Мастер мрака: Фиор

Мысли уже Вошедшего в роль лорда Броу, забивали голову как Фермер забивает амбар на зиму. Нужно было привести себя в надлежащий вид, прежде чем идти ко двору императрицы, провести разведку и порасспрашивать о том есть ли еще кто то из Броуди, ведь если вскроется вся правда о том, что он самозванец его просто повесят, и самая главная проблема состояла в том, что в кошеле Горка остались жалкие гроши.

Первым делом странник решил навестить Бани, что бы смыть с себя и одежды кровь и грязь. Прибыв к местным баням. Он вошел внутрь, поздоровавшись с хозяином. Бани Фиора оказались не чета тем дымным заведениям, где странник когда-то смывал с себя чужую кровь после неудачных ночей. Здесь пахло не щёлоком, а разогретыми травами, и камень под ногами был гладким, как спокойная вода. Навстречу ему вышел банщик, тощий, с лицом человека, который за годы службы выучился кланяться ровно настолько, чтобы не задавать лишних вопросов, но и не упустить ни одной монеты.

— Доброго дня хозяин, я бы хотел привести себя и свою одежду в порядок, надеюсь у вас тут можно добиться идеальной чистоты тела и лавандового запаха моего натерпевшегося приключений камзола?

— Добро пожаловать в наши купальни, одежду можете оставить скоро она будет сиять, а мыло и полотенца сможете найти внутри. — посмотрев на окровавленный камзол и плащ хозяин бани искривил брови, явно сомневаясь в том, что у него есть деньги. — Только оплата господин вперед.

— Конечно, конечно. — Странник полез в свой кошель, в котором было пару монет, что я явно не хватило бы расплатиться. — Я могу рассчитывать, что эти пару монет станут авансом, я пожаловал к вам в город по приглашению её величества и поехал вперед от своего эскорта, где попал в засаду бандитов, как только прибудет моё сопровождение я заплачу вам в два раза больше.

— Тяжело нынешней аристократии? Оно и понятно все хотят пригреться у короны и дочурку нашей императрицы в придачу забрать. Поэтому и бегут сюда со всего материка, что даже жизни не жалеют и без охраны скачут лишь бы успеть. Что тоже свататься приехали?

— Что есть, то есть скрывать не стану, ну так как уговор? — высыпав горсть медяков на стойку и протянув руку хозяину бани спросил странник.

— Ладно. — переводя взгляд с жалкой горстки монет на дорогой кафтан пробурчал банщик. — Черт с ним, только не забывайте. В два раза больше! — сделав акцент на обещанную сумму он забрал деньги со стойки и подозвал мальчика, который вскоре унес грязную одежду, дав взамен той более простою, но чистую.

Банщик проводил его в дальнюю парную, где пар стоял столбом и в воздухе чувствовался аромат можжевельника. Набрав ковш теплой воды он вылил его на себя и розовая вода начала стекать с его тела и утекать в щели между камнями. — Это лорд Броу смывается, по капле, словно покойник утекает в землю. С ухмылкой сказал странник и продолжил приводить себя в порядок. Он вдруг замер над медным тазом и уставился на собственные руки. Вот где пряталась беда. Руки у него были не лорда. Ладони жёсткие, в мозолях от верёвок и кинжалов, на костяшках старые побелевшие шрамы, а поперёк левого предплечья — длинный рубец, подарок одного трактирщика, который слишком хорошо держал нож. Настоящий лорд Броу всю жизнь, верно, не держал в руках ничего тяжелее поводьев да пера, и кожа у него была бы белая, как у девки, что не выходит на солнце. А это тело выдаёт опытного убийцу раньше, чем тот успеет раскрыть рот.

Выйдя из бани, где он только что смыл с себя грязь кровь. Решил прогулять по городу и узнать, что говорят люди, пока вещи лорда Броу не привели в надлежащее состояние. Нужно было узнать о том сколько женихов сейчас в замке, с кем из прислуги можно поговорить, что бы узнать, что твориться в замке и есть ли кто-нибудь в городе из Броуди.

Город к вечеру зашевелился, как муравейник, в который сунули палку. Странник, в одежде простолюдина, которая не привлекала к себе внимание, но зато вымытый и пахнущий лавандой, шёл вдоль лавок и ловил обрывки разговоров, как нищий собирает крошки. Чужие имена, чужие заботы, но из каждого угла торчало одно и то же слово, как заноза: смотрины.

