Мастер мрака: Фиор

Уборная оказалась узкой, как исповедальня, и стены в ней были тоньше, чем хотелось бы, — а может, ровно настолько, насколько надо. За стеной, в буфетной, где слуги доедали то, что не доели господа, двое перемывали кости не столько гостям, сколько тем, кто этих гостей стережёт.

— ...Опять в подвал снесли овёс. Только не коням, а этому. Немому.

— Тому, что без имени? Сколько лет сидит, а всё никак не обернётся. Руны, говорят, держат. Пока на решётке не сотрёшь, хоть до второго пришествия сиди.

— А кто ж их сотрёт? Никто не знает, чем писали. А старый стражник, что подвал сторожит, ключ на поясе носит и спит на нём, как пёс на кости.

— А что за он такой, этот безымянный? — спросил первый, и странник замер над рукомойником, будто вода в нём оказалась дороже, чем вино за столом.

— Метаморф, — шёпотом ответил второй, и слово это прозвучало так, будто он боялся, что его услышит сам подвал. — Ты ещё мальцом был, а он уже сидел. Говорят, в кого хочешь может: в муху, в кота, в самого императора, случись ему его увидеть. Сменить личину — ему что нам кафтан. Да только без дара он теперь не человек и не зверь, а так, полутень в камере.

Странник оправил кафтан, как оправляют человека, которому только что подали готовую мысль, и улыбнулся собственному смутному отражению в тёмном рукомойнике. Слово это он запомнил крепче, чем запоминают имена. Метаморф. Тот, кто меняет облик. Тот, кто носит чужие лица так, как он сам носил чужой кафтан, — только этот не снимает лица, а надевает их, сколько понадобится.

Сокровищница ждала. Но теперь странник знал, что под замком есть ещё одна дверь, за которой сидит живой ключ. И ключ этот был не из тех, что вешают на пояс, а из тех, что сами открывают любые двери, если им вернуть их звериное.

Ночью странник пошёл туда, куда гостям ходить не положено, то есть туда, куда ходят все, кому в замке есть что прятать.

Подвал оказался холодным, как долг, о котором вспомнили под утро. Вдоль стен тянулись пустые камеры, и только в самой дальней горел тусклый огонёк. У входа, на лавке, спал старый стражник, и спал он так крепко, что можно было вынуть у него из-под щеки ключ, не разбудив. Странник так и сделал: ключ висел у старика на поясе, тёплый от его бока.

За решёткой было темно, но темнота смотрела на странника. Сначала он увидел два глаза, потом понял, что это и есть весь человек: всё остальное в камере давно выцвело и слилось с камнем.

Десять лет сделали с ним то, чего не делает ни один палач, потому что палач хотя бы заканчивает работу. Кожа у него стала белой, как корень, выросший под землёй и ни разу не видевший солнца, и так натянулась на кости, что лицо казалось не лицом, а серым, восковым слепком, на котором забыли долепить плоть. Волосы, давно не стриженные, свисали до плеч и ниже, серые, как зола, слипшиеся, и в них жили тени, которых в камере не было. Борода росла, куда хотела. Ногти он, видно, стачивал о камень, и они ломались не так, как у людей, а как у зверя, которому долго не давали точить когти.

Но хуже всего были глаза. Большие, жёлтые, они горели в темноте так, будто камера горела изнутри. Он почти не мигал, потому что за десять лет отвык от света и от людей, и смотрел он на странника не как заключённый на волю, а как голодный на еду, которую пока не решил, есть или вынюхивать. Всё его тело держалось в углу так, как держится зверь в ловушке: не потому, что хочет сидеть, а потому, что давно забыл, как встают.

Он не помнил своего имени, не помнил, какой у него голос, пока не попробовал его заново, и одежда на нём истлела до рубища, сквозь которое белели ключицы. От камеры пахло не гнилью, а мокрым пером, звериной шерстью и тем особенным холодком, что стоит над пустой клеткой, из которой давно выпустили зверя, — а может, и не выпускали, а зверь просто сгнил вместе с человеком, и теперь нельзя было сказать, кто кого пересидел.

— Шаги у тебя чужие, и запахи разные, от тебя несёт трупами на милю, — сказал человек в камере. Голос у него был такой, будто он им давно не пользовался и пробовал заново, как ключ в заржавелом замке. — И имя у тебя чужое. И походка. Всё чужое, кроме жадности. Жадность своя, я её прекрасно чую.

