Тайна Лины Грин

Антон Смирнов

Тайна Лины Грин

Глава

Смирнов Антон

Тайна Лины Грин

Моей маме, жене и дочкам

Пролог

2002 год

Дождь хлестал по асфальту, превращая огни ночного города в размытые неоновые пятна.

— Быстрее! Он уходит на запад, к старым кварталам! — голос офицера сорвался на хрип.

— Черт, он двигается очень быстро! — отозвался напарник, тяжело дыша.

— Куда он делся? Только что был здесь!

Беглец, чье дыхание превращалось в рваные облака пара, нырнул в узкий проем между зданиями. Его ботинки глухо стучали по мокрому бетону. Впереди показался фасад городской библиотеки — массивное здание с колоннами, напоминающее склеп. Он ввалился внутрь, едва не сбив с ног библиотекаря.

Старик в очках с толстыми линзами замер, глядя на гостя поверх газеты. В этот момент снаружи послышались тяжелые шаги и окрики полицейских. Беглец вжался в стеллаж, затаив дыхание. Библиотекарь медленно перевел взгляд на дверь, затем на мужчину, но не произнес ни слова.

Когда топот стих, беглец выпрямился. Его руки дрожали, но взгляд оставался холодным и расчетливым.

— Мне нужно спрятать это, — прошептал он, указывая на сверток под плащом. — Я вернусь. Вы поможете мне?

Библиотекарь молча кивнул, жестом приглашая следовать за собой. Они прошли через лабиринт книжных полок в дальний зал, где воздух был пропитан запахом старой бумаги и пыли.

— Здесь частная коллекция, — голос старика звучал как шорох сухих страниц. — Сюда не заходят даже уборщики.

Мужчина развернул полотенце. Внутри лежала книга в переплете из темной кожи.

— В целях безопасности, — библиотекарь отступил в тень, — я не хочу знать, где именно вы ее оставите.

Он развернулся и ушел, оставив незнакомца в тишине, которая казалась почти осязаемой.

Исчезновение Маркуса Питерса

1976 год

Старый «Кадиллак Де Виль» мягко урчал, разрезая ночную тишину пригорода. Маркус Питерс, молодой человек с вечно встрепанными волосами и авантюрным блеском в глазах, откинулся на сиденье, глядя на Кэтрин. Она была напряжена: пальцы до хруста сжимали руль, а взгляд метался по зеркалам заднего вида.

— Залезай, Маркус. Быстрее, — бросила она, едва дождавшись, пока он захлопнет дверь.

— Кэтрин? Ты выглядишь так, будто увидела призрака. Я рад тебя видеть, но…

— Просто покатаемся, — перебила она, резко выкручивая руль. — Нам нужно уехать из города.

Маркус хотел пошутить, но осекся. Сзади, из темноты, вынырнули две яркие точки. Кто-то настойчиво моргал дальним светом, слепя их через зеркало.

— Что за черт? — Маркус обернулся. — Кто это?

— Маркус, я боюсь, — голос Кэтрин дрогнул.

Она вдавила педаль газа в пол, мотор взревел, как раненый зверь. Стрелка спидометра поползла вверх, но преследователь не отставал. Он словно приклеился к их бамперу, нагло и методично сокращая дистанцию.

— Кэтрин, прибавь газу! — крикнул Маркус, вцепившись в дверную ручку. Его сердце колотилось где-то в горле, перекрывая шум ветра, врывающегося в приоткрытое окно.

— Я не могу! — вскрикнула она. Ее лицо, освещенное лишь тусклым светом приборной панели, казалось маской из воска.

— Они не хотят нас обогнать, Маркус! Они хотят нас столкнуть!

Наши дни

2024 год.

Меня зовут Джеймс Хэвбрук. Сегодня мое имя красуется на обложках бестселлеров, а банковский счет позволяет не задумываться о завтрашнем дне. Издатели обивают пороги моего дома, умоляя о контракте, а критики называют меня «голосом поколения». Но еще год назад я был лишь тенью человека — неудачником, чья жизнь трещала по швам, как дешевый переплет.

Все началось летом 2023-го, в душном, пропахшем гарью и отчаянием Нью-Йорке.

Я работал в «Нью Лайф» — журнале, который когда-то считался интеллектуальным маяком, а теперь превратился в свалку посредственных рецензий и графоманских рассказов. Мои собственные тексты стали сухими, безжизненными, словно выжатый лимон. Вдохновение не просто ушло — оно сбежало, оставив после себя лишь пустоту и раздражение.

