Городские легенды

Дима нервно барабанил пальцами по краю потрёпанной папки, в которой хранились отчёты о выполненных общественных работах (об этом гласил большой заголовок на лицевой стороне папки). Очередь к участковому стояла на месте, а сидящий рядом с ним подросток лет шестнадцати не отводил от него взгляда (это, кстати, был я). Наверняка я выглядел так, будто и сам недавно влип в неприятности, но пока ещё не решил, как к этому относиться. По крайней мере именно такие эмоции я испытывал. Не каждый день, знаете ли, в нашем городке появляются тайные общества, а твои лучшие друзья отказываются помочь их разоблачать

— Чего уставился? — хмыкнул Дима, пытаясь игнорировать мой пристальный взгляд.

— Да так... Ты, значит, общественные работы выполнял? — Я наклонился ближе, с любопытством разглядывая папку. Я был очень рад, что в этой цитадели уныния и скуки назревал хоть какой-то диалог. — Чего делал?

Дима усмехнулся, качнул головой и, чуть помедлив, заговорил:

— Ухаживал за статуей в старой части парка. Странное наказание, да? Я и не знал, что там вообще что-то есть, пока меня туда не отправили.

Я молча ждал продолжения. потому что в глазах моего собеседника появился какой-то слегка безумный блеск. История обещала быть интересной. Дима, пожав плечами, продолжил:

— Я думал, что там будет что-то банальное — заросший монумент какому-нибудь революционеру или неизвестному герою времён войны с французами. Но когда пришёл, увидел, что это статуя пожилого мужчины в длинном плаще и шляпе, сидящего на лавке. В отличие от всего вокруг, статуя была в хорошем состоянии. Ну, не считая слоя пыли, паутины и птичьего помёта.

Дима помедлил, вспоминая тот день.

— Предварительно мне выдали ведро с водой, тряпку, щётку и велели чистить. Честно говоря, было жутковато. Вокруг ни души, только деревья, которые будто сговорились наклониться поближе, скрывая лавку в тени. Я начал протирать статую, стараясь не думать о том, как неуютно мне было в этом месте. И вот, когда я смочил тряпку и коснулся плеча этой фигуры... — он сделал паузу, бросив взгляд на Кирилла, — статуя вздохнула.

Конечно я даже не моргнул. В тот момент я подумал, что Дима решил меня просто напугать. Разумеется, я прямо ему сказал, что не верю в этот бред:

— Да ладно, гонишь.

— Хотел бы я, — тихо рассмеялся Дима. — Я отпрыгнул, едва не сбив ведро, сердце колотилось так, будто я пробежал марафон. А он... он просто сидел. Не двигался, не шевелился. Но я был уверен, что только что слышал этот вздох. И знаешь что? Я не мог уйти. Ведь нужно было закончить работу.

Он помотал головой, будто сам удивляясь собственным словам.

— Тогда я подумал, что мне просто показалось. Знаешь, как бывает — услышишь что-то, а потом убеждаешь себя, что это просто шум ветра. Я снова поднял тряпку и медленно провёл ею по плечу статуи. И тогда... он повернул голову.

Я наклонился ближе, наверняка широко раскрыв глаза, уж очень убедительно звучал его голос:

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что эта чёртова статуя посмотрела на меня и улыбнулась.

Теперь мне стало действительно интересно. Я попросил его продолжить свою историю:

— А отработка оказалась интереснее, чем ожидалось... И что же ты делал дальше?

— Я застыл, не зная, как реагировать, что мне ещё оставалось? Моё сердце бешено колотилось, а руки, державшие тряпку, слегка подрагивали. Тем временем статуя даже не шевельнулась, не проявила никаких признаков угрозы. И тут... Она заговорила, прям ртом. Прикинь?

— Ты выглядишь обеспокоенным, — произнёс голос. Он звучал ровно, спокойно, без малейшего оттенка эмоций и приглушённо, будто бы из железной бочки.

Я сглотнул образовавшийся в горле ком.

— Да, а ты бы не был? — буркнул я, чуть отстраняясь от статуи. — Ты... ты каменный. Ты же не должен говорить.

— Это утверждение или вопрос? — поинтересовался статуя. — Я не вижу причины, по которой меня следует бояться.

— Ты, чёрт возьми, ожил! — В ту же секунду я и сам почувствовал, насколько нелепо это прозвучало. Но что было ещё нелепее — так это сам факт происходящего.