В таверне у рыночной площади он взял кружку пряного вина, на которое денег хватило едва-едва, и устроился у окна, где за спиной гремели кости и лились сплетни. Двое купцов, из тех, что наживаются на чужом тщеславии, перемывали кости очередному жениху.

— Опять отказ, уже третий за сезон, — купец поморщился, как от кислого вина. — Приехал с подарками, уехал обратно вместе с ними и с распухшей гордостью.

— Дочка у нашей государыни разборчивая, — поддакнул второй. — Герцоги ей не годятся, лорды не годятся. Поговаривают, она и на императрицу-мать не смотрит, всё в башне сидит, книжки читает.

— Книжки! — хохотнул первый. — Скорее уж мать ей жениха выбирает, а дочке никто не мил, потому что приданое у неё не золото, а трон, и каждый, кто приезжает, больше на трон и зарится.

Странник отхлебнул вино и улыбнулся в кружку. Трон, стало быть. Не сокровищница, а целый трон. Аппетит у него рос быстрее, чем хотелось бы.

Но вечер перестал быть приятным, когда у стойки заговорили о другом.

— А слышали, лорд Броу едет, из земель Броуди? Наследник, говорят, затворник, из поместья носа не казал лет десять.

— Это который без охраны по тракту скачет? Не смеши, у Броуди каждый медяк считают, откуда им на охрану.

— Да прям уж, каждый медяк считают это верно, зато за их лошадьми знать едет со всего материка.

— Зато, говорят, мать у него строгая, из Бьйорка родом. Сама бы приехала, кабы не хворала. Сына за уши на смотрины тянет, всё семейство на этом браке держится.

Странник замер, не донеся кружку до рта. Затворник, десять лет не выходил из поместья, мать из Бьйорка, считающая каждый медяк. Видать золото у Броуди не в сундуках, а в табунах. Что никто в Фиоре не знает его в лицо, это на руку. Но у каждого такого затворника есть слуги, кормилицы, дядьки, которые помнят его с пелёнок. И если хоть один из них сейчас в городе, то чужой кафтан не спасёт.

Он допил вино залпом и поставил кружку с таким стуком, что купцы оглянулись.

— Господа, — странник осклабился, как только он умел, — не подскажете, где тут сыскать человека из Броуди? Земляка повидать хочу, по дороге всех своих растерял.

Купцы переглянулись, и тот, что поморщился, пожал плечами.

— Кто ж их знает, мил человек. Слышал я, будто при замке кто-то из Броуди служит, конюшим вроде. А может, и брешут.

Странник поблагодарил и вышел на улицу, где уже стемнело. Конюший из Броуди. В замке. Там, куда ему завтра идти с письмом и с чужой рожей.

Наутро странник натянул вычищенный кафтан лорда Броу, который за ночь пах уже не чужой смертью, а лавандой, сунул письмо за пазуху и двинулся к замку. Дорога к императорскому дворцу была вымощена так ровно, что по ней хотелось плыть, а не ехать, лошадь он взял с собой, что бы исполнить данное ей обещание.

У ворот его встретили двое стражей, и письмо сработало лучше, чем он смел надеяться. Едва стража пробежала глазами по имени, створки распахнулись, и перед ним поклонились так, будто он уже вошёл в семью. Странник шагнул во двор, где пахло сеном, и конским потом, где он заметил, что половина лошадей в стойлах из бройдских табунов. Спешившись с лошади и ведя её за поводья он прошел дальше во двор.

И тут его окликнули.

— Лорд Броу?..

Голос был молодой и дрогнул на конце, как тетива. Обернувшись, странник увидел парня в кожаной куртке конюшего, с соломой в волосах. Парень смотрел на него так, как смотрят на человека, которого знал с детства и вдруг перестал узнавать.

— Простите, милорд. — Конюший шагнул ближе, вглядываясь. — Не признал вас. Десять лет, шутка ли. А вы всё такой же... только борода у вас, помнится, гуще была. И шрам над бровью. Или то у вашего батюшки?

Странник улыбнулся самой тёплой из своих улыбок, от которой у честных людей начинало сводить живот.

— Память у тебя, земляк, завидная. Только борода, как и шрамы, — вещи изменчивые. А вот конюшня, я гляжу, на месте. Покажи-ка, куда мне коня поставить. С дороги устал, как собака.

Он зашагал к конюшне, и конюший, помешкав, двинулся следом, всё ещё вглядываясь в его затылок.