Кабинет Роберта Уилсона, главного редактора, всегда казался мне святилищем. Тяжелые дубовые панели, запах дорогого табака и бесконечные стеллажи книг, которые он знал наизусть. Роберт был человеком старой закалки: безупречный костюм, седина, уложенная волосок к волоску, и взгляд, который проникал под кожу, словно скальпель. В свои шестьдесят он сохранил пугающую харизму, перед которой пасовали даже самые амбициозные студентки.

— Ты в тупике, Джеймс, — его голос прозвучал как приговор. Он не смотрел на меня, изучая что-то в окне, за которым плавился от жары Манхэттен.

— Ты меня увольняешь? — я вскочил, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Роберт, я был лучшим! Да, кризис, но ты не имеешь права…

— Сядь, — он наконец повернулся. В его глазах не было злости, только холодная, почти отеческая жалость. — Я не увольняю тебя. Я даю тебе шанс не превратиться в литературный труп. Уходи в отпуск. Найди историю, от которой у меня перехватит дыхание, или не возвращайся вовсе.

— Это творческий отпуск? — я попытался ухватиться за эту соломинку, хотя внутри все горело от унижения.

— Будем считать так. Иди, Хэвбрук. Подумай, что в тебе осталось настоящего.

Я вышел из редакции, чувствуя, как город давит на плечи. Нью-Йорк в тот вечер казался лабиринтом, из которого нет выхода. Я забрел в первый попавшийся бар на окраине Гринвич-Виллидж. Полумрак, запах дешевого виски и липкая стойка — идеальное место для того, чтобы похоронить остатки самоуважения.

К девяти вечера виски окончательно размыл границы реальности. В голове пульсировала одна мысль: Лиза. Наши отношения давно превратились в холодную войну, где каждый из нас ждал, кто первым нанесет решающий удар.

Когда я вошел в квартиру, воздух в ней казался наэлектризованным. Лиза стояла у окна, скрестив руки на груди. Ее силуэт в свете неоновой вывески снаружи казался острым, почти хищным.

— Где ты шляешься? — ее голос был сухим, как треск ломающейся ветки.

— Был в баре. Меня уволили, — соврал я, хотя в глубине души хотел, чтобы это стало правдой. Чтобы хоть что-то в моей жизни наконец-то закончилось окончательно.

Лиза медленно обернулась. В ее глазах, обычно теплых, сейчас застыл лед. Она не выглядела удивленной — скорее, разочарованной, как учитель, который в сотый раз видит одну и ту же ошибку в тетради безнадежного ученика.

— В этом весь ты, Джеймс, — она горько усмехнулась, и этот звук ударил больнее, чем любая пощечина. — Неудачник, который топит свою никчемность в стакане, вместо того чтобы признать: ты просто посредственность.

— Спасибо за сеанс психоанализа, — я почувствовал, как внутри закипает ядовитая смесь алкоголя и застарелой обиды. — Мне как раз не хватало твоего «экспертного» мнения.

— Нам стоит расстаться, — она произнесла это буднично, словно обсуждала погоду. — Я хотела сказать раньше, но сегодня ты перешел черту. Я ухожу. И не пытайся меня остановить — у тебя все равно не хватит на это духу.

— Хорошо, — ответил я, чувствуя странное, почти пугающее облегчение. — Уходи.

Слезы застилали ей глаза, но она не проронила ни звука. Подхватив сумку, Лиза гордо перешагнула порог моего дома. Дверь захлопнулась, отрезая её от моей жизни навсегда. И, честно говоря, это было к лучшему. Лиза всегда была лишь красивой куклой, чья привязанность измерялась нулями на банковском счете и престижем, который я мог ей обеспечить в начале своей карьеры. Когда деньги закончились, закончилась и «любовь».

Я остался один в пустой квартире, где каждый предмет — от недопитой чашки кофе до забытой на столе книги — кричал о нашем общем прошлом. Тишина давила на уши. Я подошел к окну. Нью-Йорк внизу жил своей жизнью: гудели машины, спешили куда-то люди, не подозревая, что где-то вверху старого дома рухнул целый мир.

Я снова налил себе виски. Рука дрожала. Взгляд упал на старый блокнот, который я бросил на полку еще полгода назад. На обложке, покрытой слоем пыли, виднелось пятно от чернил. Я открыл его на случайной странице. Там была лишь одна фраза, написанная моим почерком, которую я не помнил: «Самые страшные преступления совершаются не из ненависти, а из желания быть услышанным».