— Ожил? — задумчиво повторила статуя. — Но разве чтобы ожить не нужно до этого быть мёртвым?

Я нахмурился. Хотелось сказать, что статуи вообще не живые, но что-то в этом разговоре сбивало с толку. Статуя говорил так, будто его существование в этом виде — обычное дело. В его голосе не было ни малейшего удивления, ни осознания своей странности.

— Извини, мне надо тебя вроде как привести в порядок. На тебя птицы типа гадили и всё такое, в общем, разрешишь? — В этот момент я решил, что пока буду делать вид, что всё происходящее это норма, тем более отработку просто так не проставят. В каком-то смысле я даже был рад, что буду заниматься этим не в одиночестве. Я решил подробнее выяснить что за существо мне предстоит... Эм-м, облагораживать:

— Ты всегда был таким? — спросил я, осторожно проводя тряпкой по плечу каменного истукана.

— Каким?

— Живым или типа того.

— Насколько мне известно, да. Хотя я не имею возможности проверить.

— То есть... ты не помнишь момента, когда стал каменным? Или того, кем был до этого? Или как тебя таким сваяли?

— Это предположение требует знания о «до» и «после», — рассудительно заметил статуя. — Я мыслю, следовательно, я существую. Этого достаточно.

Я фыркнул. Тоже мне, нашёлся умник. Цитирует какого-нибудь Сократа и самоутверждается за счёт других. Может если бы я жил сотни лет, то тоже столько знал. На меня хотя бы птицы не гадили...

Здесь я обязан был поправить Диму, сами понимаете, поэтому и перебил его историю:

— Декарта, статуя цитировала Декарта. Это, кстати достаточно забавно, потому что...

— Так, малой, будешь умничать и я тебе вообще ничего не расскажу. Теперь я и сам знаю, что это Декарт. — Достаточно резко ответил мой собеседник.

— Ладно-ладно, продолжай. Тем более очередь пока вроде даже не планирует продвигаться. — И он продолжил с того же диалога на котором я его перебил:

— Это вообще ни черта не объясняет. Тебя кто-то сделал, поставил здесь, а теперь я обязан тебя чистить. Имя у тебя хотя бы есть?

— Имя? — повторил статуя. — Не уверен. Здесь была табличка, но надпись на ней стерлась.

Я прищурился, наклонившись к основанию. На табличке действительно остались лишь неразборчивые буквы, а первая из них — отчётливая «Г».

— Г... — Я задумался, потом усмехнулся и решил дать ему первое пришедшее в голову имя. — Ну, допустим, Гриша. Нормальное имя.

Статуя не возразил, и я кивнул будто бы и ему, и сам себе.

— Ладно, Гриша, давай-ка я тебя хотя бы от птичьих шалостей дочищу, пока ещё день не кончился.

Статуя молчал, а я продолжил возиться с тряпкой, в голове всё ещё осмысливая происходящее. Теперь страх немного отступил, уступая место странному, почти детскому любопытству. Каменный мужчина не двигался, не нападал, не проявлял враждебности. Наоборот, он казался каким-то... разумным, хотя и очень странным.

Когда на город постепенно стали опускаться сумерки, Гриша снова прогундел:

— Дима.

Я вздрогнул, так как не помнил, чтобы называл ему своё имя.

— Чего?

— Что такое быть живым? Ты спросил всегда ли я был «ну типа живым». Чтобы ответить на этот вопрос — мне нужно знать что это значит.

Я замер с тряпкой в руке и открыл рот, собираясь ляпнуть что-то первое, что пришло в голову, но вдруг понял, что не знаю, что сказать. Вопрос казался простым, но в то же время... диким. Как будто кто-то взял и спросил у меня, почему небо голубое, но при этом вложил в этот вопрос что-то глубокое, почти пугающее.

— Эм... ну... — Я почесал затылок. — Быть живым — это... ну, это когда ты живой. Дышишь, ходишь, чувствуешь...

— То есть я живой? — безо всякого пафоса спросил Гриша.

— Нет! — Я вспылил. — Ну, то есть... Чёрт, конечно, нет! Ты каменный! Я вот живой, а ты просто... статуя.

— Почему ты живой, а я нет? — ровным тоном спросил Гриша. — Ты думаешь, что жив, потому что чувствуешь и дышишь?

