В беспокойных снах

Мы шли сквозь джунгли, пока не дошли до тонкого перешейка, где и слева, и справа на горизонте можно было увидеть море. Земля здесь была сухая, солнце нещадно парило, и дул сильный солёный ветер, часто меняя своё направление. Из тени джунглей — на открытую равнину, с её бесконечной синевой и слишком ярким диском солнца, стремящимся испепелить нашу плоть. Может быть, в наказание за наши грехи.

Я чувствовал вину, но гнал это чувство. Я бросил город. Я бросил людей на смерть. Я спас девушку, которая виновата во всём этом ужасе, и бежал. Часть её вины словно бы перешла ко мне, и я был рад разделить её с ней. Но нести эту ношу было нелегко. И я не помнил, откуда, но мне казалось, что я знал, как и почему она это сделала. Чувствовал неотвратимость. Чувствовал, что выбора не было. Но нужно было остаться. Нужно было помочь. Нельзя было просто сбежать. Даже если помощь была тщетной. Даже если надежды не было. А я знал, что так и было, даже если не помнил, откуда.

Мы шли по потрескавшимся дорогам срединных земель, чьи создатели давно мертвы, чьё значение утеряно. Ночевали в редких зданиях, стоявших на обочине этих древних путей, среди проржавевших каркасов непонятных устройств, со змеями шлангов, клубящихся по земле вокруг них, и обломками странных машин. Спали внутри, в темноте среди древних призраков, прижавшись друг к другу, ища утешения в тепле плоти и нежных ласках, и воркованиях, и вечных клятвах, которые ничего не значили. Она любила меня, и я отвечал ей тем же. Физически и духовно. Нежными вдохами и сладкими стонами, пытаясь разогнать тьму внутри и снаружи.

Но тьма не уходила. Я помнил годы одиночества. Чувствовал их, хотя сами воспоминания ушли. И радость от обретения любимой, которую не надеялся вернуть, была ещё свежа. Ночью мне снилось моё одиночество, и поутру я просыпался, чувствуя его горечь, не надеясь найти никого рядом, но вздыхая с облегчением, прижимаясь к её нежному теплу.

Но однажды я действительно проснулся один. Я лежал в углу небольшой комнатки, полной столов и стульев, одна из стен отсутствовала, и сквозь неё проникал солнечный свет. Ночи здесь были холодными, а дни жаркими, но по утрам, когда воздух только начинал прогреваться, было приятно.

Я встал и вышел на улицу, где мимо пробегала одна из тех самых древних разбитых дорог. Я думал, что она проснулась раньше меня и пошла прогуляться, но я не видел её нигде. До самого горизонта простиралась голая потрескавшаяся земля, солнце едва вышло из-за горизонта, и низ его почти касался земли.

– Элиза! – крикнул я.

И крик растаял в бесконечном голубом небе. Я прислушался, ожидая, что она отзовётся своим нежным милым голоском, но ответом была лишь звонкая тишина. Я обошёл здание вокруг и, вернувшись внутрь, осмотрел комнаты, но её нигде не было. Я сел внутри на двухместный спальник, который мы стелили прямо на земле, и прислонился спиной к холодному поутру камню строения. Я ждал. Она должна была вернуться.

Солнце поднималось выше. В полдень я достал из рюкзака отложенный на потом кусочек мяса и коротко перекусил. И ждал дальше. Когда солнце начинало садиться, и дневная жара сменилась вечерней прохладой, то я поел ещё раз. Я не спал ночь. Сидел, закутавшись в одеяло, и вглядывался в ночную темноту. Она должна была вернуться. Она не могла исчезнуть просто так.

Под утро я задремал, и мне снилось, что я один. Что Элизы не было никогда со мной. Что она умерла на полу тронного зала, от пули, выпущенной из моего револьвера, моей рукой. Я проснулся посреди дня от урчания собственного живота и обнаружил, что сердце щемит, и из глаза стекает одинокая слеза.

Я поел. Прошёлся ещё раз по небольшой площадке перед зданием, заполненной древними ржавыми столбиками со шлангами.

Элизы не было. Она не вернулась.

Я ждал семь дней. Я не понимал, что произошло. Как она могла исчезнуть столь внезапно. Столь бесследно. С каждым днём частица меня умирала. Кара за наши грехи нагнала нас. Что ещё я ожидал? После того, что мы сделали, мы не заслуживали того счастья, которое имели друг в друге.