Мне нужно было сбежать. Бешеный ритм Нью-Йорка высасывал из меня остатки рассудка. Я задыхался в смоге, в бесконечном гуле машин и фальшивых улыбках людей, которые всегда чего-то от тебя хотели. Мне требовалась тишина. Настоящая, звенящая тишина, от которой начинает гудеть в ушах.

Я вспомнил о Лингфилде.

Пять тысяч жителей, затерянных в густых лесах веймутовой сосны где-то в нескольких часах езды от штата. Городок, который застрял в прошлом, как муха в янтаре. В детстве я проводил там каждое лето у бабушки с дедушкой. Тогда он казался мне уютным убежищем, но сейчас, спустя годы, я чувствовал к нему странное, почти болезненное влечение.

Я бросил в багажник своего «Рейндж Ровера» пару сумок и выехал из города. Три часа пути пролетели как в тумане. Высотки сменялись пригородами, а те — бесконечной зеленой стеной леса. Чем ближе я подъезжал к Лингфилду, тем сильнее менялось небо: оно становилось тяжелым, свинцовым.

Лингфилд встретил меня настороженным молчанием. Здесь время текло иначе. Местные жители — сплоченная община, где каждый знает, во сколько ты лег спать и что ел на завтрак — провожали мой внедорожник тяжелыми, немигающими взглядами. Для них я был чужаком, несмотря на то что здесь вырос мой отец.

Я притормозил у старой закусочной на въезде. Вывеска жалобно скрипела на ветру. Когда-то мы с дедом сидели здесь за липким столиком, уплетая бургеры, которые казались мне тогда лучшей едой на свете. Теперь же запах пережаренного масла вызывал лишь тошноту.

Я вышел из машины. Воздух здесь был другим — влажным, пропитанным хвоей и чем-то еще, едва уловимым. Гнилью? Или просто сырой землей?

— Джеймс? — раздался хриплый голос за спиной.

Я обернулся. На крыльце закусочной стоял старик в засаленной кепке. Его глаза, выцветшие от старости, впились в меня с пугающей проницательностью.

— Хэвбрук, верно? — он сплюнул на асфальт. — Давно тебя не видели. Твой дом на озере… он ведь пустует с тех пор, как старики ушли. Ты уверен, что хочешь туда вернуться?

Я замер. Откуда он знал, что я еду именно туда? Я не сообщал об этом никому.

— Просто решил навестить старые места, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старик лишь усмехнулся, обнажив редкие зубы.

— Старые места имеют привычку хранить старые секреты, сынок. Надеюсь, ты готов к тому, что они захотят с тобой поделиться.

Он развернулся и скрылся в дверях закусочной, оставив меня стоять на парковке под тяжелым, давящим небом.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот проступает между лопаток. В Нью-Йорке я привык к тому, что люди смотрят сквозь тебя, но здесь, в Лингфилде, каждый взгляд ощущался как физическое прикосновение — липкое, неприятное, словно паутина, которую невозможно стряхнуть.

Я сел обратно в машину, но заводить двигатель не спешил. Взгляд упал на зеркало заднего вида. В отражении я увидел не того успешного писателя и журналиста, каким привык себя считать, а изможденного мужчину с серыми кругами под глазами и нервным тиком в уголке рта. Лиза была права: я стал одержим контролем, и этот контроль начал трещать по швам.

Тяжело выдохнув, я все же вышел из машины и решил перекусить.

На пороге меня встретила миловидная девушка лет двадцати. Белокурые волосы, изящная фигура, подчеркнутая униформой, и искренняя улыбка — она предложила мне столик у окна, и я с радостью согласился.

— Чем вас угостить? — спросила она.

— Для начала кофе и пару сэндвичей, — ответил я.

— У нас отменная лазанья, — добавила она. — Меня зовут Марси.

— Спасибо, Марси, — улыбнулся я. — Несите лазанью.

— Вы к нам проездом или надолго?

— Скорее в гости. Решил сменить обстановку и пожить здесь какое-то время.

— Отлично! Думаю, мы подружимся — почти весь городок заходит к нам. Как я могу к вам обращаться?

— Джеймс Хэвбрук. Мои бабушка и дедушка жили здесь, я часто бывал у них в детстве. Возможно, мы даже виделись. Был бы рад, если бы вы составили мне компанию и провели экскурсию по Лингфилду.