Внутри было полутемно и тепло, как в животе у доброй скотины. Лошади жевали овёс и не обращали на вошедших внимания. Конюший наконец решился:

— Милорд, не в обиду, что спрошу... А кто у вашей матушки сейчас при конюшне в Броуди? Я помню, дядька Халвар был, а потом...

— Халвар помер. — Странник не обернулся, разглядывая стойла. — Лошадь лягнула.

— Лошадь? — Конюший остановился. — Не лошадь лягала Халвара, милорд. Халвар сам с крыши упал, черепицу чинил. Лошадь его и не трогала.

Тишина в конюшне стала плотной, как слежавшееся сено.

— Ты прав, — тихо сказал странник. — Перепутал. Упал с крыши. На лошадь.

Он развернулся. В руке уже был кинжал, тот самый, что знал дорогу по чужим рёбрам. Конюший успел разинуть рот — не для крика, а от изумления, — и странник шагнул ему за спину, зажал ладонью рот и вошёл лезвием под нижнее ребро, снизу вверх, по-воровски, без лишнего шума.

Конюший обмяк. Странник держал его, пока тот не перестал дрожать, потом усадил в дальнее стойло, спиной к яслям, и прикрыл попоной, будто конюх прилёг передохнуть.

— Вот ведь, — прошептал он, отряхиваясь. — Всю жизнь за лошадьми ходил, а кончил, как его дядька. Почти. Только без крыши.

Он оглядел конюшню. Лошади по-прежнему жевали. Никто ничего не видел, кроме одной гнедой кобылы, что смотрела на него большим тёмным глазом и медленно двигала челюстью.

— А ты ничего не видела, — сказал ей странник и поправил попону так, чтобы из-под неё не торчал сапог. — И ежели вдруг видела, — добавил он, выходя, — тоже помалкивай. Болтливые лошади долго не живут.

К выходу из конюшни он выровнял дыхание и снова стал лордом Броу: прямая спина, подбородок чуть выше, чем удобно, и взгляд, который смотрит сквозь людей, а не на них. Управляющий, встретивший его у главной лестницы, был из тех, кто за годы службы выучился кланяться одинаково и перед наследником, и перед висельником, лишь бы бумага была в порядке. Бумага у странника была в порядке, а вот про мертвеца в конюшнях управляющий пока не догадывался.

В зале для смотрин пахло воском и чужим тщеславием. С десяток женихов стояли вдоль стен, как на смотринах не невесты, а их самих, и каждый старался не дышать громче соседа. Странник заметил герцога с гербом больше собственной головы, лорда, у которого от волнения дрожала борода, и ещё десяток таких же, кто приехал сюда с сундуками и уедет с распухшей гордостью. Он стал в заднем ряду, где темнее и откуда удобнее считать двери.

Императрица восседала на возвышении, и он сразу понял, почему про неё говорят «мудрая», а не «добрая»: глаза у неё были холодные, как вода в колодце, и она оглядывала зал, как торговка оглядывает овец перед тем, как назвать цену. Рядом, на шаг позади, стояла та, ради которой всё это устроили, и при этом смотрела в сторону, будто смотрины идут не о ней.

— Лорд Броу из земель Броуди, — выкликнул герольд, и по залу пошло то самое шушуканье, какое странник уже слышал в таверне. Затворник. Десять лет не вылезал. А теперь стоит здесь, живой, в лиловом кафтане.

Он шагнул вперёд и поклонился ровно настолько, чтобы не уронить ни капли достоинства и не поднять ни одной брови.

— Ваше величество, — голос у него вышел спокойным, как будто он всю жизнь только и делал, что стоял перед коронами. — Дорога к вам оказалась длиннее, чем я рассчитывал. На тракте меня ждали не только серая пыль и добрые попутчики, но и люди, которым чужой кафтан дороже чужой жизни. Эскорт мой полег, я же добрался в одиночку, ибо негоже заставлять столь достойный дом ждать.

Это была хорошая ложь, потому что в ней почти всё было правдой: люди, которым чужой кафтан дороже жизни, действительно повстречались ему на тракте. Только кафтан, о котором шла речь, теперь был на нём.

Императрица чуть наклонила голову, и странник не мог понять, то ли она его слушает, то ли уже считает, сколько стоит его наследство. А вот принцесса впервые подняла взгляд.

Она посмотрела на него не так, как смотрят на очередного жениха, и не так, как смотрят на раненого. Она смотрела, как смотрят на человека, который вошёл не с той стороны и сам ещё не понял, что его уже прочитали. Странник встречал такой взгляд один раз в жизни, у человека, который знал о нём всё и не выдал его ни словом.