Я уходил с тяжёлым сердцем. Медленно. Постоянно оборачиваясь. Надеясь увидеть её, надеясь, что она вернётся. Но всё было кончено.

Я вновь был один на дороге. Мои кошмары нагнали меня. Я двигался на север. Моей целью была крепость Северные Врата — единственный проход через Горы Смерти, за которыми, по слухам, лежит источник всех бед нашего мира, откуда приходят демоны.

Это было безнадёжное путешествие, но терять мне было нечего. Я вряд ли смогу добраться до замка, но даже если смогу... никто никогда не возвращался оттуда.

Это было путешествие в один конец. Затяжное самоубийство. Выстрел в солнце. Всё лучше, чем зажариться в этих бесплодных землях. Я не знал, откуда эта идея взялась у меня, но мне казалось, что она всегда была.

Ведь именно туда я двигался в одиночестве в своих снах.

30

Я откинулся на спинку стула и читал длинное описание с экрана. Даже карта пропала. После диалога в тронном зале меня полностью лишили контроля. Длинная текстовая кат-сцена: поход по джунглям, потом по каменной пустыне с пролегающими по ней современными хайвеями и заправками-закусочными каждые несколько сотен километров.

После того как Элиза исчезла, был большой временной пропуск. На экране снова появилась карта. Стрелок стоял перед той же дверью в тронный зал. Ничего не изменилось. Словно это был длинный сон. Те же оружия, и те же заклинания, и тот же уровень. Словно маленькое изменение в начале его пути никоим образом не повлияло на его остаток. Ладно, не так уж и важно.

Я не очень стремился открывать ещё какие-то двери. После путешествия в сознание повешенной во мне всё ещё вертелось какое-то беспричинное беспокойство. Словно я всё ещё был ей в какой-то мере. Но была ещё одна дверь, которую я хотел бы найти. Если она была там, конечно.

Я водил стрелка между разными чёрточками и читал описания. Впрочем, одного описания было недостаточно. Несколько железных дверей могли быть тем, что я ищу, но я ожидал чего-то ещё — ощущения, предчувствия. Ведь эта дверь должна быть особенной. Особенной, простой, массивной железной дверью с неприметной замочной скважиной.

Может быть, её и нет в этой комнате. Я почувствовал что-то от небольшой деревянной двери, покрытой краской. Двери, которая могла идти куда угодно, но я знал, куда она ведёт. Та часть меня, что была теперь связана с повешенной, откликнулась тихим всхлипом, и я поспешно отвёл стрелка подальше. Я больше не хотел погружаться внутрь этой девушки.

Я не обошёл все чёрточки, но в итоге мне надоело. Да и чего я хотел добиться вообще? Чтобы стрелок вошёл в моё сознание? Читать на экране, как я читаю на экране, что я читаю на экране? Я надеялся, что он откроет дверь и я смогу покинуть квартиру, но это был выстрел в небо. Это не то, что делали другие двери.

Я барабанил пальцами по столу, размышляя, что делать дальше. Был очевидный путь, который мы уже находили на северной стене, между дверьми. Он был даже уже отмечен на карте двумя торчащими сверху чёрточками.

Я встал из-за компьютера, прошёлся по комнате, выглянул в окно. Туша многоглаза всё ещё лежала там. Она как будто тлела потихоньку: почернела и медленно, маленькими чёрными снежинками, улетала в небо. Я уже давно не видел людей. Звуки города отдалились. Да и звуки дома тоже. Как будто моя квартира постепенно выпадала из реального мира, теряла связь с ним.

Я посмотрел на комнату дверей на экране. Поводил стрелка ещё немного между несколькими дверьми, читая незамысловатые описания, двигаясь наверх, намереваясь оставить комнату позади. Она казалась центром, сердцем, кульминацией путешествия, но я не знал, что можно сделать здесь ещё. Ведь был путь дальше. И, может быть, мы найдём что-то ещё.

Стрелок коснулся скрытой кнопки на каменной стене, и потайная дверь отъехала в сторону. Он вновь шагнул в коридоры замка, где в тусклом свете факелов плясала его одинокая тень.