— Да! — Дима фыркнул. — У меня кровь в жилах течёт, мысли в голове роятся, порой даже с перебором. Я не знаю, просто... живой!

— А уверен ли ты в том, что живее меня? Мыслить я могу, а течёт ли что-то во мне мы узнать не можем — ответил Гриша.

— Ты совсем дурак?

— Насколько мне известно дураками называют наиболее глупых и нелепых представителей общества. Я пока знаком только с тобой и могу сделать вывод, что я точно не дурак.

Я раздражённо дёрнул тряпкой и вытер остатки птичьего помёта с его каменной шляпы.

— Всё с тобой ясно, — пробормотал я. — Философ, блин.

Оставшийся путь до дома я шёл в задумчивости. Вопрос не выходил из головы, раскручиваясь там странной спиралью. Я-то думал, что буду просто протирать камень от птичьего дерьма, а не заниматься экзистенциальными беседами с чёрт знает чем... или кем?

Вскоре я добрался до квартиры, где меня встретила бабушка.

— Ты где шлялся? — сварливо спросила она.

— Исправительные работы, ба, в городском парке, я же говорил — буркнул я, проходя на кухню. Оттуда соблазнительно пахло бабушкиными пирожками.

— Тоже мне наказание... по паркам шляться да лавочки чистить. В мои годы таких остолопов...

— В твои годы динозавры ещё по земле ходили, — пробормотал я.

Бабушка шлёпнула меня полотенцем, но беззлобно. Я закатил глаза и ушёл в свою комнату, прихватив тарелку с пирожками. Поставив тарелку на компьютерный стол, я кинулся на кровать. «Что такое быть живым?» — эхом отдавалось у меня в голове. Я зарылся лицом в подушку и раздражённо вздохнул. За одно этой статуе стоило сказать «спасибо» — рой мыслей про расставание с девушкой, осознание того что я медленно качусь по наклонной и прочее самобичевание впервые за долгое время сменилось важным философским вопросом: «Что значит быть живым?». Главное не начать загоняться. Завтра ещё и снова идти в тот чёртов парк. И снова встречаться с Гришей. Может он вообще мне приснился? В любом случае, ответ я ему сформулирую...

На следующий день я хотел прийти в парк уже подготовленным, поэтому встал пораньше и полез в интернет. В первую очередь я погуглил «что такое жизнь», «жизнь определение», «биология жизнь» и понял, что это сложнее, чем мне казалось изначально. Сначала были очевидные ответы: жизнь — это способность к размножению, росту, метаболизму и бла-бла-бла. Потом пошли философские определения и статьи о сознании, самоидентификации и даже о том, что жизнь может быть чем-то, что вообще не укладывается в привычные рамки нашего понимания. Это оказалось даже интересно. Про этого твоего Декарта я в итоге тоже прочитал, мелкий.

В итоге я всё утро на это потратил и даже не заметил как наступило время выдвигаться на отработку. Я не успел позавтракать, но, к счастью, со вчерашнего вечера остались бабушкины пирожки и взял их с собой. К моему облегчению истукан снова был на месте, а значит вчерашний день не был галлюцинацией.

В этот раз мне выдали метлу и велели прибрать территорию вокруг статуи. А мусора там было очень много. Либо Гриша ведёт максимально разгульный образ жизни, либо эту заброшенную часть парка облюбовали любители покурить, выпить и... Подробности я, пожалуй, опущу потому что мы в отделении полиции, а ты ещё школьник.

Короче, я жевал бабушкины пирожки, сидя у подножия статуи, и пытался объяснить всё то, что вычитал в интернете Грише, но чувствовал, что у меня абсолютно ничего не выходит. Все эти философы смешались в одну кучу, а мой собеседник не подавал никаких признаков жизни, хотя скорее всего он просто очень внимательно слушал мои сумбурные попытки что-то объяснить то ли ему, то ли самому себе. В какой-то момент меня это утомило и я решил закончить:

— В общем, если отбросить философию и вернуться к биологии, то живые существа едят, пьют, растут, размножаются... Ну, короче, ты не живой.

Гриша помолчал, а потом спросил:

— А вот твои пирожки. Зачем ты их ешь? По моим предположениям ты уже не должен чувствовать голод примерно два пирожка назад. Это потому что тебе вкусно?

— Ну да, конечно вкусно. У меня остался один с картошкой и один с яблоком, хочешь?

— Я не чувствую вкуса. — Что-то странное было в его голосе. Он будто впервые излучал разочарование. Даже не так, он впервые имел хоть какую-то эмоциональную окраску. В этот момент я почувствовал себя немного виноватым, будто это из-за меня первой эмоцией этого существа было что-то негативное. Казалось, что все философы о которых я сегодня читал смотрят на меня с укором. Тут ведь как? Если в первые что-то попробуешь, а оно окажется плохим, то потом эта вещь тебе никогда в жизни не понравится.

Я молчал около 5 минут, погружённый в эти мысли.

— И запахов тоже не чувствую, — перебил мои раздумья Гриша. — Это важно для жизни?

— Чёрт возьми, конечно! Без этого жизнь скучная! — Я усмехнулся. — Значит, ты точно не живой. По крайней мере пока... — появившиеся, хоть и еле уловимые, эмоции в голосе статуи будто говорили о том, что этот истукан имеет все шансы стать человечнее и, раз нам с ним предстоит ещё долго проводить время наедине, я могу попытаться ему в этом помочь. И тут он задал вопрос, который ещё больше меня раззадорил:

— Тогда что такое эти чувства? Возможно ли их приобрести?

— Прекрасный вопрос, Гришка! Завтра постараюсь тебе на него ответить. — Собрав свои вещи и метлу, я отправился домой.

Ночь выдалась непростая. Стоило мне только вернуться домой, как я сразу врубил ноут и снова залез в интернет. На этот раз я решил разобраться, что такое чувства.

Начал с самых простых – тех, что можно объяснить логически. Вкус, запах, осязание. Это понятно: рецепторы, сигналы в мозг, обработка полученных данных. Я даже полез читать, как устроены вкусовые рецепторы, узнал, почему мы различаем сладкое, горькое, кислое и солёное. Потом перешёл к запахам – наткнулся на кучу статей о том, как аромат напрямую связан с воспоминаниями и эмоциями. Например, почему запах свежескошенной травы может вызвать тоску по детству, а запах корицы – уют зимних праздников. «Эх, Гриша, сколько же ты всего упускаешь», – подумал я.

Но на этом я не остановился. Если запах и вкус можно объяснить, то что насчёт страха? Злости? Радости? Вот тут началась самая жесть. Оказалось, что всё это вообще сложно разложить по полочкам. Кто-то говорил, что чувства – это просто биохимия, реакции мозга на раздражители, гормоны, медиаторы и всё в таком духе. Кто-то утверждал, что без эмоций человек не человек. Нашёл даже одного философа, который говорил, что мы вообще не можем мыслить без чувств, потому что любое наше решение – это смесь эмоций и логики. Короче, завис я над этим вопросом до самой ночи, а потом и вовсе заснул прямо за компом.

Проснулся я оттого, что бабушка трясла меня за плечо.

— Вставай, оболтус! Ты чего это, не спишь, не ешь, только в свои , эти интернеты уткнулся?

Я поднял голову и понял, что солнце уже вовсю светит. Чуть не проспал эту долбаную отработку!

— Чёрт... — пробормотал я и схватился за телефон. Времени было в обрез.

— Опять ты со своими «чёрт» Других слов больше нет? Грешно это... — вздохнула бабушка, но протянула мне пакет с ещё тёплыми пирожками. — На, бери с собой, раз уж с утра опять не ел.

— Спасибо, ба, — буркнул я на ходу, зашнуровывая кеды.

— А что хоть искал-то всю ночь? Опять эти свои китайские мультики смотрел? — пробурчала она, складывая полотенце.

Я замер, не зная, как объяснить. Ну не говорить же, что я всю ночь гуглил, как статуе объяснить, что такое чувства?

— Я... Эм... Ну, пытался понять, что такое чувства.

Бабушка сперва удивлённо подняла брови, а после усмехнулась.

— И к чему пришёл, умник?

— Да вот, кажется, что не к чему. Всё слишком сложно.

— Ох, Димка, чувства у всех разные. Не ищи ответа в интернетах, просто живи. — Она махнула рукой. — А теперь марш, а то опоздаешь!

Я вылетел из квартиры и на всех парах помчался в парк, попутно заскочив за инструментами для уборки.

Гриша был на месте. Как всегда, неподвижный, но в этот раз его взгляд казался другим, внимательным что ли. Сам факт того, что у него появился «взгляд», казался чем-то необычным и делал его чуть человечнее.

— Доброе утро, Гришка, — бросил я, жуя бабушкин пирожок. — Ты спрашивал про чувства? Ну, держись, я тут столько всего узнал. Твоя каменная башка просто в щепки разлетится!

— Мне бы не хотелось, чтобы моя голова пострадала. Мы конечно не знаем, смогу ли я существовать без неё, но проверять мы не будем. — С немного угрожающей интонацией сказала статуя.

— Это же просто шутка, Гриш.

— Шутка? — в его голосе было чуть ли не детское недоумение.

— Про шутки я тебе в другой раз расскажу, а пока слушай вот что...

Я начал с простого — объяснил про вкусы и запахи, как они работают. Потом перешёл к сложному. Рассказывал, что страх — это инстинкт выживания, а злость — защитная реакция. Что радость — это выброс дофамина, а грусть — сложное сочетание гормонов и воспоминаний.

— Короче, был ещё такой типок, Юм, и вот он говорил, что мы не можем думать без чувств. Что вся наша логика — это просто способ оправдать то, что мы уже чувствуем.

Гриша молчал, видимо, переваривая. Потом заговорил:

— Значит, если я не способен чувствовать, то и не способен мыслить, а значит меня не существует?

— Ну... ты говоришь. Ты анализируешь. Значит, что-то там у тебя работает. — Мне стало страшно, что я сейчас вызову у статуи экзистенциальный кризис, но было приятно, что теперь я знаю значение слова «экзистенциальный».

— Но я не чувствую. Выходит, я не жив? — ответил мне мой каменный товарищ.

Я задумался. Вчера я бы точно сказал «да», но после всей той ночной читанины ответ уже был не таким очевидным. Гриша думал, задавал вопросы. Это ведь тоже что-то да значит, верно? К тому же ему как будто хотелось быть живым, а мне не хотелось его расстраивать.

— Пока мне сложно ответить. Но знаешь что? Я помогу тебе разобраться, — усмехнулся я — Раз ты уж спросил про чувства, давай начнём с простого.

— Ты сегодня активнее, чем был в первый день нашего знакомства и без остановки говоришь. Не называешь меня дураком, иногда улыбаешься и в глазах появился какой-то блеск. Это называется «радость»?

— Я об этом не задумывался, но ты чертовски прав, Гриша.

— А чему ты радуешься? — с интересом спросила статуя. — Этот вопрос вновь заставил меня задуматься. а действительно, чему? Ещё недавно я думал только о том, что меня бросила девушка на которой я хотел жениться и вместо которой я отбываю наказание на общественных работах, живу с бабкой, которая меня постоянно пилит, вечно нет денег и постоянной работы. А самое страшное — мне абсолютно ничего не интересно и сама жизнь казалась чем-то трудным или даже не имеющим смысла. Но ответ пришёл сам собой:

— Я радуюсь тому, что эта часть парка уже не выглядит такой заброшенной благодаря мне, радуюсь этому вкусному пирожку и, конечно же, радуюсь моему прекрасному новому собеседнику, пусть он и слегка чудной.

— Возможно я не чудной, а вполне нормальный для статуи.

— Это нам и предстоит выяснить! — не сдерживая улыбку, ответил я.

Следующие три недели пролетели незаметно. Каждый будний день после утреннего подзатыльника от бабушки и завтрака, я отправлялся на отработку, где меня ждал Гриша. Мы говорили обо всём подряд. Я даже попытался научить его шутить, но это вышло катастрофически плохо. Он либо не понимал суть, либо выдавал что-то настолько нелепое, что я не знал — смеяться или плакать. Спустя несколько таких попыток я решил, что с юмором у него всё совсем плохо, и переключился на другие темы. Мы обсуждали дружбу, отношения, науку, искусство и многое другое. Однажды я упомянул, что не понимаю, зачем люди вообще женятся, не считая юридической составляющей, если всё заканчивается разводами, и Гриша ответил, что не может знать наверняка, но, возможно, брак — это просто попытка двух людей договориться, что они будут вместе даже тогда, когда всё станет сложнее. Эта мысль меня зацепила, хотя я не подал виду.

Как-то раз разговор зашёл о семье, и я рассказал Грише, почему живу с бабушкой. Родители, мягко говоря, были не самыми лучшими людьми. Их лишили родительских прав, и мне повезло, что бабушка не дала мне угодить в детдом. Конечно, она бывает ворчливой, да и характер у неё тот ещё, но теперь, рассказывая о ней Грише, я понял, что на самом деле она мне не безразлична. Она беспокоится, чтобы я не замёрз или не связался с очередной дурной компанией, будит на отработку, после очередной ночи чтения, а какие шикарные пирожки она печёт! Я признался, что раньше мне казалось, что она просто меня пилит, но теперь я начал понимать, что всё это забота, просто в её исполнении. Гриша молчал какое-то время, а потом сказал, что забота – это, кажется, важная часть дружбы и я точно его друг, потому что вообще единственный кто о нём заботится. Кто бы мог подумать, что меня растрогают слова статуи? Я его тогда даже обнял, хотя и знал, что он ничего не чувствует.

На этом откровения не закончились. В один из дней я рассказал ему, как попал на эти общественные работы. Как после наших успешных «дел» с Лизой на меня вышли ребята, с которыми лучше бы не связываться. Как сперва это было весело, адреналин, ночные «движухи», лёгкие деньги. Как подтянул в эту тусовку и Лизу, которой было жутко интересно, на какие такие «дела посерьёзнее» я начал ходить. И как потом началась жесть, из которой выбраться оказалось не так просто, а закончилось всё той ещё подставой, и мне (или правильнее сказать нам) очень повезло отделаться безнаказанно. а самое дурацкое то, что после стольких «дел», меня поймали за поджог какого-то ангара, который совершила Лиза, а я ненамеренно поспособствовал этому, ещё и взяв вину на себя. Я рассказал, что теперь жалею. Что если бы мог вернуть время назад, то выбрал бы другой путь. И это было искренне. Мой каменный собеседник слушал внимательно, а потом сказал: «Любой злодей может стать героем, если осознает свои ошибки и начнёт их исправлять. Как минимум, ты уже стал героем для этого парка. Оглянись вокруг». И только тогда я понял, насколько сильно изменилось это место за почти месяц. Кусты были аккуратно подстрижены, мусор исчез, выложена новая тропинка, даже фонтанчик с питьевой водой, который раньше был ржавый и забит грязью, теперь снова работал. А ещё в дупле одного из деревьев поселились белки — я видел, как одна из них ловко прыгала по веткам. Я осмотрелся и понял, что да, не всё потеряно. А главное — у меня появился друг.

Обратив внимание, что очередь постепенно доходит и до нас, Дима ускорил свой рассказ:

Последний день отработки выдался тёплым и солнечным. Листья на деревьях уже окончательно распустились, воздух был свежий, и в парке почему-то было особенно спокойно. Я подметал дорожку у Гриши и с какой-то странной лёгкостью думал о том, что сегодня мой последний рабочий день. Но, вопреки ожиданиям, это не вызывало у меня радости.

— Ну вот и всё, Гриш. Последний день, — сказал я, лениво проводя метлой по дорожке. — Странно, но я даже привык сюда приходить. — В этот момент я заметил, что на шляпе моего друга красуется свежий след птичьей бомбардировки. Я тут же решил его протереть:

— Ты бы хоть пытался уворачиваться. А то протираешь тебя, протираешь... А толку? — предъявил я по-доброму.

— Ты ведь ещё вернёшься?— неожиданно спросила статуя, я вроде даже уловил в его голосе что-то похожее на беспокойство.

— Конечно. Ты от меня так просто не избавишься, — усмехнулся Дима. — Буду навещать тебя, рассказывать всякие новости, рефлексировать там... ну как обычно. короче.

Гриша, похоже, остался доволен этим ответом, потому что больше ничего не сказал. Какое-то время мы молчали, наслаждаясь тишиной. Потом я, сам того не желая (хотя подсознательно мне, конечно, нужен был этот разговор), заговорил о Лизе:

— Честно говоря, не знаю, что мне с ней делать. Вроде и злюсь, и обидно из-за расставания, хотя я ведь тут вместо неё, но... я же сам ей об этом не рассказал, да и изначально втянул её в это всё тоже я. И вообще, мне кажется, что до сих пор её люблю. Или это какое-то другое чувство? Похоже скорее на то, что меня что-то держит, но что именно? Короче, я запутался.