— У вас, милорд, — сказала она негромко, но так, что услышал весь зал, — кафтан сидит так, будто сшит на другого.

По залу пробежал смешок, тот самый, которым встречают всё, что выбивается из ряда. Странник улыбнулся, и это была первая за весь день улыбка, которая ничего не стоила.

— Дорога, ваше высочество, перекраивает человека быстрее любого портного. Впрочем, вы правы: под этим кафтаном я весь вечер чувствую себя так, будто надел чужую шкуру.

Он не соврал ни в одном слове, и именно поэтому, сказанное прозвучало так, что принцесса на секунду перестала смотреть сквозь него.

А потом вернулась к своим книгам — тем самым, о которых говорили в таверне, — и странник понял две вещи. Первая: эта девушка опаснее половины ножей, что он носил за поясом. Вторая: труп в конюшне — не последняя его забота в этом замке, потому что здесь, в этом зале, появился кто-то, кто умеет читать не только книги.

Императрица Морвейна не стала тянуть, как тянут плату за помол те, кому она не по карману. Она чуть подалась вперёд, и зал сделался тише, чем сундук, который только что заперли.

— Скажите, лорд Броу, — начала она тем голосом, каким зачитывают не просьбы, а приговоры, — как поживают ваши конюшни? Говорят, в Броуди лошади дороже людей.

Странник поклонился ровно настолько, чтобы выиграть секунду, и уже набрал в грудь воздуха для красивой лжи про табуны. Но ответить ему не дали.

Книга захлопнулась с таким звуком, с каким захлопывают дверь перед носом незваного гостя. Лиара поднялась. До этого вечера она сидела на шаг позади матери и смотрела в сторону, будто смотрины идут не о ней, а теперь встала так, что весь зал понял: смотрины только начинаются.

- Не надо про конюшни, — сказала она, и голос у неё был ровный, как полка, с которой она только что сняла книгу. — Матушка спрашивает из вежливости, а я из любопытства. А любопытство, милорд, у меня без вежливости. Скажите лучше, какой герб у вашего дома и что на нём нарисовано.

Странник улыбнулся самой тёплой из своих улыбок. Герб. Вот же гадость. В письме, что лежало у него за пазухой, был герб императрицы, а не Броуди, а чужого герба он не выучил, потому что мёртвый лорд не успел его показать.

И тут до него дошло, откуда у принцессы такие вопросы. Не из любопытства, а из чтения. Про эту девушку в таверне говорили, что она не вылезает из книг, и он-то, дурак, решил, что романы, а в этих книгах были родословные, щиты и гербы. Каждого жениха, что являлся в этот зал, она разбирала по имени, по гербу и по греху ещё до того, как тот успевал поклониться, и его, лорда Броу, наверняка прочитала от первой страницы до последней.

- На гербе, ваше высочество, конь, — ответил он, не моргнув. — Какой же ещё. Земли Броуди, стало быть, табуны.

- И сколько у коня ног? — спросила Лиара, и по залу пробежал тот самый смешок, которым встречают всё, что выбивается из ряда.

- Четыре, — сказал странник. — Но по утрам, клянусь, бывает, что пять.

Зал грохнул. Лиара не улыбнулась, только склонила голову набок, как смотрят на человека, который упал и ещё сам не понял, что сломал.

- А дядьку вашего при конюшне как звали? — спросила она. — Вы же десять лет не вылезали из поместья, должны помнить всех по именам.

Вот тут странник впервые за вечер почувствовал, что пол под ним чуть тёплый, как доска, по которой только что прошёл покойник. Халвар. Он знал имя, и знал его не оттуда, откуда следовало. Конюший в конюшне уже лежал под попоной, и имя его дядьки было последним, что этот конюший выговорил.

- Халвар, — сказал он тихо. — Добрый был человек. Лошадей любил больше, чем людей.

Он не соврал. Конюший любил лошадей, а его племянник сейчас рядом с ним, только Лиара не знала, что именно это он имеет в виду, а странник не собирался ей объяснять.

- Верно, — сказала Лиара, и странник едва удержал дыхание. — Халвар. Только дядькой он был не вам, а вашему конюшему. У вас при конюшне дядьки не было вовсе.

Тишина в зале стала плотной, что её казалось можно потрогать. Странник понял, что его только что проверили, и проверка эта была не из тех, что проходят с первого раза.

