Поцелуй перед штормом

Она машинально сжала ридикюль. Внутри лежали конверт бабушки, железнодорожная накладная, бирка с надписью про корни и фотография молодой Аделаиды рядом с Павлом Корсаком. Бумага, железо, несколько слов. И весь её прежний день распался на части.

Лев вернулся быстро.

– Два до Выгоды. Второй класс был бы удобнее, но в нём нас легче запомнят. Пойдём в третий.

– Какая забота о моей скромности.

– Трогательное внимание к вашему долголетию.

Они поднялись в вагон за минуту до отправления. Внутри стояла та самая ночная теснота, в которой люди уже слишком устали, чтобы быть вежливыми, и ещё недостаточно спят, чтобы замолчать. На верхней полке храпел солдат. У окна старуха держала на коленях корзину с курами, накрытую мешковиной. Через проход спал на чемодане мальчишка-подмастерье. У самой двери молодой семинарист читал книжку при слабом свете лампы, и тень от ресниц лежала у него на щеках так старательно, что Вера сразу перестала ему верить.

Лев усадил её к окну, сам сел рядом, плечом к проходу. Правильное место. В случае беды сперва достанут его. Почему-то именно эта мысль оказалась неприятно тёплой.

Поезд дёрнулся, заскрипел, пополз и через несколько секунд уже шёл ровнее. За окном поплыли редкие фонари, сырые задние дворы, склады, чёрные силуэты вагонов на боковых путях. Одесса отступала без сожаления. Она всегда умела отпускать людей так, будто знала: половина всё равно вернётся, а вторая половина так и не сумеет забыть.

Некоторое время они молчали.

Вера смотрела в чёрное стекло, где дрожало её собственное лицо под чужой фуражкой, и пыталась привести мысли к порядку. Дуня уже должна была добраться до тётки. Марк Семёнович завтра получит записку. Хозяйка квартиры, несомненно, к полуночи успеет сообщить о загадочном происшествии на Маразлиевской трём соседям, булочнику и провизору. К утру город начнёт жить новой версией её жизни. Одесса не любила пустых мест. Если фактов не хватало, она доделывала их с прекрасной лёгкостью.

– Вы думаете о доме? – неловко спросил Лев.

– О том, что чужие руки трогали мои рукописи. Это хуже кражи.

– Значит, вы действительно пишете не только счёта и записки модисткам.

Она повернула к нему голову.

– Откуда такой блестящий вывод?

– Ваша гостиная была завалена не письмами в банк.

– А вы, оказывается, наблюдательны.

– Я уже имел удовольствие услышать это на аукционе.

– Не обольщайтесь. Я тогда ещё не знала, до чего вы навязчивы.

Он чуть улыбнулся.

– Вы печатаетесь?

– Иногда.

– Под своим именем?

– Нет.

– Под мужским?

Вера посмотрела на него внимательнее.

– Это тоже было написано у меня на обоях?

– Нет. Это написано у вас в манере спорить. Женщина, которой приходится зарабатывать словами, очень быстро учится прятать подпись.

Она не ответила. Он тоже не стал настаивать. За это Вера неожиданно ощутила к нему короткую благодарность.

Поезд уже выбрался за город. Тьма за окном стала полнее. Изредка вспыхивал огонёк сторожки, мелькал чёрный телеграфный столб, блестела лужа на обочине, а весь пейзаж заполняла плоская даль степи. Ночь лежала на земле широко, ровно, без городских украшений. В ней было меньше лжи, больше пространства.

Лев достал из внутреннего кармана планшет, вынул железнодорожную накладную и бирку.

– Ещё раз, – анализировал он собранное.

– Вам нравится мучить бумагу по кругу?

– Я нахожу удовольствие в том, как она начинает говорить.

Он положил накладную между ними. Под лампой снова выступили чёрные буквы, старые складки, масло у края и едва видимая карандашная строка Аделаиды: «Под стеклом жарче, чем в порту. Вторая роза спит там, где зимуют апельсины».

– Беккер, – негромко произнёс Лев. – В Выгоде немцев хватает. Фамилия для тех мест обычная. Значит, не салон и не дача для развлечений. Точно хозяйство. Цветы, саженцы, фрукты. Что-нибудь, что удобно отправлять в город по железной дороге.

– Вы слишком спокойно произносите слово «апельсины», – упрекнула его Вера. – Меня оно будоражит.

– От голода?

– От воображения. Апельсины, оранжерея, ночь, немец с секретом. Это хороший материал.

– Для романа?

– Для жизни. С романами мне сегодня и так хватает хлопот.