31

Несмотря на то, что лабиринт коридоров замка генерировался случайно, в нём было множество мест, сделанных вручную. Я поместила несколько потайных проходов в свою комнату, где можно найти записи из моего дневника. Ничего слишком инкриминирующего или слишком слезливого, но мне нравилась связь, пролегающая от игры ко мне. Я запрограммировала несколько встреч с собой, возможность пообщаться со странной девочкой из другого мира. Что-то вроде моих настоящих разговоров с Джоном, подредактированных и сокращённых.

Я создала комнату дверей, где, по сюжету, каждая дверь вела в другой мир, а может, в другой вариант этого же мира, или в другое время. Большинство описаний повторялись. На сотню чёрточек я придумала около десятка. Несколько дверей можно было открыть и попасть в интерактивную сценку.

Я создала несколько вариантов коридоров, отличавшихся убранством. Например, коридор над пропастью, где в бойницы задувал ветер, и можно было рассмотреть горы внизу.

Иногда, когда я запускала игру, у меня было странное чувство, что я действительно брожу по замку. Несмотря на примитивную схематичную графику и часто не такие уж и красочные текстовые описания, я переносилась в эти коридоры. Ощущала жар факелов на своём лице, слышала чьи-то чужие шаги вдалеке. Мои сны накладывались поверх этого простенького игрового каркаса, оживляя мир в моей голове, заставляя позабыть, сплю я или бодрствую.

Во сне замок был полон чудес. Отчасти совпадал с тем, что я изобразила в игре. Но лишь отчасти. Большие залы странных конфигураций. Переплетения лестниц. Множество комнат всевозможных форм и размеров. В игре я совместила комнату дверей и тронный зал, но во сне я видала множество подобных мест — с огромными высокими потолками, увешанными пышными люстрами и витражами с изображением героических сцен про рыцарей, драконов и принцесс, а порою и про гораздо более странных существ.

Я видела и других людей, помимо Джона, но не решалась ни с кем вступить в разговор. Некоторые казались выходцами из моего мира, непонятно как попавшими в эти мрачные коридоры. Парень в мешковатой толстовке и очках разглядывал картины на стенах. Я смотрела на него, выглядывая из-за угла, пытаясь не попасться на глаза.

Я видела бродящих по коридорам чудовищ — существо со множеством глаз и щупалец. Я убежала прочь с колотящимся сердцем, когда мне показалось, что оно заметило меня.

Когда я просыпалась, я хотела вернуться назад. Стены замка казались неприветливыми, но они были гораздо приятнее холодной, мрачной реальности, встречавшей меня наяву.

Ранние подъёмы, изматывающие занятия в институте, и потом необходимость заниматься дома. Родители, которые в лучшем случае отсутствовали, а как правило — напоминали пороховую бочку, от которой следовало держаться подальше.

Я переносила мир из своих снов в игру. Отрывочно и неполно. Иногда среди однообразных коридоров можно было найти на стенах одну из тех картин, которые я видела в замке. Мои описания, конечно, не могли передать настоящего изображения во всей красе, да и в целом были довольно грубыми и примитивными. Я могла писать код, но рисовать никогда не любила и не умела, да и свой литературный талант я бы не назвала выдающимся. Писала как могла, а из графики не пыталась делать ничего замысловатее схематичных карт.

И всё же было в этой игре что-то странное. Порою я находила нечто, что как будто бы появилось в ней само по себе. Я встретила описание изображения нагой женщины с крыльями из рассказов Джона, но была почти уверена, что не добавляла его. Я не помнила, чтобы делала описание решётчатой калитки, ведущей в сад в комнате дверей. И, что самое жуткое, страницы дневников обрастали деталями, которые я туда не писала, которые я не решилась бы добавить в игру.

Подробности своей сексуальной жизни с Гарриком, которые я даже дневнику бы не доверила, я нашла в одной из потайных комнат. Плакаты внутри вновь изображали эту Лилит — с крыльями и рогами, и с описанием лица, достаточно детализированным, чтобы я могла узнать в ней себя.

Я никогда не призналась бы себе, что мечтаю, чтобы родителей не стало — чтобы не слышать больше их гнусных криков, чтобы наконец-то остаться одной. Но в игре, на своём столе, в комнате, увешанной изображениями трупов, я читала эти мысли. Словно бы мои самые страшные чувства, минуя сознание, попадали сюда. Словно моя душа каким-то образом просочилась внутрь игры.

