Вирракс - нулевой носитель

На седьмом метре он потел. На девятом — держался за поручень, потому что глубина давила теперь и на него: тело не любило, когда его так долго просили слушать. На двенадцатом — том, где шов встречался с основной стеной, — он остановился, потому что услышал по ту сторону металлургический счёт перепада: четырнадцать на одной стороне, две на другой, и между ними — шесть человеческих пульсов, у которых от страха сбилось дыхание в фазе.

— Отходим от шва! — сказал он в радио, впервые за всё время громко. — Все — за угол, к насосной! Быстро!

С той стороны зашумели. Кто-то спросил «почему?». Кто-то выругался. Все отошли.

Кайр снял последнюю удерживающую пластину, отступил на три шага — и отстойник раскрылся весь, целиком, с тихим, страшным, конечным звуком, с каким кончается то, что держалось слишком долго. Перепад упал. Воздух хлынул в кольцо — ровный, плотный, живой.

Шесть человек вышли из-за угла.

Первым шёл каптажный мастер — старик с обмороженным лицом. Последним — парень не старше Дола, который держал в руках гаечный ключ так, как держат икону.

— Ты кто? — спросил мастер. — Я тридцать лет в глубине. Так стены не открываются. Так стены НЕ БЫВАЮТ.

— Техник, — сказал Кайр. — Выше третьей отметки не поднимайтесь сутки: воздух в кольце ещё устаканивается. Идём наверх.

Наверху их ждали не только свои.

У шлюза третьей отметки, в галерее, которую Кайр знал всю жизнь, стояли шесть человек в сером. Не секторальная охрана — у охраны была синяя лента. Серые без ленты. Люди, которых в Нижних секторах не видели никогда, и которые поэтому были видны всем.

У одного из серых был прибор, похожий на большой пассатижи, и этот кто-то, не спрашивая ни Кайра, ни каптажных, поднёс прибор к каждому, кто выходил из шлюза. Прибор пискнул на старике. Пискнул на парне с ключом. Пискнул на Кайре — длиннее, чем на всех, и один из серых, с лицом, которое не выражало ничего, по привычке командира отметил это.

— Что это было? — спросил Гарн, подходя к серым. — По какому регламенту?

— По регламенту санитарной выборки, — сказал серый с прибором. Голос у него был учтивый. — Благодарим за помощь. Данные передаются в ведомственный медицинский архив. С вами всё, можете работать.

Они ушли так же тихо, как стояли. Гарн смотрел им в спину, и по его ритму Кайр слышал то, что старший смены никогда бы не сказал вслух: они записали всех. Всех, кто выходил. А Кайра — особенно.

— Санитарная выборка, — сказал Гарн потом, в лифте, глядя перед собой. — Тридцать лет работаю. Санитарной выборки с приборами без ленты в глубине не бывает. Бывает работа Палаты. — Он помолчал. — Кайр. Твоя тетрадь. Где она сейчас?

— В сумке с регламентами.

— Сожги её.

— Гарн—

— Я не знаю, что ты такое теперь, техник. Я знаю только, что у серых приборы пищали дольше на тебе, чем на старике, который полвека дышит глубиной. Сожги тетрадь. А лучше — уходи в отпуск. Ненужные людям вещи, — он посмотрел Кайру в глаза, — я всегда говорил: ненужное выбрасывают. А опасное — прячут.

Вечером Кайр стоял у окна своей квартиры и смотрел вниз, на двор. Нера уже спала — рабочая тьма шифровальщиц наступала рано.

Во дворе, под фонарём, стоял человек в форме секторального курьера и очень долго, минут двадцать, никому ничего не доставлял.

Кайр смотрел на него сверху вниз и думал о том, что серые с прибором пискнули на него длиннее всех.

И о том, что сегодня он впервые за восемь лет работы обманул не комиссию, не архив и не Гарна.

Он обманул глубину: отстойник он вскрыл так, как вскрыл бы его тот, кто ждал под отметкой минус семь. Он пел в тон. Он договаривался с давлением.