Марси смущенно улыбнулась и поспешила к стойке. Через пару минут она принесла кофе и сэндвичи, предупредив, что лазанью придется немного подождать.

— Ничего страшного, — пожал плечами я.

— Чем вы занимаетесь, мистер Хэвбрук? — спросила она, когда я допивал кофе.

— Я писатель, — ответил я, глядя в окно, где за стеклом сгущались сумерки. — Ищу вдохновение.

— О, здесь вы его найдете, — она наклонилась ближе, и я почувствовал странный запах — смесь полевых цветов и чего-то металлического, похожего на кровь. — Лингфилд любит истории. Особенно те, что заканчиваются… неожиданно.

— Марси, лазанья готова! — донеслось с кухни.

Она убежала за заказом, а я принялся за еду. Вкус был простым, по-настоящему домашним — в мегаполисе такого не найти. Сытый и довольный, я оставил щедрые чаевые и вышел на улицу. Пора было ехать к озеру и наконец обустраиваться в доме.

Дом бабушки находился в трех милях от центра, в глубине соснового бора. Дорога к нему заросла высокой, пожухлой травой, которая скребла по днищу внедорожника, издавая звук, похожий на шепот. Когда я наконец заглушил мотор, тишина обрушилась на меня свинцовой плитой.

Дом выглядел так, будто замер в ожидании. Краска на ставнях облупилась, обнажая серую, изъеденную временем древесину. Я поднялся на крыльцо, и каждая ступенька отозвалась жалобным стоном. Ключ, который я хранил в бардачке все эти годы, с трудом поддался ржавому замку.

Внутри пахло пылью, сухими травами и чем-то сладковато-приторным, напоминающим запах увядающих цветов на похоронах. Я прошел в гостиную. Мебель была накрыта белыми чехлами, которые в полумраке напоминали застывшие фигуры людей.

Я подошел к камину. На каминной полке стояла фотография в тяжелой серебряной рамке: я, десятилетний, с широкой улыбкой, и дед, чья рука тяжело лежит на моем плече. Но что-то было не так. Я отчетливо помнил, что в детстве дед всегда смотрел на меня с гордостью. Сейчас же, в тусклом свете пробивающегося сквозь щели ставней солнца, его взгляд казался осуждающим.

Я прошел на кухню, и сердце болезненно сжалось. Казалось, стоит мне закрыть глаза, как пространство наполнится забытыми ароматами: сладковатым запахом ванили и горячего теста. Я почти видел, как бабушка ловко переворачивает золотистые панкейки, а дед, уютно устроившись в углу за столом, шуршит страницами утренней газеты, поверх которой поглядывает на меня с доброй улыбкой. Здесь всё осталось нетронутым: та же выщербленная керамическая плитка, тот же медный чайник, который когда-то казался мне огромным.

Я решил, что этот вечер принадлежит прошлому. Разжег камин, наблюдая, как сухие поленья неохотно, а затем всё увереннее начинают трещать, наполняя комнату живым светом. С бокалом виски в руке я опустился в кресло и нащупал на полке старый кожаный альбом. Страницы пахли старой бумагой и уютом. На снимках — молодые бабушка и дедушка: их глаза сияли такой искренней, почти ослепительной любовью, что мне на мгновение стало трудно дышать. Горькое осознание того, что эти люди остались лишь на глянцевых карточках, накрыло меня с головой.

Я зажмурился, отгоняя непрошеные слезы, и сделал глубокий вдох. Нужно было возвращаться в реальность. Смахнув с альбома невидимую пылинку, я отставил бокал и принялся за работу — разбирать вещи, которые хранили в себе целую жизнь.

***

Освоившись в новом жилище, я решил прогуляться по городку. Было в этом месте что-то притягательное: уютные улочки, словно сошедшие со старых открыток, и витрины крошечных лавок, манящие теплым светом. Город казался почти стерильным — ни соринки, ни окурка на мостовой, будто жители здесь боялись нарушить какой-то негласный порядок. Воздух, пропитанный ароматом хвои и влажной земли, казался непривычно густым, а небо, затянутое низкой серой дымкой, давило на плечи, обещая скорый дождь.

Я бродил без цели, впитывая тишину, которая здесь была почти осязаемой. В голове мелькали мысли о поиске вдохновения: я приметил старый полицейский участок, выкрашенный в белую краску и несколько тупиковых переулков, от которых веяло странным спокойствием.