Я не видела ничего подобного в коде, не находила этих текстов в ресурсах. Но, когда я запускала игру, время от времени всплывало то, чего там быть не должно.

Я прочитала о втором предательстве внутри игры за несколько дней до того, как оно произошло. Я не поверила, конечно. Это были всего лишь мои страхи. Гаррик не поступит так. И участие Ксении было слишком большим совпадением. Это всего лишь худший сценарий. То, чего я боюсь больше всего.

Вот только потом всё случилось точно по написанному. И вечером, когда мне захотелось выплеснуть эмоции в дневник, я вдруг поняла, что пишу то, что уже читала.

И, несмотря на весь ужас, несмотря на то, что созданное мной начинало жить своей жизнью, я продолжала делать игру. Я уже не могла остановиться. Это был мой выстрел в солнце. Моя последняя надежда обрести что-то настоящее, что-то важное, что-то своё в этой жизни.

А потом я нашла в игре свою предсмертную записку.

Или даже хуже. В этот раз в комнате не было плакатов, и стояла мрачная, подавляющая атмосфера — чувство, что кто-то следит за мной. Записка лежала на столе, как обычно, как все остальные обрывки моего дневника. И она не была предсмертной. Она была написана словно бы от лица моего покинувшего тело духа, вынужденно, обречённо болтающегося под потолком, запертого, не способного сбежать и полного сожалений.

Холодок пробежал по моей спине, я невольно оглянулась на свисавшую с потолка одинокую лампочку. Она была выключена, но свет экрана отражался от стекла.

Я встала со стула, села на кровать, прижавшись к стене. Моё место для жалости к себе, для рыданий. Комок слёз застрял в горле. Словно предчувствие наваливающейся тьмы.

Просто страхи? Я думала так в прошлый раз. Даже читая про собственное раскаяние, я понимала, что это ничего не меняет. У меня было желание прыгнуть в петлю прямо сейчас. Покончить с этим. Уйти и оставить всё как есть. Моё путешествие действительно могло кончиться так — тело, болтающееся в петле, рыдающая мать, отец пытается успокоить её, но она отталкивает его, шипит как змея. Со смертью девочки порвалась последняя нить, удерживавшая их вместе.

Всё это было в послании на экране. Какие-то люди в форме снимают тело с потолка. А потом всё смолкает, и дух остаётся один. Мой дух. Мне казалось, что он уже болтается в петле, что я могу увидеть собственное мёртвое лицо, отражающееся в лампочке, среди белых точек на стекле.

Я выключила компьютер, оставшись в полной темноте. Легла на кровать, свернувшись калачиком. Комок взорвался в горле, и пришли жалобные всхлипы, сотрясающие тело. Мне хотелось тепла. Хотелось любви. Хотелось, чтобы Гаррик меня обнял. Ксения улыбнулась ободряюще. Но никого не было. Я оттолкнула всех. Осталась одна. В далёком, а может, и не очень далёком будущем мой призрак застрял здесь, полный сожалений. Но какая разница? Он и так заперт — и в этом теле, и в этой комнате, страдающий и болезненный, неправильный и никому не нужный.

Я долго лежала одна в темноте, надеясь на сон, наедине с тяжёлыми мыслями.

Что за игру я делаю? Может, я схожу с ума? Может, я действительно поместила всё это в неё, а потом не даю себе найти эти строчки в коде? Может, ничего этого не было? Может, мне привиделось всё? Так или иначе, я ощущала, что я не в порядке. Словно узел противоречий затягивался вокруг. Невозможно распутать. Можно только разрубить.

Я отодрала себя от кровати, чтобы сходить в душ, умыться и лечь спать по-нормальному. Остановилась у комнаты родителей. Они спали давно. Настолько увязли в собственном дерьме, что совершенно не замечают меня. Будет лучше, если меня не станет. Будет лучше для всех. Я никому не нужна.

Горячие струи воды. Очередной ком взрывается в горле, и я чувствую, как меня вновь трясёт от рыданий. Да что такое со мной? Почему я не могу успокоиться? Холодные слёзы на щеках.

Я сажусь посреди ванной, сгорбившись слегка. Прокручиваю послание в голове. Принимаю его. Не знаю почему, не знаю когда, но, наверное, так всё и кончится. В какой-то момент я уже не смогу выносить себя. В какой-то момент петля под потолком окажется единственным вариантом.