- Память моя, ваше высочество, — сказал он, — как дорога к вашему замку: длинная, и местами на ней стоят не те, кого я оставил живыми.

Императрица смотрела на дочь, потом на него, и в её глазах, холодных, как вода в колодце, мелькнуло что-то похожее на счёт. Она считала.

- Что ж, — сказала Морвейна наконец, — не всякому жениху удаётся за один вечер рассмешить зал и озадачить мою дочь. Погостите при замке, лорд Броу. Мы присмотримся, вы присмотритесь.

- Почту за честь, ваше величество, — поклонился странник и уже собрался отступить в задний ряд, где темнее, но Лиара не села.

- Завтра, — сказала она ему в спину, — покажете мне ваших коней. Я сама взгляну, правда ли у них по пять ног.

Странник, не оборачиваясь, улыбнулся. Сокровищница была ближе, чем когда-либо, но между ним и ею стояла девушка, которая умела читать не только книги, а теперь, похоже, собиралась читать ещё и лошадей. Он вышел из зала в коридор, где факелы чадили и пахло мокрым камнем, и только там позволил себе выдохнуть. Пять ног. Завтра она будет считать ноги, а послезавтра, глядишь, вспомнит, что у лорда Броу была родинка за левым ухом, которой у странника отродясь не водилось. Нужно было упредить её любопытство — подсунуть ей что-нибудь поинтереснее собственных коней.

Глава 3

Замок стоял так, будто его не строили, а вырубили из одной скалы и забыли снести. Стены его, чёрные от времени и копоти, поднимались до того высоко, что в полдень двор оставался в тени, как на дне колодца, и только к вечеру солнце добиралось до бойниц, точно проверяя, не застрял ли кто между камнями. С зубцов свешивались на цепях флаги дома Фиор, но ветер здесь, у самых верхних переходов, не трепал их, а рвал, как зверь рвёт то, что ему не досталось.

Покои лорду Броу отвели такие, что в них можно было заблудиться, не вставая с кровати. Слуга, бледный, как недопечённый хлеб, вёл странника по коридорам, и с каждым поворотом замок делался всё больше, а странник всё меньше.

Коридоры эти были не прямыми, а словно решали по пути, куда им свернуть. Свет в них падал из узких окон, прорубленных высоко, под самый потолок, так что по полу ложились косые клинья, а между ними стыла тьма, в которой не было видно ни пола, ни собственных ног. Стены на ощупь были мокрыми, и где-то сверху, за каменной кладкой, всё время капало — монотонно, как часы, которые ходят только в одну сторону. На поворотах стояли пустые ниши, а в нишах — остатки статуй, у которых давно не хватало то рук, то лиц, и теперь они сторожили коридоры, как слепые, что прислушиваются к шагам.

Слуга, что шёл впереди, был одет в ливрею дома Фиор — тускло-серую, как зола, с жёстким воротником, натиравшим ему шею, и с гербом на груди, вышитым так мелко, что издали казался пятном. Ливрея была ему велика: плечи висели, рукава он подворачивал не раз, и видно было, что досталась она ему не по росту, а по очереди. Таких, как он, в замке было больше, чем ступеней: все в сером, все без лиц, все кланяются одинаково и одинаково не помнят, кому уже кланялись.

— Ужин подадут, как смеркнется, милорд, — сказал слуга, не оборачиваясь. — Её величество просит не опаздывать. Опоздавших здесь провожают тем же путём, каким привели.

Странник хотел спросить, чем именно провожают, но передумал: в замке, где принцесса считает ноги чужим коням, лишние вопросы стоят дороже ответов. Вместо этого он заговорил о пустяках, тем голосом, каким гости в дорогих домах говорят о погоде, — и как бы между прочим, на каждом повороте стал выпытывать, куда ему ходить не следует.

— Замок-то у вас велик, — сказал он, зевнув. — Гостю в этакой громадине немудрено и заплутать. Нет ли таких дверей, куда честному человеку и соваться не стоит?

— Полно, милорд, — слуга поклонился на ходу, не сбившись с шага. — Всякая дверь в замке — дверь, а вот за которой тайна, ту и стражники не всякий раз пускают. Вниз, к подвалам, вам ходить ни к чему: там камень холодный, и не отапливается, и сидит то, что лучше не будить. А сокровищница у её величества и вовсе за тремя замками, и ключей от неё, говорят, ни у кого на поясе нет.

— За тремя замками, стало быть, — повторил странник, будто про себя. — Это чтоб свои же не таскали.

