку и волосы твои мы отмоем и ботинки тоже отмоем, а как прикажешь быть с твоей одежкой? Втык то получать не тебе, а мне!

– Борь, не боись, я буду заступаться за тебя!

– Ладно, заступник, давай сделаю тебе фартук из газеты! – коря себя в душе почему не сделал это раньше, выволочки теперь не избежать. Работа спорилась и к вечеру до прихода матерей в углу возле окна красовалась елка. Мишаню сообща, как-то отмыли, мокрой тряпкой смыли пятна краски с одежки. Матери не заметили или не хотели замечать, чтобы никому не портить настроение перед праздником.

На календаре было 31 декабря 1943 года. По заказу матерей мы на ручной мельнице сделанную мной уже другую, намололи овса, который выдавался теперь по карточкам вместо хлеба. Залили его водой, чтобы всплыли его шкурки и остья, процедили через марлю и сдобрили закваской для теста. Матери из него стали печь блины, а в духовке запекалась тыква, смазанная патокой. По готовности тыкву остудили и, отобрав лучшие кусочки в миску растолкли её, насыпав туда толченых сухарей. Каждый блин был густо намазан этой патокой с сухарями и сложен вчетверо каждому на тарелку по семь штук. На столе был поставлен чайник. Дуся заварила заварку из настоящего индийского чая со слоником на пачке, хранившуюся ею еще с довоенного времени и расходившегося только по большим праздникам. В комнате разнесся чайный аромат. Дуся достала два маленьких граненых стаканчика, налила в них до половины воды и до верха из чекушки долила в них спирта. Зашуршал, включившись наш черный и круглый, как большая тарелка громкоговоритель и голос Левитана объявил, что советское правительство, Центральный комитет Коммунистической партии большевиков и лично товарищ Сталин, сердечно поздравляют советский народ с наступающим Новым 1944 годом, желают всем здоровья, успехов в новом трудном еще году. И после этого, Левитан объявил, что предоставляется слово для обращения к советскому народу председателю Верховного совета Михаилу Ивановичу Калинину. Тогдашнему формальному Главе государства:

– Дорогие товарищи, граждане Советского Союза, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, советская интеллигенция, бойцы, командиры и политработники Красной Армии и Военно-Морского Флота, партизаны и партизанки, жители советских районов, временно захваченных немецко-фашистскими оккупантами! Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом! А по случаю наступления Нового года, разрешите представить вам краткий итог войны! – говорил он и главное, что я запомнил это то что освобождена большая половина Украины и Белоруссии и, что наши войска форсировали Днепр. После его выступления зазвучали куранты, матери встали, подняв свои стаканчики, встали и мы, подняв кружки с чаем. С последним ударом курантов матери выпили, подражая им мы стали пить чай, наслаждаясь ароматом пили его, не трогая блины пока в большой кружке не закончилась божественная заварка. Сейчас скажи кому из моих детей и внуков об овсяных блинах с тыквой и ржаными сухарями. В лучшем случае увидишь недоуменный взгляд, а в глазах прочитаешь:

– Дед, ну и вкусы же у тебя! – а тогда мы их ели, как самое изысканное блюдо, наслаждаясь их запахом, вкусом и сытостью. И еще часто вспоминали эти блины и чай и елку, и Новый год.

Январь сразу же показал свои холодные и чистые зубы от голода. Мороз ниже тридцати, ветер сшибающий с ног. В магазине по карточкам вместо овса стали выдавать жмых. Вместо сахара патоку, вместо круп не ошкуренное просо, иногда чечевицу. Из жиров не выдавалось ничего. Исправно можно было получать только соль. Хозяйственное мыло на рабочего взрослого два куска в месяц, на детей один кусок и вместо спичек для взрослых полагалась одна стеариновая или восковая свеча на месяц. Выдаваемые продуктовые карточки и на половину не отоваривались из-за отсутствия продуктов. Как выживали даже трудно сказать, а вспоминать еще трудней.