Рыдания затихли, слёзы смылись водой, тьма, рассасываясь, уходила внутрь, растворялась. Она, конечно же, не уйдёт, и мысль о самоубийстве станет просто фоном. Чем-то привычным. Чем-то естественным. Чем-то успокаивающим. Словно единственный выбор, который никто не сможет отнять.

В замке сегодня никого не было. Я хотела найти Джона, но слонялась одна по коридорам, словно призрак. Путь сам собой привёл меня в большую комнату дверей. Я погуляла между ними, чувствуя странную ауру, исходящую от каждой. Не все двери были уникальными, но разнообразия было больше, чем я могла отразить в игре. Некоторые были очень странными и замысловатыми, с непонятными механизмами, электронными компонентами или волшебными замками, со странными надписями, чей алфавит казался странной пародией на наш. И даже двери, которые выглядели одинаково, ощущались по-разному. Стоило подойти к одной — и странная волна омывала меня, словно касание чужого сознания. Я могла отдалённо почувствовать чьи-то переживания, чьи-то мысли, отголоски чьих-то жизней. Я хотела и боялась войти в одну из них, стать кем-то другим. Перестать быть собой хотя бы ненадолго.

Вместо этого я прошла в центр комнаты, где стоял огромный трон. Я взобралась на него по ступенькам, потрогала резные подлокотники деревянного кресла, стоящего на высоком каменном постаменте. Потрогала мягкие подушки, лежавшие на сиденье, и опустилась на него сверху. Вжалась поглубже, прижалась спиной к мягкой спинке. Сердце стучало быстро. Я осматривала всю комнату с высоты этого насеста и чувствовала себя в этот момент кем-то другим — чем-то средним между той несчастной девочкой, которой я обычно была, и какой-то вымышленной королевой. Лилит. Королевой боли. Королевой страданий. Собой и не собой одновременно. И столь же одновременно мне нравилось и не нравилось это чувство. Не просто обиженная на всех девочка, чью скорую смерть никто не заметит, но трагическая героиня. Персонаж сказок и легенд. Даже если её история была грустной и мрачной, тот факт, что у неё была своя история, делал её образ заманчивым, влекущим. Лучше уж быть несчастной королевой боли Лилит, чем просто мной.

Я очнулась под гудок будильника, вернувшись в своё обычное существование. Мне хотелось плакать опять, но я подавила комок в горле. Спрятала жалость к себе и странные фантазии о Лилит поглубже — в тот же ящик, где лежали мысли о самоубийстве и странная посмертная записка, которая привиделась мне вчера в игре.

Надо было вставать. Надо было функционировать. Надо было тащить на себе весь этот груз мрачных мыслей, продолжать жить и делать вид, что всё в порядке.

Одна. В темноте. Как всегда.

32

Мы покинули комнату дверей, и всё вернулось на круги своя. Стычки с монстрами, опыт и награды, шныряние по лабиринту. Было странно удаляться от этого места. Оно казалось центром замка, развязкой всего путешествия. Такие же мысли высказывал и стрелок в своём редко проявлявшемся внутреннем монологе.

Но мы спустились на несколько этажей вниз, и комната оставалась всё дальше и дальше позади. И вместе с тем росло моё чувство тревоги. Запасов у меня было ещё достаточно, но я надеялся на скорое избавление, на финал игры. И вот вместо этого мы просто идём дальше. Не допустил ли я ошибку? Не была ли там ещё какая-то дверь, которую нужно было проверить?

Я часто вставал со своего места и проверял двери в собственном доме. Все они были заперты. Железная входная не поддавалась. Дверь в комнату повешенной была намертво закрыта. Дверь в спальню мне хотелось открывать меньше всего. Выбоина на ней пугала меня, намекая на какую-то жуткую тайну. В любом случае, она не открывалась тоже.

Туша за окном почти растворилась, напоминая лишь след на асфальте. Я гонял стрелку по экрану днём. Ночью спал без сновидений. Хотя иногда наутро мне казалось, что я побывал там, в замке.

Я начал замечать в текстовых описаниях кое-что странное. Может, этого и не было раньше, а может, я просто не видел, но некоторые буквы словно мерцали. Каждая клетка на карте в большинстве своём содержала одно и то же описание кирпичных стен, тёмных коридоров и мерцающих факелов. Но иногда какая-нибудь буква, например, «А» в слове «факел», была меньше. Как будто набрана другим шрифтом.

Я не знал, что с этим делать, но потом у меня возникла идея. Я нажал на выделенную букву, и описание поменялось:

«Стрелок нащупал камень, который поддавался, если на него надавить, и в стене открылся секретный проход.»

Я видел уже один такой, только в прошлый раз найти его было проще, потому что из-за стены доносился плач. Я ввёл стрелка внутрь. Снова её спальня. Плакаты на стене совпадали с теми же, что висели в реальном мире. На столе вновь лежала записка, словно вырванная страница из её дневника. Довольно будничная. Она вспоминала свою старую школу, как дружила со всеми в классе, как все её любили, и всё было хорошо. Она описала практически идиллию. Но закончила тем, как всё рухнуло.

Я поводил стрелка по комнате, прислушиваясь. Я слышал его в прошлый раз — тяжёлый звук шагов из-за двери. Но теперь ничего подобного. Его не было в её спальне. По крайней мере, в той версии, которая была здесь.

После этого я находил немало таких потайных комнат — в основном со столь же рутинными посланиями, слегка меланхоличными и немного печальными. Но некоторые комнаты отличались. Плакаты в них изображали что-то более мрачное. Часто — нагое изображение Лилит. И содержание записок было гораздо откровеннее. В одной она писала о своём парне. Его имя по-прежнему было старательно зачёркнуто. Как мечтает оторвать его член и послушать, как он визжит. Засунуть ему его в рот, оторвать голову и насадить на пику. Какой он подлец и как он испортил всё. И в конце — совершенно ниоткуда — что всё же им было хорошо вместе.

Таких комнат было меньше, но запоминались они гораздо сильнее. Сексуальные фантазии перемежались мыслями о смерти, об убийствах и самоубийствах — иногда внутри одной записки. Она писала о своём учителе из университета, начиная с эротических фантазий и заканчивая отрезанием его головы.

Во всех этих посланиях было что-то сырое, примитивное, словно не она писала их, но нечто сокрытое и тёмное внутри неё — её животные, первобытные инстинкты.

Её предсмертная записка была туманна и полна злости. Она лежала на столе в комнате, увешанной плакатами с изображениями трупа молодой девушки — предположительно, её собственного трупа. Она проклинала всех друзей и родных и надеялась, что её смерть причинит им страдания.

Из всего этого складывался её образ, гораздо мрачнее того, который уже был у меня в голове. Это не было написано девушкой, тихонько рыдающей в своей комнате, или той, что общалась со стрелком, расспрашивая его о прошлом. Это — послания холодной суки, ненавидящей весь мир. От них мне становилось не по себе. Словно тёмные эманации, незаметные до этого, начинали пульсировать от её спальни, и холодный ветер злобы и ненависти сквознячком прорывался сквозь малую щель под дверью в её комнату.

Когда стемнело, я нашёл одно, которое напугало меня сильнее всего. Не от живой, но от мёртвой. От духа, запертого в комнате, неспособного вырваться, полного сожалений и тоски. Но самым жутким было не это. Я нашёл упоминания себя.

«Какой-то незнакомец поселился в моём доме. Тишина квартиры была нарушена, и теперь я слышу чьи-то шаги, раздававшиеся снаружи спальни. Шелест клавиш днём. Какие-то громкие игры ближе к вечеру и часто до поздней ночи.

Он держался подальше от моей спальни поначалу, но потом осмелел. Стал рыться в моих вещах. Нашёл мою игру. Мою проклятую, никому не нужную игру. Разглядывал плакаты на стенах, ухмылялся от чего-то. Он не видит и не чувствует меня. Но я слежу за ним. Я не могу покинуть этого места под потолком собственной спальни и не вижу, что делает он снаружи. Я пыталась вырваться. Его присутствие подстёгивает меня. Он вызывает любопытство и вместе с тем — какую-то злость. Зависть. Он в моём доме. Словно захватчик. Словно символ разрухи, которая наступила здесь. Королевство пало, и он пирует на его руинах. Непрошенные злые мысли иногда рисуют мне картины его смерти. Его крики и агонию. Его тело, болтающееся под потолком, там, где висело моё.

Он стал заходить в комнату всё чаще. Он не чувствует меня. Не видит. Не замечает. Не слышит ни воплей и криков, ни моих жалобных стонов, ни моих проклятий.»