По вагону прошёл кондуктор. Проверил билеты. На секунду задержал взгляд на Вере, на её слишком тонких для мужской одежды пальцах, но Лев так уверенно повернул голову в его сторону, что тот предпочёл не любопытствовать.

– Вы часто так путешествуете? – спросила Вера, когда кондуктор ушёл.

– Без удобств?

– Без объяснений.

– Часто.

– Несносная привычка.

– Она удерживает человека в живых.

– И мешает другим его полюбить.

Лев посмотрел на неё. Ночь в окне сделала его лицо строже. От лампы под скулой легла тень, выгоревшая прядь у виска стала светлее.

– Мне сейчас важнее первое.

– Очень разумно. И чрезвычайно скучно.

– Вы говорите это мужчине, с которым едете ночью в Выгоду искать тайник в немецкой оранжерее.

Вера медленно кивнула.

– Поправка принята. Скучно не будет.

Она отвернулась к окну и только теперь заметила, что пальцы у неё всё ещё сжимают ридикюль слишком сильно. Разжала ладонь. Вздохнула глубже. Дорога убаюкивала ровным железным стуком. Тело начало требовать сна. Голова отказывалась.

Через четверть часа вагон затих почти полностью. Семинарист перестал читать. Старуха задремала над корзиной. Куры внутри мешковины возмущённо шевельнулись и тоже успокоились. Поезд шёл гладко, без рывков. Лев сидел неподвижно, только иногда поднимал глаза к окну или к двери вагона.

Вера сама не заметила, в какой миг закрыла глаза.

Очнулась она сразу, резко, без медленного перехода. Рывок тормозящего поезда выбросил её из сна, и она тут же почувствовала: под щекой не деревянная стенка, а чужое плечо.

Вера выпрямилась мгновенно.

– Не смейте ничего говорить, – произнесла она.

– Даже если мне приятно, что вы наконец-то приняли верное решение?

– Особенно тогда.

– Я не шевелился.

– Удивительное благородство.

– Вы спали пять минут.

– Достаточно, чтобы почувствовать раскаяние.

Он чуть повернул голову.

– За что именно?

Вера открыла было рот и поняла, что правильного ответа у неё нет.

Поезд остановился окончательно.

– Выгода, – заключил Лев в наступившей тишине.

Станция встретила их не названием, а холодом. Небольшое здание с жёлтыми стенами стояло под мутным светом керосиновых фонарей. На платформе шипел самовар у буфетной стойки. Телеграф в дежурной комнате сухо отщёлкивал свои чужие новости. Чуть в стороне темнела водонапорная башня. Дальше за путями уходили в рассвет низкие домики с аккуратными фронтонами, голые сады, заборы, сараи. Земля дышала водой, ночным перегноем и весной, которая здесь была беднее на блеск, зато щедрой на труд.

Выгода не кокетничала. Она работала.

На платформе почти никого не было. Двое железнодорожников в брезентовых куртках курили у столба. Девчонка с молочным бидоном ждала рассветный поезд в обратную сторону. У буфета зевал толстый сторож с ружьём без всякого воинственного смысла. Небо на востоке уже светлело.

Лев взял их саквояж – пустой, взятый у Матвея для вида, – и двинулся к дежурному окну. Вера шла рядом, озираясь по сторонам.

– Здесь вас тоже все знают? – спросила она с лукавством.

– Нет. И это редкое удовольствие.

У окошка стоял сонный станционный служащий с рыжими усами. Лев спросил у него про Беккера. Тот приподнял веки, оценил сначала Льва, затем Веру в его куртке. Вернувшись вниманием к хозяину вещей, он ответил с ленивой доброжелательностью человека, которому чужая тайна скрасит утро:

– Август Беккер помер давно. Хозяйство держит дочь, фрау Марта. За Фриденгеймом, вон по той дороге. Увидите стекло и трубу. Не промахнётесь. Если за цветами – рано. Если за деньгами – поздно.

– Спасибо, – проворчал Лев.

– А если за неприятностью, – добавил служащий, – то как раз вовремя.

– Заметно, что у вас здесь тонкое чувство мира, – обронила Вера, словно невзначай касаясь истины.

Он довольно улыбнулся.

Они сошли с платформы, миновали станционный двор и пошли по дороге, разбитой многими колёсами. Слева тянулись хозяйственные постройки, телеги, вкопанные по оси бочки для воды. Справа начинались немецкие дворы. Домики стояли чище, прямее, строже. Белёные стены, крутые крыши, ставни, виноградные лозы, ещё голые после зимы, маленькие цветники у крыльца, выметенные дорожки. Даже сараи выглядели так, будто умели считать деньги и не терпели неряшливости.