Слуга сделал вид, что не расслышал, но по тому, как он ускорил шаг, странник понял: сегодня он узнал больше, чем следовало, и не выдал себя ничем, кроме скуки.

За ужином было не так пышно, как на смотринах, зато вина наливали щедрее, а это в любом замке значит одно: хозяева хотят, чтобы гость говорил, а не слушал. Странник говорил мало и слушал много.

Императрица Морвейна села во главе стола и больше смотрела в кубок, чем на гостя. Она была из тех женщин, что умеют молчать так, что молчание это ложится на плечи тяжелее плаща, и странник чувствовал его всю дорогу от первого блюда до последнего. Ужин с каждым кандидатом в женихи она, видно, проводила сама, лично, как таможенник, который не доверяет досмотру никому, кроме собственных глаз.

Лиара села напротив. Днём, в зале, она была принцессой, которая читает людей, а вечером, при свечах, оказалась ещё и красивой, и это было хуже всего. Рыжие волосы её, цвета летней зари, лежали на плечах так, будто огонь свечей сам их расчёсывал. Глаза, изумрудно-зелёные, в полутьме казались темнее, и смотрели они на странника не как на жениха, а как на книгу, у которой перепутаны страницы. Когда она тянулась за кубком, тонкая кисть её, с тонкими нежными пальцами, мелькнула над столом, и странник на миг подумал, что такой рукой хорошо бы не брать еду, а снимать пробу с чужой лжи.

— Вы едите так, будто боитесь, что еда отравит вас раньше, чем моя мать успеет задать следующий вопрос, — сказала Лиара, не поднимая глаз от тарелки.

— В замках, ваше высочество, — ответил странник, — я всегда ем так, будто за мной уже кто-то послал.

Она едва заметно улыбнулась, и улыбка эта была не добрая, а любопытная, как у кошки, которая уже решила, что мышка в лапках и можно не торопиться.

Слуги меняли блюда, лилось вино, трещали свечи. Морвейна всё молчала, и это молчание было хуже допроса: допрос хотя бы задаёт вопросы, а оно просто ждало, пока странник сам выронит что-нибудь лишнее. И наконец она подняла взгляд от кубка.

— Покажите-ка мне ваши руки, лорд Броу, — сказала она тем голосом, каким зачитывают не просьбы, а приговоры.

Странник положил ладони на стол, не дрогнув, — ладони, знавшие и поводья, и кинжал, и чужой кафтан. Морвейна смотрела на них долго, как оценщик смотрит на товар, который продают дёшево, но везут дорого.

— Странные у вас руки для затворника, — сказала она негромко. — Десять лет не вылезать из поместья — это руки человека, который перебирает бумаги, а не мозоли человека, который каждый день держит то, чем режут. Ваши же, милорд, похожи на руки того, кто и по тракту ходил пешком, и с ножом спал, и, боюсь, не всегда просыпался один.

— Дорога, ваше величество, — поклонился странник, — лечит затворников быстрее, чем калечит. Перебирать бумаги в Броуди я перестал давно, а вот коней чистил сам, и овёс таскал, и дрова. Табуны, знаете ли, любят не те руки, что пишут, а те, что пахнут лошадью.

Он сказал это так ровно, что сам почти поверил. Морвейна не поверила — странник видел это по тому, как она снова опустила взгляд в кубок, но на этот раз не молчала, а как будто считала, сколько из его слов правда, а сколько ложь.

Наконец Морвейна отставила кубок, и странник понял, что на сегодня счёт закрыт.

— Я слышала о ваших табунах, лорд Броу, — сказала она ровно, как человек, который давно составил о госте мнение и теперь просто ждёт, когда гость сам выронит то, что она и так знает. — О них, как и о вашем затворничестве, говорят много. Остальное проверим. А теперь ступайте. Завтра вам показывать моей дочери коней, а жениху, который клевал носом в суп, достойным не бывать.

Это было вежливое «убирайтесь», и странник поднялся из-за стола так же учтиво, как садятся на него обратно. Лиара проводила его взглядом, каким провожают закладку в недочитанной книге: страница ещё не перевёрнута.

— Не соблаговолите ли указать, где у вас уборная, — сказал он слуге в дверях. — Вино у её величества крепче, чем кажется, а дорога до комнаты по замку длинная.

Слуга поклонился и повёл его в обход кухни, туда, где в замке можно было остаться с самим собой, если, конечно, замок это позволял.