Февраль, не смотря на морозы был без ветряным, а в его середине морозы стали отступать, появилась возможность обследовать бурты, где совхозы и колхозы хранили картофель и уже вывезли его, но в этих ямах, порывшись в соломе, можно было набрать достаточно много мерзлого картофеля, но проблема в чем идти, одни валенки на всех. Одному идти боязно, везде свирепствовали волчьи стаи. В лесах и рощах замерзали оголодавшие дезертиры, боявшиеся заходить в села и поселки, где местные жители над ними чинили самосуд. А вот вдали от селения они добывали себе пропитание, как и мы грешные, а при всякой возможности грабили нашего брата, отбирали добытое, а часто и забирая одежку и обувь. Их безжалостно отлавливали и направляли прямо в штрафбат на передовую. Запятнавших себя в грабежах и убийствах расстреливали на месте, нам от этого на душе было не легче. Поэтому мы собирались с одного или двух бараков несколько человек с обувью и одежкой, у всех было примерно все одинаково и шли на промысел, зная, что волки на группы людей не нападают, да и вряд ли к нам приблизится дезертир. С промысла возвращались поздно. До картофельных полей было далеко, удача нам не всегда сопутствовала, но с пустыми руками никогда не возвращались. А когда везло, мучаясь тащили свою добычу, никогда не позволив себе оставить в поле на снегу или на оттаявшей пашне добычу, которую как в логове волчата ждали её наши голодные ребята. Так продолжалось до весны. Когда начиналась вспашка картофельных полей то уже всем нашим мальчишечьим колхозом шли за плугами и выбирали оставшиеся прошлогодние клубни картофеля зимой замерзшие, а теперь на половину высохшие и сморщенные. Мы называли их тошнотами, дома их сушили потом толкли, заливали водой, отстаивали, на дне посуды оставался довольно толстый слой серого крахмала, его можно было сделать белым, если несколько раз заливать свежей чистой водой и постоянно мешать, грязь более легкая чем крахмал сливалась с водой, а крахмал оставался и был белым, как когда-то в магазине. Но так делали не всегда, как правило две промывки и нам достаточно всё равно в него ложили что есть, мололи пшено ложили туда, вместо муки жмых или молотую чечевицу. На счет еды никто и никогда не привередничал, жевали все подряд съедобное и не очень.

С нетерпением ждали тепла, знали, что тогда так нужная еда появится под ногами, в речке, роще, саду и огороде, везде, где только ступит нога, оголодавших ребят за холодную и голодную зиму.

С наступлением тепла начинали есть всё, что появлялось из земли, белые и жёлтые подснежники, одуванчики, молочай, калачики, дикие и огородные: чеснок, лук, укроп и всё, что к этому времени появлялось. Особое внимание привлекали нас, набухшие почки липы. По форме, как большие коричневые тараканы, на вкус они напоминали пшеничную кашу, и чем дольше её жуёшь, тем вкуснее и слаще она становилась. Кроме того, она была очень сытной и, как говорили полезной. Липовых деревьев было много, но их ветки были довольно высоко над землёй, а сами почки росли на самых окончаниях тонких веток. Для того, чтобы наесться почек, надо было обязательно залезть на дерево, по ветке взобраться на её край, и там одной рукой и ногами держась за раскачивающуюся и трещащую под тобой ветку исхитряться доставать лакомые почки. Часто ветки не выдерживали, и мы пикировали в низ, приземляясь в лучшем случае на все свои конечности, в худшем, как придётся. После чего хромали, стонали, но все равно лезли на деревья. Однако липовые почки дарили нам свою сладость совсем короткое время всего одну неделю. Как только из почки появлялись листики, вся почка становилась жёсткой, как обыкновенное дерево, которое не жевалось и не елось.

Пойманная на реке рыбка съедалась тут же без остатка. В лучшем случае её присаливали и ели. Особое внимание уделялось ракам, которые в изобилии водились на всём берегу речушки в норах глубиной по локоть. Не взирая на их довольно болезненные щипки клешнями, мы вытаскивали их из нор, ругаясь и матерясь отламывали их клешни, впившиеся в пальцы, разводили костёр и сразу же на палочках из вербы поджаривали их до красна, а потом сидели, снимая с них панцири, ели их мякоть, высасывая их лапки и клешни. Всё, что находилось у них под панцирем съедалось нами без остатка и только потом через полтора десятка лет, я узнал, что съедобным у рака являются его шейка (хвост), его клешни и лапки.