— Мне нужен тот, кто умеет носить чужие лица, — сказал странник. — У меня есть дело в сокровищнице. Ты станешь стражником. Или слугой. Кем-то, кого пускают туда, куда меня не пустят.

Человек в камере рассмеялся, и смех этот был скрипучий, будто заржавел вместе с голосом.

— Я бы стал кем угодно, — сказал он. — Вороном, мухой, тенью твоего коня, самим императором, доведись мне его увидеть. Да только руны на решётке не пускают. Пока они целы, я здесь, а дар мой спит, как тот старик у двери. Руны не сотрёшь тряпкой и не сломаешь пальцем. Их писали всерьёз.

— Кто знает, чем их стереть?

— В этом замке есть девушка, которая читает больше, чем говорит. Спроси у неё. Только спроси так, будто тебе скучно, а не будто тебе нужно. Эта девушка за версту чует, когда кому-то что-то нужно.

Странник повесил ключ обратно на пояс старику, и старик так и не проснулся. Наверху, в коридорах, чадили факелы, и пахло мокрым камнем, и где-то далеко, в конюшне, под попоной, лежал тот, из-за кого страннику нельзя было ни ошибиться, ни задержаться.

Наутро Лиара сама пришла за ним. Она не спрашивала, хочет ли он идти, — она просто стояла в дверях покоев, как человек, который уже всё решил, и ждала, пока он соберётся.

Утром она была ещё красивее, чем вечером, и это странника не радовало. Волосы её, цвета меди, были схвачены простой лентой, но падали на плечи так, будто ни одна лента в Фиоре не смела их держать. Глаза её на дневном свету горели ровно и холодно, и тонкая талия, перехваченная поясом, делала её похожей не на принцессу, а на выкованную для чужой руки шпагу, красивую и опасную.

— Вы обещали, лорд Броу, — сказала она. — Я хочу сама взглянуть, правда ли у ваших лошадей по пять ног.

Конюшни стояли в тени той самой стены, что в полдень не пускала во двор солнце, и потому в них всегда было сумеречно и тепло, как в норе, где живёт большой зверь. Воздух там стоял густой, пропитанный сеном и тем особым запахом лошади, от которого у одних людей размягчается сердце, а у других — зудит ладонь.

Кони в стойлах были не просто хороши, а таковы, что странник на миг забыл, зачем пришёл. Бройдские табуны славились на весь Фиор, и здесь, в императорской конюшне, слава эта стояла в стойлах, жевала овёс и косила на гостей тёмным влажным глазом. Кони были рослые, с шеями, что гнулись дугой, с копытами, подкованными так, будто обутыми у лучшего сапожника материка, и с шерстью, лоснившейся в полутьме, как дорогой бархат, по которому провели влажной ладонью. Один, вороной, был так черен, что в нём, как в пруду, отражался огонёк фонаря; другой, серый в яблоках, стоял точно в тумане; третий, гнедой, переступал с ноги на ногу и всхрапывал, будто уже слышал дорогу, которой ему сегодня не дадут.

Пахло конями, сеном и деньгами, и странник подумал, что сокровищница, пожалуй, не самая большая ценность этого замка, — просто кони не помещаются за три замка, и потому их сторожат хуже.

Они пошли в конюшню, и странник всё время держался так, чтобы Лиара оказалась между ним и тем дальним стойлом, где под попоной лежало то, о чём он не хотел вспоминать. Принцесса шагала быстро, и юбки её подметали солому, и говорила она о лошадях с той же дотошностью, с какой на смотринах разбирала его по имени, по гербу и по греху.

— Говорят, — сказал странник как бы между прочим, — что в этом замке есть вещи поинтереснее коней. Диковины, от которых оторопь берёт.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросила Лиара, поглаживая лошадь и улыбаясь ей так искренне, что страннику стало обидно: даже лошадь была удостоена такой чести, а он — нет.

— Слухи быстрее ветра, ваше высочество, — сказал странник, выйдя с другой стороны коня.

— Вы про безымянного в подвале, — сказала Лиара, не замедляя шага. — Про него все говорят, кому скучно за ужином. Что же вас так разобрало, лорд Броу? Скука или оторопь?

— Любопытство, — сказал странник. — Говорят, его держат рунами. Я всегда думал, что руны — это сказки для детей и для стражников.

— Стражники тоже сказки, — ответила Лиара, — только подкованные. А руны — это просто письмо. Всякое письмо можно прочесть. И всякое можно стереть.

