Хроники души. Лабиринты памяти

В своей мастерской Танит находила иной смысл служения. В ее мастерской горели лампы, и тени плясали на стенах, напоминая языки пламени жертвенников. На длинных столах лежали ткани – пурпур, охра, лазурь, золото – и драгоценные камни, привезенные мужем. Воздух был густ от ароматов масел, пряностей и горячего воска.

Здесь Танит создавала наряды для жен купцов и для двора царя Хирама. Ее украшения знали далеко за пределами Тира. Говорили, что в каждом из них живет частичка моря – блеск солнца на волне, движение ветра в парусах.

Пурпур, который привозил Мелькарт, был дороже золота. Один фунт этой краски требовал десятков тысяч раковин-иглянок, из которых добывали редкий багряный пигмент. Цвет не тускнел ни от солнца, ни от времени и потому считался символом власти и бессмертия. Слово «Финикия» само, возможно, происходило от греческого phoínix – «пурпурный».

Но главным для Танит было не ремесло. Она собирала вокруг себя женщин – дочерей ремесленников, вдов, рабынь. Учились они не только шить и ткать, но и верить в собственную силу.

– Вы не товар, – говорила Танит. – Вы творцы. Мир держится на наших руках, хоть мужчины этого и не замечают.

В те годы Финикия жила на подъеме. Царь Хирам правил с мудростью и железной рукой. Корабли его купцов наполняли моря, связывая Восток и Запад. Финикийцы торговали пурпуром, стеклом, слоновой костью, медью, оружием, вином и тканями. Они первыми ввели чеканные монеты, меняя золото на слово и доверие.

То, что когда-то вызывало восхищение у нищего Архиппа: яркие ткани, редкие украшения, стеклянные сосуды, запахи смол и пряностей, – теперь окружало Танит повсюду. Мир, о котором Душа когда-то мечтала в темноте хлева, стал ее повседневностью.

Финикийцы были искусными мореплавателями. Их флот бороздил весь Средиземноморский мир – от берегов Африки до Гибралтарского пролива, от островов Эгейского моря до юга Испании. В колониях, где они строили гавани и храмы, оживали те же символы, что и в Тире: солнечные диски Баала, лунные серпы Астарты, амулеты с глазами и птицами, призванные охранять путников.

Но за блеском торговли и роскоши скрывалась другая правда. Соседи – греки, евреи, египтяне – нередко изображали финикийцев как алчных и лживых торговцев. Их видели хитрыми, расчетливыми, готовыми на все ради выгоды. Их ритуалы, особенно те, что включали жертвоприношения, – шокировали соседей и порождали легенды.

Семья Мелькарта пользовалась уважением. Их флот насчитывал три крупных торговых корабля и множество рыбацких лодок. Они избегали пиратства, работорговли и насилия. Их путь был честным, как ветер, который несет паруса. Мелькарт говорил:

– В море есть закон: помоги тонущему, даже если он твой враг.

И в этих словах звучала его внутренняя вера.

Понятие свободы в Финикии было относительным. Царь обладал властью, которую никто не оспаривал. Рабство оставалось частью жизни, и даже свободные люди жили в границах, определенных богами, законом и страхом. Судьба, как верили финикийцы, принадлежала не человеку, а богам. И потому даже богатство, труд, честь – все это казалось лишь временным даром.

Может быть, именно поэтому Танит так упрямо искала в жизни то, чего не давали ни золото, ни власть, ни ремесло, – ощущение внутренней свободы. Той, что не зависит от прилива и ветра, от царей и богов, от страха и судьбы.

В то же время мир вокруг менялся. В годы правления царя Хирама Финикия достигла расцвета. С ним установились крепкие связи с Иерусалимом и его царем Соломоном. Когда Соломон, продолжая дело своего отца Давида, начал строительство Великого Храма, Хирам стал главным поставщиком кедра и кипариса для этого грандиозного дела. Корабли Мелькарта часто отправлялись в Иерусалим, доставляя древесину, мастеров и рабочих.

Храм Соломона через тысячелетие станет центром борьбы – кровопролитных крестовых походов, паломничеств и тайных орденов. Именно там в XII веке нашей эры возникнет Орден Храма – рыцари-тамплиеры, хранители святынь и тайн, которые еще не раз появятся на пути Души – уже в жизнях Перетты и Луиса.

Сами финикийцы поклонялись множеству богов и богинь. Баалу – как воплощению Солнца и власти, Астарте – как богине жизни, любви и войны, Эшмуну – как покровителю врачевания. Их праздники были пышны, с музыкой, вином, танцами и дымом благовоний, который стоял над городом, словно вечное облако. Танит и Мелькарт нередко участвовали в этих обрядах. Они видели, как священники возносили молитвы, поднимали кубки, как женщины несли дары из хлеба, вина и цветов.

Но за всеми этими дарами Танит чувствовала другое: будто люди склонялись к алтарям не от любви, а от тревоги, будто пытались тихо договориться с небом, выпрашивая его благосклонность.

Когда Танит впервые принесла дары в храм, она стояла у жертвенника и наблюдала, как огонь пожирает зерно и масло. Пламя колыхалось, словно живое, отражаясь в бронзовых плитах стен, и Танит впервые ощутила, что в этом обряде есть не только вера, но и страх – страх перед силами, которые нельзя контролировать.

Ее имя – Танит – несло в себе отзвук другой богини, древней покровительницы Карфагена. Той, что называли Матерью и Воительницей. Ее изображали с луной надо лбом и львом у ног. Она принимала жертвы, защищала города, но могла и отнять, если ее забывали. Это имя, данное девочке без особого замысла, словно определило ее путь. В нем звучала сила женщины, несущей жизнь и готовой отдать ее ради защиты тех, кого любит. Имя стало напоминанием: любая сила требует цены.