В очередной раз свернув за угол, я замер. Передо мной, словно вынырнув из густого тумана, выросло здание. Оно казалось чужеродным в этом опрятном городке: узкие, вытянутые вверх окна напоминали прищуренные глаза, а архитектура, несмотря на недавнюю реставрацию, сохранила тяжелый, давящий дух прошлого. На фасаде, едва заметная в сумерках, тускло поблескивала медная табличка: «ЧАСТНАЯ БИБЛИОТЕКА».

В детстве книги казались мне скучными, но сейчас, глядя на массивную дубовую дверь, я ощутил странный укол дежавю. Будто я уже стоял здесь когда-то, в другой жизни, и знал, что скрывается за этим порогом. Я потянул за холодную металлическую ручку. Дверь поддалась подозрительно легко, издав протяжный, почти жалобный скрип.

Внутри меня встретил полумрак и плотный запах старой бумаги, смешанный с чем-то неуловимо сладковатым. В глубине холла, за высокой конторкой, сидел библиотекарь. Его фигура, сгорбленная и неподвижная, казалась частью интерьера, а глаза, скрытые за стеклами очков, смотрели на меня с таким вниманием, будто он ждал моего прихода уже много лет.

— Добрый вечер, — голос библиотекаря прозвучал неожиданно мягко, словно он возник из самой тени стеллажей.

Я вздрогнул, оглядываясь. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, а бесконечные ряды полок, уходящие вглубь, напоминали лабиринт, выстроенный из забытых историй.

— Добрый… — я запнулся, поправляя воротник пальто. — Простите. Я писатель. В последнее время дела идут неважно, творческий кризис, знаете ли… Ищу что-то, что могло бы меня… встряхнуть.

Мужчина за стойкой едва заметно улыбнулся, даже не подняв глаз от гроссбуха.

— Вы из Нью-Йорка, верно?

Я замер.

— Откуда вы… Я приехал всего пару часов назад.

— В этом городке новости распространяются быстрее, чем пыль оседает на полках, — он наконец посмотрел на меня. Его глаза казались неестественно светлыми в тусклом свете ламп. — Здесь трудно сохранить анонимность.

— Пожалуй, вы правы, — пробормотал я, чувствуя себя неуютно под его пристальным взглядом.

— Осматривайтесь, сколько душе угодно, — он жестом указал на бесконечные коридоры книг. — Если решите что-то взять, я оформлю формуляр. Но учтите: библиотека частная, доступ к фондам платный.

— Понял. Спасибо.

— Ищете что-то конкретное? — он подался вперед, и свет лампы выхватил резкие черты его лица. — Или просто блуждаете в поисках вдохновения?

— Пока не знаю. Просто присматриваюсь.

Библиотекарь медленно закрыл книгу. Звук захлопнувшейся книги эхом разнесся по залу, как выстрел.

— Раньше у нас был зал частных коллекций. Люди приносили сюда свои дневники, записи, редкие фолианты — всё, что боялись потерять или выставить на всеобщее обозрение. Долгое время вход туда был заказан всем, кроме владельцев. Но время идет, арендаторы перестали платить, а по условиям договора всё перешло в нашу собственность. Теперь эти тайны… принадлежат нам.

Он вышел из-за стойки, и его шаги по скрипучему паркету показались мне слишком тяжелыми.

— В левом крыле. Пойдемте, я покажу.

— Вы умеете заинтриговать, — признался я, следуя за ним вглубь библиотеки, где воздух становился холоднее. — В Нью-Йорке такое невозможно. Там даже если за аренду не платят годами, приватность — это святое. Да и желающих порыться в чужих секретах там всегда хватает.

— Нью-Йорк — это шум, — тихо ответил он, не оборачиваясь. — А здесь… здесь книги умеют ждать.

Зал библиотеки встретил меня тишиной, пропитанной запахом старой пыли. Майк, местный библиотекарь, семенил впереди. Это был сухопарый старик с копной седых волос, которые, казалось, жили своей жизнью, и впалыми щеками, изрезанными глубокими морщинами. Несмотря на почтенный возраст, двигался он на удивление легко, почти бесшумно, словно опасался потревожить покой своих подопечных — книг. Проводив меня до нужного ряда, он коротко кивнул и, не проронив ни слова, растворился в полумраке стеллажей.

Я остался один. Взгляд скользил по корешкам, уходящим под самый потолок. Ничего примечательного: стандартный набор классики, подарочные издания в кожаных переплетах — всё это казалось мне сейчас пресным и скучным. Я лениво перечислял про себя имена: Гюго, Хемингуэй, Блейк, Достоевский…

Вдруг мой взгляд зацепился за толстенный том, сиротливо стоявший на нижней полке. На его корешке не было ни названия, ни автора. «Неужели кто-то засунул сюда "Войну и мир" без опознавательных знаков?» — подумал я, протягивая руку.

В тот момент, когда пальцы коснулись шершавого переплета, где-то в глубине стеллажа что-то глухо стукнуло о пол. Я обернулся. На полу, в тени, лежал странный сверток, обернутый в пожелтевшее от времени полотенце. Любопытство, острое и внезапное, кольнуло под ребрами. Я опустился на корточки и осторожно развернул ткань.

Внутри оказалась книга в простом, потрепанном кожаном переплете. Никаких тиснений, никаких надписей. Я открыл её наугад и замер: это был не роман. Мелкий, нервный почерк заполнял страницы до самых краев. Дневник.

Я пробежал глазами по строчкам, и сердце пропустило удар. Слово «убийство» повторялось на странице несколько раз, словно навязчивый рефрен. На губах сама собой появилась кривая усмешка. Не от жестокости, нет — от осознания того, что я только что наткнулся на нечто куда более захватывающее, чем любая школьная программа.

Однако я понимал: такая находка — это «неучтенка». Майк, с его въедливым взглядом, вряд ли позволил бы вынести из библиотеки вещь, которой нет в реестре. Решение пришло мгновенно. Я быстро сунул дневник за пазуху, а на его место, чтобы не оставлять пустоту, поставил тот самый безымянный том.

Я открыл его — и правда, «Война и мир». Толстой. Идеальное прикрытие для чужих тайн.

Майк оформил формуляр и небрежно записал данные книги. Я внёс задаток, обязавшись вернуть экземпляр через месяц и доплатить ещё тридцать долларов. В случае просрочки сумма удваивалась. Впрочем, мне было глубоко плевать на эти условия: я был готов вернуть книгу хоть сейчас. В кармане моего пиджака лежало нечто куда более интригующее. Но я не подал виду.

— Спасибо, увидимся, — бросил я на прощание.

— Всего доброго, — отозвался Майк, даже не подняв головы от бумаг.

От нахлынувшего волнения в желудке предательски засосало. Я решил направиться в ту самую закусочную, где завтракал утром.

— Снова решили заглянуть на ужин? — Марси встретила меня той же приветливой улыбкой.

— Да, проголодался до смерти, — признался я, оглядывая уютный зал. — Сам не заметил, как аппетит разыгрался.

— Отлично. Надеюсь, теперь вы станете нашим постоянным клиентом, — она лукаво прищурилась.

— Если это возможно, — я не смог сдержать ответной улыбки.

— Что вам принести?

— Полагаюсь на ваш вкус. Я вам доверяю.

— Договорились! Пока готовлю, принесу кофе, чтобы ожидание не тянулось так долго.

Она упорхнула на кухню, а я, прихлёбывая горячий кофе, уставился в тёмное окно. Мысли путались. Может, этот дневник — чья-то глупая шутка? Но его так старательно прятали… Значит, он имеет значение. Любопытство жгло изнутри, и, не выдержав, я решил заглянуть внутрь и прочесть хотя бы пару записей.

3 июня 2002 года

Я никогда не думал, что в Лингфилде может случиться нечто подобное. Она была мне близким другом — не в том, пошлом смысле, а в самом чистом, платоническом. Она была для меня целым миром, а теперь её нет. Эта пустота сковала не только тело, но и саму душу, превратив каждый мой вдох в пытку. Я бесконечно прокручиваю в голове тот проклятый день, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но всё тщетно. Прошло две недели, а я всё так же сижу над записями, надеясь, что ответ выпрыгнет из строк. Но это тупик. Глухой, непроглядный тупик.

Лина, я обещаю тебе: я докопаюсь до правды. Чего бы мне это ни стоило.

— Ваш заказ!

Я вздрогнул, вырванный из оцепенения. Оказалось, я настолько глубоко ушел в чтение, что перестал замечать реальность вокруг. Официантка стояла совсем рядом, с любопытством поглядывая на старый блокнот в моих руках.

— Спасибо, — буркнул я, стараясь скрыть раздражение.

— Приятного аппетита! Если что-то понадобится — только скажите, я мигом, — пропела она, но её голос доносился словно сквозь толщу воды.