— И чем же стирают такое письмо?

Лиара, уже шагнувшая было дальше, остановилась так, будто наступила на что-то в соломе. Она обернулась к нему не сразу, а медленно, и странник увидел, как улыбка, с которой она говорила о лошадях, сошла с её лица, словно перчатку сняли с руки. Слишком точный вопрос. Праздный гость, которому просто скучно, спросил бы, правда ли, что руны не пускают зверя, или почём нынче сторожат подвалы, — но не чем их стирают. Так спрашивают те, кто собирается стирать.

— Любопытный вопрос для человека, который ещё утром обещал показать мне коней, — сказала она тихо, и голос её стал ниже, будто она говорила не ему, а кому-то в соломе у него под ногами.

Пауза легла между ними, как доска через порог. Странник не отвёл глаз, и это было хуже всего: человек, которому нечего скрывать, отвёл бы, а он стоял и смотрел, как смотрят те, у кого всё рассчитано.

— Впрочем, — сказала Лиара наконец, повернулась к стойлу и провела ладонью по шее коня, — я отвечу. Вдруг вам и правда просто скучно. — Конь, в отличие от людей, её не боялся. — Тем, чем писали. Руну, написанную кровью, стирают только кровью. Кровью того, кто писал. Это знает любой, кто читал не одни романы, а ещё и то, что в этом замке предпочитают не читать вслух.

Она обернулась и посмотрела на него в упор, и страннику на миг показалось, что принцесса видит не лорда Броу, а что-то под ним, как под попоной.

— А писаны они, лорд Броу, — сказала Лиара, — кровью моего дома.

И улыбнулась так, что странник не понял: то ли она только что подарила ему ключ, то ли заперла дверь у него за спиной. Странник смотрел на её улыбку ровно столько, сколько смотрит человек, которому нечего скрывать, и мысленно уже держал в руке нож, которым можно резать чужую кровь.

— Тогда, ваше высочество, — сказал он, — я, пожалуй, начну с романов.

Лиара не ответила, только повела плечом и пошла дальше вдоль стойл, и странник двинулся за ней, отмечая про себя, что кровь дома — это уже не слух из буфетной, а то, за что в этом замке платят головой. Вороной в дальнем стойле проводил его взглядом, и в этом взгляде было столько же понимания, сколько в жёлтых глазах под замком. Странник шёл за ней и думал о том, что ключ, который он искал, оказался не в подвале, а в руках девушки, которая слишком хорошо умеет считать чужие вопросы. Кровь дома. Он мысленно перебрал всех, кто в этом замке мог носить такую кровь, и остановился на одной.

Лиара тем временем остановилась у стойла с гнедым и что-то тихо сказала ему, и конь ответил ей таким же тихим всхрапом, будто они о чём-то сговорились. Странник смотрел, как её пальцы скользят по гнедой шее, и впервые за долгое время жалел, что не может просто уйти, пока не узнает, чья именно кровь ему понадобится. Императрица? Сама Лиара? Он не спросил вслух, потому что уже понял: второй раз она не ответит.

Прогуливаясь между стойлами, Лиара бросила на него заинтересованный взгляд, остановилась и повернулась к страннику лицом.

— Лорд Броу, расскажите мне, как вам удалось выжить в той засаде бандитов? Я была наслышана о том, что вы больше писарь, чем воин.

— Мне просто повезло, — сказал странник. — Лошади, что были запряжены вести дилижанс, вырвались из поводьев и понесли меня по дороге; позже случилось то, что дилижанс разбился в густом лесу, куда свернули лошади. А потом я нашёл одну лошадь из упряжки, которая зацепилась поводьями за дерево, — так я и добрался к вам, но не сразу: пришлось немного задержаться в городе и привести себя в порядок.

Странник отвечал уверенно: всё, что он сказал, было правдой, за исключением нескольких моментов, связанных с самим лордом Броу.

— Действительно, вам очень повезло. А что вы думаете об этой церемонии смотрин?

В этот момент привычный вид Лиары испарился, а на его место пришла простая девушка, которая нервничает перед свадьбой. Странник на миг растерялся, и растерянность эта была неприятнее любого её вопроса. На смотринах она разбирала его по имени, по гербу и по греху, как разбирают чужую книгу, а теперь смотрела так, будто спрашивала не жениха, а человека, чей ответ ей и вправду был нужен. Таких вопросов он опасался больше, чем ножа в спину: нож хотя бы видно.

— Я думаю, что решать только вам, и выбирать сердцем, а не карманом. Как бы вы ни были богаты, пряное вино и золото на вашей шее не сделают вас счастливее, если рядом с вами будет тот, на кого вы не можете смотреть с тоской.

— Да вы льстец, лорд Броу! — Лёгкая и искренняя улыбка чуть тронула губы Лиары. Улыбка вышла сама собой, и Лиара, кажется, первая это заметила: она тут же вернула лицу прежнюю холодность, как возвращают выпавшую из руки перчатку. Но странник успел понять, что за один вечер она дважды дала ему то, чего не давала никому из женихов, — вопрос без подвоха и улыбку без расчёта. Он не знал ещё, чем за это платят, но на всякий случай запомнил. — Думаю, я узнала о вас даже больше, чем рассчитывала. Спасибо вам за компанию, но на этом, я думаю, достаточно на сегодня прогулок. Буду ждать вас на общем ужине сегодня вечером.

Она ушла, и солома ещё хранила след её шагов, а странник постоял у стойла, глядя, как гнедой тянется мордой к его рукаву, будто искал в нём что-то съестное. Он не дал ему ничего, кроме короткой усмешки, и вышел на двор, где солнце наконец пробилось сквозь стену и лежало на камнях, как чужое золото.

Вечером он пришёл в зал первым, чтобы успеть рассмотреть всех, кто сядет за стол, и решить, чья кровь ему нужнее. Лиара не обманула: ужин был общий, и за длинным столом сидели те, кого в замке кормили не за красоту, а за пользу. Странник ел мало, пил ещё меньше и запоминал лица так же старательно, как запоминал руны на решётке. Императрица сидела во главе стола, и по тому, как расступались перед ней взгляды, было видно, чья здесь кровь главная.

Странник опустил глаза в тарелку и принялся ждать, когда кто-нибудь заговорит первым. Императрица подняла кубок первой, и разговоры за столом стихли так же быстро, как стихает ветер перед дождём. Странник смотрел в свою тарелку и слушал, как чужие голоса обходят его стороной, будто все уже знали, что за этим столом сидит не тот, за кого себя выдаёт. Императрица говорила о смотринах, о землях, о том, что Фиору нужен мир с Бьйорком, и слова её падали ровно, как монеты в сундук, и никто не смел их пересчитывать. Странник слушал и ждал, и когда она наконец назвала имя старшей дочери, он позволил себе поднять глаза — ровно настолько, чтобы поймать взгляд Лиары через стол. Лиара смотрела на него поверх кубка, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только вопрос, на который она уже знала ответ. Странник улыбнулся ей уголком рта, как улыбаются сообщники, и вернулся к тарелке, где остывало мясо, которое он так и не съел. Императрица всё говорила о мире и землях, а он думал о том, что кровь её дома, которой писаны руны, сидит сейчас напротив него и умеет понимать чужие вопросы лучше, чем он — чужие кошели.

Ужин кончился, и странник не спешил к себе. В замке, где принцесса считает ноги чужим коням, самое полезное делается после того, как погасят лишние свечи, а люди, которых покормили за пользу, развязывают языки вместе с поясами. Он обходил зал неторопливо, как обходит ярмарку тот, кто пришёл не покупать, а смотреть, где плохо лежит, и заговаривал с каждым, кто сам был не прочь поговорить.

Лиара смотрела на него через зал. Не всё время, а урывками, как смотрят на книгу, которую уже начали читать и боятся потерять место. Странник спиной чувствовал этот взгляд, как чувствуют жар от камина, к которому не повернулся, и ловил себя на том, что расправляет плечи чуть раньше, чем нужно. Это было глупо, и он себе за это не нравился.

У дальнего камина собрались женихи, те, кто приехал с сундуками и боится уехать с ними же. Среди них был герцог с гербом больше собственной головы, в виде вышитой золотом головы быка. Странник подошёл как свой, как подходят к костру те, кого не звали, но кто знает цену тёплому месту, и встал с краю, будто так и стоял тут весь вечер.

Герцог как раз заканчивал жалобу, и голос его был густой от вина и от уверенности, что его слушают:

— Третья неделя, господа, третья. Нам показывают коней и читают вслух нашу родословную, а принцесса всё выбирает, будто ей не мужа подбирают, а жеребца на выводку. Могла бы давно ткнуть пальцем в любого из нас и покончить с этим балаганом. Держит при замке, как котов на кухне: кормит объедками и ждёт, который сдохнет первым.

Странник услышал это и остановился, и тишина в кругу сделалась плотной не потому, что ждали его слова, а потому, что он встал так, что ей пришлось.

— Вы, милорд, — сказал он негромко, — ждёте, что принцесса ткнёт в вас пальцем, как в кусок мяса на прилавке. А она, верно, ждёт, что кто-нибудь из вас хоть раз спросит, чего хочет она сама, а не чего хочет от неё ваш герб.

— Затворник заговорил, — герцог шагнул ближе, и щёки у него налились, как бурдюк. — Десять лет носа не казал, а туда же, учит нас свататься. Да ты, я слышал, на смотринах едва не уехал вместе со своим дилижансом в овраг. Сиди уж тихо, пока тебя отсюда не вынесли вперёд ногами.

— Вперёд ногами отсюда выносят тех, кто оскорбляет дочь императрицы у неё за спиной, — сказал странник, не повышая голоса. — Возьмите свои слова назад, милорд, или я возьму их у вас вместе с парой зубов.

Герцог ударил первым. Это был удар человека, который всю жизнь бил слуг, а не тех, кто отвечает: широкий, медленный, предсказуемый, как кашель перед болезнью. Странник не стал уклоняться. Он шагнул внутрь удара, так близко, что чужой кулак прошёл у него за ухом и дёрнул воздух, а дальше руки сделали всё сами, как делали десятки раз в тёмных переулках, где цена промаха не синяк, а нож под рёбра.

Он не стал драться. Он стал кончать быстро, одними ударами туда, куда бьют те, кто бился за жизнь, а не за честь: локоть в горло, каблук в колено, ладонь ребром в основание носа. Герцог осел на колени раньше, чем понял, что пропустил первый удар, а странник уже стоял над ним, не запыхавшись, и отряхивал кафтан так, будто на него села муха.

Всё заняло столько времени, сколько нужно, чтобы допить кубок, и кончилось раньше, чем стража оторвалась от стен. Зал смотрел на него в тишине, в которой было слышно, как падает в камин уголёк.

Странник перевёл дыхание и выпрямился. И только тогда, поднимая глаза, поймал через зал взгляд Лиары. Она смотрела на него не как на жениха и не как на книгу с перепутанными страницами, а как смотрят на человека, который только что показал ей то, чего не было в его родословной.

И впервые за весь вечер страннику стало не по себе не от вопроса, а от ответа, который он только что дал, не успев спросить, можно ли.

Стража отлепилась от стен, только когда герцог поднялся с колен, и поднялся он тяжело, точно его тянули вверх двое невидимых и не слишком старательных. Нос у него свернулся набок, и он держался за него обеими руками, будто боялся, что тот отвалится и уползёт под стол. Слова выходили у него мокрые и гнусавые, как из щели в бурдюке.

— Взять его. Это видели все. Бродяга в чужом кафтане поднял руку на герцога.

Стража шагнула вперёд не сразу, а как шагают люди, которым приказали то, чего им самим делать не хочется. Странник не шевельнулся. Он уже прикидывал, сколько в зале выходов и сколько до ближнего шагов, и выходило, что уйти можно, но уйти красиво значило оставить здесь не только кафтан, но и всё, что он успел под него нашить. А уходить некрасиво он разучился давно.

И тут вперёд вышла Лиара.

Никто не заметил, когда она встала, и это было страшнее всего: принцесса, которую весь вечер никто не видел, умела двигаться так, что её замечали, только когда она уже стояла между странником и стражей. Спиной к нему, лицом к герцогу, и по этой спине странник читал больше, чем по иному лицу: она не вышла, она встала, как встают на пороге, который не дадут переступить.

— Герцог поднял руку первым, — сказала Лиара, и голос её был тише, чем следовало, но услышали все. — А лорд Броу ответил так, как ответил бы любой, кого при мне оскорбили. Или вы считаете, что дочь императрицы не стоит того, чтобы за неё вступались, и что вступаться за неё в этом зале стыдно?

Тишина сделалась такая, что слышно было, как герцог дышит сквозь сломанный нос.

— Вы не за неё вступались, — выдавил герцог, обращаясь к страннику. — Вы били как пёс, который дорвался до кости.

— Я бы ударила иначе, — ответила Лиара, не оборачиваясь. — А он бил так, как бьёт человек, которого оскорбили при даме, которую он уважает. Разницу вы почувствовали носом, милорд, и, полагаю, запомните её надолго.