Лучшие кони и гусеничные трактора были мобилизованы в Армию, в МТС остались старые изношенные колесные трактора, кони и волы, а зачастую и коровы восполняли тяговую силу тракторов. Здоровые мужчины призывных возрастов все были в действующей Армии. Негодные к строевой службе были призваны в тыловые части Армии, негодные к службе в Армии мобилизовались на трудовой фронт и работали на предприятиях, эвакуированных с западных районов в Сибирь, где производилось необходимое фронту техника, вооружение и боеприпасы. Везде мужчин заменяли женщины и подростки 15—16ти летнего возраста, работали по двенадцать и более часов в сутки. Никто не сетовал на существующие трудности. Не было разговоров, что в стране кто-то виноват в существующем положении дел. Во всем без исключения виноваты по мнению простых людей от мала до велика фашисты вероломно напавшие на нашу страну и эта убежденность была не в результате какой-то изощрённой пропаганды, произрастала в душах простых людей испокон веков понимающих, что враг для страны – это враг для каждого. А если честно сказать, что пропаганды, как таковой и не было. Передавалось по радио и в газетах печатались с самого начала войны сухие сводки положения на фронтах, которые до 1943 года были печальными. В них сообщалось, какие города и населенные пункты в результате боев захвачены фашистами. С 1943 года стали все чаще и чаще появляться радостные сообщения об освобождении нашими войсками от оккупантов городов, сел и деревень. Однако эти радостные всем сообщения тушились потоком похоронок, поступающих с военкоматов, и редко, какую семью миновало это горе. В сообщениях от Сов информбюро обнародовались сведения о зверствах фашистов на оккупированных ими территориях, а также международные новости и успехи и поражения наших союзников. Информация была скупой и правдивой, но несмотря ни на что, люди истово верили в победу, зная, какой ценой, она достается. Все для фронта, все для победы было не пафосом пропаганды, а всем укладом поголовно всего населения. Люди, отправившие на фронт своих родных и близких, знали для кого работают и отдают свои силы, здоровье и переносят лишения созданных войной. Несмотря на все это, люди сохранили в себе чувства собственного достоинства, сострадания, великодушия и терпимости. В те годы моего детства я учился, у окружающих нас людей следовать их примеру. Во всех даже невыносимых случаях не терять собственного достоинства, не обижать Богом обиженных, разделять чужое горе, не жадничать, а делиться последним, уважать мнения и суждения других людей, а также их слабости и недостатки, никогда не скулить и ничего не выпрашивать, учиться всему полезному, не воровать и не визжать от боли… таковы тогда были устои, преобладающего большинства людей Центральной России. И. В. Сталину верили, как Богу… во всяком случае, как это я воспринимал тогда еще детским умом.

Наступало лето 1944 года. К этому времени наши войска освободили от фашистов Крым и Одессу, вышли на границы СССР. Сов информбюро ежедневно сообщало об успехах наших войск на фронтах. Люди, повеселев стали ждать окончания войны, жизнь, работа и её темпы не поменялись, было также голодно, босо и раздето, но зато начало пахнуть победой и окончанием кровопролитной войны. Отъевшись на подножном и речном корме повеселели и мои друзья по рыбалке, мы стали опытнее и разборчивей, уже перестали ловить все, что попадется. Стали разведывать, где и какая рыба покрупней, ходили далеко на озерные омуты, ловили здоровенных окуней, зубастых щук, сазанов и лещей, иногда улов был настолько весом, что мы втроем несли его километров десять, останавливались чуть ли не на каждом шагу. Дома всегда варилась уха, которая стала ежедневным блюдом, рыбу постоянно запекали в духовке, оставшуюся солили, холодильников тогда и в помине не было, а как солить не умели, она начинала портиться. Вспомнив, как дед Ануфрий рассказывал, как он лет 50 назад или более, на этой же речке за раз вылавливал по мешку рыбы, солил и сушил её на зиму. Пошел к деду. Дед мне обрадовался. Рассказал всё какую рыбу, как солить, как сушить и, где хранить. Во всех его постулатах звучало слово фунт: «На столько-то фунтов леща надо пол фунта соли» и так далее. Я понимал одно, это какая-то не совсем большая мера веса. Что такое пуд пол пуда, я представлял. Мое незнание фунта дед решил мгновенно, взял на полке безмен, показал его стержень, на котором были выбиты точки.

– Смотри, вот большая одна ставь на неё уздечку и вешай на крючок груз, как стержень станет горизонтально, значит здесь один фунт, поставишь на три больших будет три фунта и так до пяти фунтов, больше на нем не взвесишь, надо брать больший. А вот меньше до восьмушки фунта на нем можно взвесить. Смотри после одной точки сразу идут две малые точки – это пол фунта. Далее четыре точки – это четверть фунта, зарубка означает восьмушку фунта, фунт наш весит 400 грамм. Вот тебе безмен вернешь, когда осенью закончится рыбалка, а сейчас запиши все пропорции! – я всё старательно записал. – Борис, ты днями утром приди ко мне, мне надо чинить большие часы, а помочь некому, там пружины большие, одному надо их держать, а другому раскручивать, мои девки не способны к этому. Приходи, буду ждать! – пообещал прийти после завтра, так-как завтра должен у Екатерины для наших бывших коней прошить хомут и чересседельник так-как конюх – это делать не умеет, а старый шорник недавно умер, а его сын на фронте. Так, что мне осваивать и это незнакомое дело. Придя домой сразу всех включил в работу по засолке перед утром, принесенного удачного улова. Чистили рыбу, взвешивали, готовили тузлук и закладывали в него рыбку на пропитку. Все уже привыкли, что дома всем распоряжаться доверялось только мне, а Володька самый старший из нас никогда этому не противился, а наоборот даже, когда кто-то, что-то упускал напоминал: