Тайна Лины Грин

Дом встретил меня промозглой сыростью. Пальто намокло и стало весить тонну. Я бросил ключи на комод, содрал с себя влажную одежду и растопил камин. Сухие березовые поленья зажглись мгновенно, издавая приятный треск и наполнив гостиную запахом древесины и дыма. Чтобы согнать внутреннюю дрожь, я плеснул себе щедрую порцию торфяного виски. Просто сидел в глубоком кожаном кресле, смотрел на танец оранжевых искорок над углями, чувствуя, как тепло медленно проникает под кожу. Алкоголь смешался с адреналином, веки налились свинцом. Прошлой ночью я просидел над картами города почти до рассвета, и теперь усталость взяла свое. Меня сморило прямо в кресле, одетого, сжимающего в руке пустой стакан. Я крепко уснул до самого утра под мерный шум дождя по крыше.

Телефон взорвался резкой трелью, когда за окном едва рассвело. Я нашарил трубку вслепую, морщась от пульсирующей в висках боли.

— Патрик?

— Доброе утро, спящая красавица, — голос шерифа бодрил лучше контрастного душа.

— Я кое-что узнал о миссис Грин. Записывай, повторять не стану.

— Давай же, не томи! Ручка где-то…

— Кортленд, Гудзон-стрит, дом «7». И вот еще что, Хэвбрук… Она числится в списках местной общины анонимных алкоголиков. Так что дамочка может быть нестабильной. Я могу поехать туда с тобой. Всё-таки поддержка копа иногда действует лучше валерьянки. Слова застряли в горле. Я ожидал сухой справки, адреса на клочке бумаги, но предложение ехать вместе выбило почву из-под ног.

— Ты серьезно? Это было бы здорово!

— А у меня есть выбор? Если ты влезешь куда не надо и попортишь фасад моего спокойствия, лучше я буду рядом, чтобы минимизировать ущерб. Выезжаем?

— Через час! Я заеду за тобой в участок. Лучше поедем на моей машине. На служебной ехать не вариант, мы спугнем её, еще на подъезде. Да и расследование неофициальное.

— Голова варит. Значит, форма остается в шкафу. Жду.

Я решил не мешкать. Позавтракал я на ходу, давясь горячим сэндвичем с пережаренным беконом и обжигаясь кофе из термоса. И вот я уже сижу, вцепившись побелевшими пальцами в руль своего «Рейндж Ровера» возле служебной парковки. Дворники лениво размазывали грязь по стеклу. Патрик появился ровно через десять минут. Вместо формы на нем было потертое твидовое пальто, делавшее его похожим на университетского профессора, решившего уйти в запой. Он плюхнулся на пассажирское сиденье, обдав меня запахом ментоловой жвачки и мокрой шерсти.

— Ну что? Поехали? — спросил я, выруливая на шоссе.

— Да, едем. И выключи эту свою муть, — он кивнул на радио, игравшее легкий джаз.

Всю дорогу до Кортленда мы молчали. Дворники монотонно хлестали по лобовому стеклу, отсчитывая секунды. Мимо проносились серые силуэты заправок и заброшенных мотелей. Каждый думал о чем-то своем, лишь изредка перекидываясь парой фраз о погоде или идиоте, подрезавшем нас на выезде. Мы оба понимали, что сейчас начнется самое сложное — человеческий фактор. Как построить диалог с матерью убитой девушки, которая похоронила дочь и сбежала от собственного горя на другой конец штата?

Лишь свернув на тихую, вымощенную брусчаткой Гудзон-стрит, мы решили обсудить нашу легенду. Дом номер семь выглядел именно так, как я его представал: мрачный викторианский кирпич, заросший плющом, и ржавая калитка, визгливо скрипнувшая, когда я притормозил.

— План такой, — Патрик повернулся ко мне, его глаза сузились, став абсолютно холодными, полицейскими. — Не ходи вокруг да около. Такие люди чуют фальшь за милю. Просто объясним суть визита. Скажем правду: мы хотим раскрыть дело Лины. Что мы ее друзья. Или исследователи истины, если слово «друг» покажется ей слишком интимным.

— А вторая цель? — уточнил я, поглядывая на дверь.

— Попытаться узнать что-то про ключ, — жестко закончил он. — Может, всё это время мать знала, от чего эта железка. Открывала им дверь в комнату дочери. Или банковскую ячейку. Или склеп. Оставайся здесь, пойду проверю почтовый ящик на наличие свежих счетов. Живых людей проще ловить на бытовой рутине. Готов?

Рассказ миссис Грин

Дом на Гудзон-стрит встретил нас тяжелой, давящей тишиной. Сад окончательно одичал: разросшаяся крапива пробивалась сквозь трещины в бетонной дорожке, а сам фасад особняка шелушился лоскутами серой краски, обнажая темную дранку. На покосившемся почтовом ящике облупилась цифра «7», а на массивной двери не было ни звонка, ни молотка — лишь старая латунная щель для писем.

Патрик первым поднялся по скрипучему крыльцу. Яростно постучав костяшками пальцев три раза, он прислушался. Внутри что-то глухо упало, но шагов мы так и не услышали.

— Заперто? — тихо спросил я.

Вместо ответа шериф толкнул дверь. Она поддалась с натужным стоном несмазанных петель. Открыта. Не успел я сделать шаг внутрь, как Патрик Блэквуд, волк закона, жестко отодвинул меня плечом за спину. Его правая рука легла на рукоять револьвера в наплечной кобуре, хотя застежку он пока не расстегивал.

— Миссис Грин! Полиция! — его голос прогремел под высокими потолками пустой прихожей, заставив дрогнуть паутину в углах.

Ответом была вязкая, звенящая тишина. Мы прошли дальше, ориентируясь на тусклый свет из дверного проема слева. Гостиная встретила нас запахом сырости, дешевого алкоголя и чего-то сладковато-гнилого, похожего на забытые фрукты. На продавленном диване у давно остывшего камина сидела женщина. Пожилая, одетая в выцветший фланелевый халат поверх ночной рубашки. Ее седые волосы были спутаны, а взгляд плавающих глаз никак не мог сфокусироваться на нас. Бутылка стояла прямо на грязном ковре рядом с ее босыми ногами.

— Какого черта… кого там принесло? — прохрипела она, пытаясь нашарить стакан.

— Мэм, сохраняйте спокойствие. Я из полиции. А это мой спутник, Джеймс Хэвбрук. Он писатель из Нью-Йорка.

Женщина сощурилась, переводя мутный взгляд на меня. Внезапно зрачки расширились, словно от удара током.

— Хэвбрук? — переспросила она, и алкогольная пелена на секунду сползла с ее лица. — Ты сын Хэнка? Я знала твоего отца. Не близко, нет… Но Лина часто повторяла это имя. Ох, моя бедная девочка… Моя милая Лина! Что же они с тобой сотворили?! Ее лицо исказилось, предвещая истерику.

— Вы считали моего отца виновным? — осторожно спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Она слишком много времени проводила с этим мужиком! — выплюнула она, сжимая кулаки. — Ходил за ней тенью. И этот чертов Федерал… агент ФБР приезжал ко мне тогда, лет десять назад. Всё расспрашивал о нем, вынюхивал…

— При всем уважении к вашим воспоминаниям, мэм, руки моего отца чисты, — твердо сказал я, выдерживая ее тяжелый взгляд.

— Чистота сейчас ничего не стоит! — взвизгнула она, хватаясь за бутылку дрожащими пальцами. — Мне мою девочку уже никто не вернет! Ни бог, ни федералы, ни писатели!

— Именно поэтому мы здесь, — мягко, но настойчиво вклинился Патрик. — Чтобы вернуть ей справедливость.

— Справедливость… — она пьяно хохотнула, обводя рукой разгромленную комнату. — Посмотрите на меня. Это и есть ваша справедливость? Моя дочь — всё, что держало меня в этой проклятой, гнилой жизни. А теперь её больше нет. Они забрали самое дорогое.

— Поэтому вы пьете? — прямо спросил я. — Чтобы унять эту боль?

— А что еще?! — она сделала жадный глоток, пролив янтарную жидкость на подбородок. — Что еще может заставить замолчать этих демонов в моей голове?!

Я переглянулся с Патриком. Шериф едва заметно кивнул. Время действовать.

— Мисс Грин, до своего исчезновения Лина рассказывала вам что-нибудь необычное? О своей работе? О людях, с которыми общалась?

— Работе? Она просто бегала с блокнотом, мечтала стать второй Харпер Ли…

— Нам стало известно, что ваша дочь вплотную занималась делом Маркуса Питерса. При упоминании этого имени Кэтрин замерла. Стакан в ее руке дрогнул, расплескивая остатки виски на засаленную обивку дивана. Глаза, только что горевшие злостью, мгновенно остекленели и наполнились слезами.

— Маркус? Вы… вы знаете о Маркусе?

— Да. Маркус Питерс.

— О господи… — прошептала она, закрывая лицо ладонями. Слезы оставляли блестящие дорожки на ее пыльных щеках. — Я любила его. Всем сердцем любила. В день его гибели… в тот последний вечер… я была с ним. Она говорила тише, почти шепотом, проваливаясь в прошлое: — Мы хотели сбежать и пожениться. Наши родители рвали и метали, были против нашего союза. Ему едва исполнилось семнадцать, мне было восемнадцать. Мы решили, что вырвемся отсюда любой ценой. Ночью он тайком выбрался из дома через окно кухни. Я ждала его у старой мельницы, мотор был заведен. Он сел ко мне в машину, наполненный страхом, и мы рванули в сторону Солт-Лейк-Сити. По пустому шоссе 66… Свобода была вот она, прямо за поворотом. Но нам было не суждено… Голос сорвался. Она закрыла рот рукой, сдерживая рыдание.

— Что случилось, Кэтрин? — так же тихо спросил Патрик. — Кто вас догнал?

Мы с шерифом подались вперед, боясь дышать. Женщина, тем не менее, продолжила, глядя невидящими глазами куда-то сквозь стену:

— За нами гналась машина. Ублюдки внутри то прижимали нас, то отставали, играли, как кошка с мышью. Потом резко ударили в задний бампер. Я испугалась, нога соскользнула с педали, и моя старая машина, которую купил мне отец, юзом пошла в кювет. Это была самая страшная ошибка в моей жизни. Я нажала на тормоз. Дверь их машины распахнулась. Их было трое. Пьяные скоты, от них несло дешевым пивом. Лица перемотаны банданами, видны только бешеные глаза. Они вытащили Маркуса за шиворот. Били бейсбольными битами. Ломали ему ребра, смеялись… А меня… — она задохнулась, подавившись воздухом. — Меня изнасиловали прямо на его глазах. Прямо там, на мокрой траве, пока он захлебывался собственной кровью. Я помню только запах земли и бензина. Я закрыла лицо руками и плакала, потому что ничем не могла помочь. Кэтрин наконец опустила ладони. Ее пальцы были белыми от напряжения.

— Что было дальше? — хрипло выдавил Патрик. Голос опытного копа впервые дал трещину.

— Возможно, они не хотели никого убивать, — выдохнула она. — Просто развлекались. Но когда они избивали Маркуса, кто-то перестарался. Они запаниковали, поняли, что парень мертв. Тот высокий, вожак как мне показалось… он приказал добить и меня. Сказал, что шлюха видела слишком много. Первый удар пришелся по затылку. Свет погас. Она помолчала, массируя переносицу. — Очнулась я от холода. Рассвет. Моросило. Тело затекло, во рту вкус крови. Я лежала в дренажной канаве в пятистах метрах от дороги. Один бог знает, как я смогла туда проползти. Наверное, инстинкт самосохранения тащил мое тело, пока разум прятался глубоко внутри. Мимо проезжал дальнобойщик. Он увидел окровавленную женщину на обочине и вызвал скорую.

— А Маркуса… — начал я, но горло перехватило. — Его нашли? Вдруг он был тоже еще жив? Может, истекал кровью где-то неподалеку?

Кэтрин посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Затем медленно, театрально подняла свою опухшую правую руку.

— Жив? — горько усмехнулась она. — Нет, мистер Хэвбрук. Мой жених умер в ту ночь на шоссе. Я видела, что с ним сделали, те ублюдки, после такого никто бы не выжил. Она встала, пошатываясь, подошла к разбитому комоду и выдвинула верхний ящик. Достала оттуда пожелтевшую газетную вырезку, аккуратно развернула ее дрожащими пальцами и протянула нам. С выцветшей фотографии на нас смотрел улыбающийся юноша. Под снимком жирным шрифтом кричал заголовок: «Тело Маркуса Питерса найдено спустя неделю после побега. Несчастный случай или месть?»

— Его нашли через семь дней, — сказала Кэтрин Грин, снова падая на диван. — В овраге, в тридцати милях отсюда. Разложение зашло так далеко, что коронер долго не мог подтвердить личность. Перелом основания черепа. Никакого несчастного случая. Только почему-то полиция решила списать это на наркотики и ограбление. Удобно, правда?

— Как я сказала, я отползла достаточно далеко от Маркуса, прежде чем темнота окончательно сомкнулась надо мной. Около недели мое тело балансировало на грани в палате интенсивной терапии. Придя в себя, я поняла, что ничего не помню — чистый лист, черная дыра вместо прошлого. А спустя месяц врач тихо сообщил мне новость, которая тогда показалась издевкой судьбы: я была беременна.

— Беременна? От Маркуса?

— Да, мистер Хэвбрук. Это всё, что он смог оставить после себя, кроме моего разбитого сердца.

История мисс Грин повисла в воздухе гостиной тяжелым, удушливым туманом. Мы с Патриком сидели оглушенные. Не просто шоком от жестокости произошедшего, но липким, холодным ужасом осознания того, как работает система. Никто из детективов нулевых годов даже не удосужился проверить эту женщину. Дело списали на несчастный случай или пьяную драку подростков, чтобы не портить статистику округа.

— Почему… когда к вам вернулась память, вы не обратились в полицию снова? — голос Патрика звучал глухо, словно ему тоже было трудно дышать этим воздухом.

— А я обратилась! — Кэтрин вскинула голову, и в ее глазах блеснула ярость загнанного зверя.

— Но этого нет ни в одном протоколе управления Лингфилда!

— Ко мне домой пришел мужчина. Дорогой костюм, идеальная стрижка. Он представился агентом ФБР. Я впустила его. Рассказала всё то же самое, что рассказываю сейчас вам. Каждую деталь. Он слушал очень внимательно, делал пометки в маленьком блокноте. Был вежлив, подливал мне воды. Сказал напоследок, что, если что-то понадобится, он свяжется со мной лично. У меня есть его визитка… Она дернулась было встать, пошатнулась, махнула рукой и рухнула обратно в подушки. — Визитка давно сгнила где-то в мусоре. Время шло, листья желтели, а ко мне никто не приходил. Когда я сама пошла в местную полицию, дежурный лишь развел руками: «Извините, мэм, дело федеральное, юрисдикция ФБР, мы не имеем полномочий вмешиваться». На этом всё закончилось для них. Для меня оно никогда не заканчивалось.

Когда на свет появилась Лина, я заставила себя похоронить ту ночь заживо. Вырезала кусок памяти ножом. Ради нее. Мы были счастливы здесь, в этой дыре. Позже, спасаясь от призраков Лингфилда, мы переехали сюда, в Кортленд.

— Вы рассказывали эту историю Лине? О Маркусе?

— Она начала задавать вопросы, когда выросла. Сама заявила, что хочет найти убийцу Маркуса Питерса. Читала старые газеты в библиотеке… У меня земля ушла из-под ног. Тогда я сорвалась. Села напротив и выложила ей всё. Всю грязь, всю кровь. Мне хотелось, чтобы девочка знала своего отца. Хотя бы немного. Чтобы она понимала, почему ее мать кричит по ночам.

Повисла тяжелая пауза, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов да жужжанием назойливой мухи, бьющейся о стекло.

— Спасибо за вашу смелость и откровенность, мисс Грин, — нарушил тишину я. Руки слегка дрожали.

— У меня остался последний вопрос. Я достал из кармана куртки холодный латунный ключ. Металл еще хранил тепло моей ладони. Положил его на протертый до ниток диван перед Кэтрин. Она долго смотрела на него, щурясь, затем взяла двумя пальцами, поднесла к мутным глазам, покрутила. Затем отрицательно покачала головой.

— Даже не могу представить. Никогда такого не видела.

— Благодарим за уделенное время. Вы не против, если мы запишем ваш номер телефона? Вдруг всплывут новые подробности…

— У меня его нет, — резко отрезала Кэтрин, и ключ упал обратно на обивку с глухим стуком. — И телефона нет. Отключили за неуплату. Если что-то надо будет — приезжайте так.

— Здесь сохранилась комната Лины?

— Да. Там, за кухней. Вторая дверь направо. Только не трогайте там ничего, она просила сохранить всё как есть, и я храню несмотря на то, что… Она осеклась и снова зарыдала.

Комната Лины встретила нас спертым запахом затхлости, старых духов и пыли. Плотные шторы цвета индиго были наглухо задернуты, превращая день в сумерки. Очевидно, здесь ничего не менялось с момента выпуска школы — алтарь застывшего времени. Узкая кровать с розовым пледом, письменный стол, заваленный пожелтевшими тетрадями, плакаты групп, названия которых уже стерлись из чартов. Мы методично осмотрели каждый дюйм. Патрик профессионально простучал половицы (ни одна не отозвалась гулким эхом пустоты), проверил обратную сторону картин и дно выдвижных ящиков комода. Я прощупал швы матраса, заглянул за отошедшие обои. Никаких тайников, сейфов или скрытых люков. Ничего, к чему подошел бы этот, старый ключ. На этом мы решили свернуть операцию. Алкогольные пары, витавшие в доме, начинали давить на виски похлеще мигрени. Мы получили информацию первостепенной важности, и теперь ее нужно было переварить в спокойной обстановке.

— Спасибо, мисс Грин. Нам пора.

—