По залу прошёл смешок, тот самый, которым встречают всё, что выбивается из ряда. Только на этот раз смеялись не над странником.

Морвейна всё это время сидела во главе стола и не шевелилась, и только взгляд её ходил от дочери к страннику и обратно, как ходит язык весов, пока не остановится на цене. Странник видел этот взгляд краем глаза и понимал: императрица сейчас не решала, кто прав. Она считала, чего ей будет стоить каждый из ответов.

— Довольно, — сказала Морвейна наконец, и зал выдохнул. — Герцога проводить к лекарю. Пусть поправят ему нос и заодно подберут слова, какие при дворе произносят вслух. А вы, лорд Броу, — она перевела взгляд на странника, и взгляд этот был холоднее колодезной воды, — благодарите мою дочь. Она сегодня спасла вам не честь, а кое-что повыше шеи.

— Ваша дочь, ваше величество, — сказал странник, поклонившись, — умеет вступаться за тех, кто, по её мнению, того стоит. Мне остаётся только оправдать её мнение, если хватит дней.

Он поклонился Лиаре отдельно, ниже, чем кланялся кому-либо в этом замке, и в поклоне этом было столько же расчёта, сколько и правды, а может, и не было расчёта вовсе, и это пугало его сильнее.

Лиара не ответила на поклон. Она стояла и смотрела на него так, будто сама не понимала, зачем встала, и это непонимание было на её лице впервые, и страннику вдруг подумалось, что он увидел то, чего не видел ещё никто в этом замке: принцессу, которая сделала что-то не по уму, а по сердцу, и теперь не знает, куда деть от этого руки.

Зал понемногу зашевелился, слуги подхватили герцога под локти и поволокли к дверям, а он всё оглядывался на странника, и в этом взгляде было обещание, какого не пишут на бумаге. Странник проводил его взглядом и запомнил. В замке, где долги возвращают головой, обещание сломанного носа стоит не меньше, чем сокровищница, к которой он так и не подобрался.

А Лиара уже шла к выходу, и юбки её мели камень, и никто не смел заступить ей дорогу. Только у самых дверей она на миг обернулась, поймала взгляд странника и сказала одними губами, так, что никто, кроме него, не разобрал:

— Теперь мы квиты.

И вышла, а странник остался стоять посреди зала, понимая, что квиты они не стали, а только запутались друг в друге крепче, чем поводья, которые он недавно распутывал в лошади на окраине леса.

Ночь в покоях была не тише дня, а просто по-другому шумной: замок скрипел, как старая кровать, на которой ворочается кто-то большой, и сквозь эти скрипы странник различал шаги, какие наверху не ходят, а таятся. Сна не было, да он его и не звал. В такие ночи он не спал, а думал, как думают перед дальней дорогой: сколько ему отпущено времени, пока конюшню не обнюхают собаки или не заметит кто-нибудь из конюших, что под попоной стало тяжелее обычного.

Труп в конюшне он прикинул первым, потому что мёртвые в этом деле не умеют ждать. День, от силы два, пока холод держит. Потом тело начнёт вонять, и тогда уже не важно, сколько у него кинжалов за поясом: в замке, где дочь императрицы считает ноги чужим коням, падаль найдут быстрее, чем он успеет подобрать ключ.

Дальше шла кровь. Руны на решётке писаны кровью дома Фиор, а стирают такое письмо только кровью того, кто писал. Значит, нужна живая вена, из которой течёт нужная кровь, и желательно не его собственная. Он перебрал всех, кто в этом замке носит кровь дома, и остановился на двух: мать и дочь. Морвейна кровью не делится, это он понял по её взгляду ещё за ужином. Оставалась Лиара. И тут счёт его спотыкался, потому что Лиара смотрела на него так, что в этом взгляде было больше, чем расчёт, и меньше, чем можно позволить себе оставить без ответа.

А потом в дверь постучали, негромко и коротко, как стучат не слуги, а те, кто не хочет, чтобы стук услышал кто-то третий.

Он открыл не сразу, и не потому, что испугался. Нож в рукаве уже лежал сам, по привычке, как лежит в кармане человека, который вышел из дому без него. За дверью стояла Лиара, в дорожном плаще поверх ночного платья, и вид у неё был такой, будто она пришла не к жениху, а на тайный совет, который сама же и назначила.