Тихий договор. Книга 3

Дальше – реклама пилюль доктора Кесслера, «возвращающих аппетит и румянец девицам и дамам в самых запущенных случаях». Вера невольно усмехнулась. Аппетит ей точно был сейчас не нужен – от одной мысли о еде воротило, а вот средство от утренней дурноты бы пригодилось.

Потом – стихи Бунина про зимнее одиночество. Она прочла несколько строк, не вникая.

Когда колокольня Фроловской церкви у Мясницких ворот гулко отбила пять ударов, она подняла голову. За окном смеркалось. Пора было возвращаться.

Вера положила журнал на место и вышла на Мясницкую. По пути она зашла в пекарню – Илья должен был вернуться из клиник голодным. Она попросила отрезать половину мясного подового пирога. Приказчик полоснул ножом по хрустящей корочке, взвесил кусок и завернул в плотную серую бумагу. Ломоть был уже остывшим, почти не пах сквозь обертку, и она спрятала его в узелок.

*

В понедельник ударил мороз. Сухой, трескучий, от которого каждый вдох становился острым.

Церковь встретила их полутьмой. После света улицы глаза не сразу привыкли к сумраку. У иконостаса теплились огоньки лампад и горели тонкие восковые свечи. Под тяжелыми низкими сводами их шаги звучали гулко. Пахло горьковатым ладаном, который въелся в камень и дерево за долгие годы, и воском, стекающим по бронзовым подсвечникам.

В притворе их было четверо, не считая самого священника, диакона и псаломщика. Григорий Савельев в застегнутом наглухо пальто и другой молодой мужчина – со светлыми, зачесанными назад волосами, простым обветренным лицом и большими кистями. Вера не видела его прежде. Илья коротко представил его ей:

– Константин Миловидов. С нашего курса. Будет поручителем.

Священник ждал их. На нем была старая, тщательно выглаженная светлая фелонь с потемневшими от времени серебряными галунами. Его заученные за десятилетия службы движения были спокойными.

Он совершил обряд обручения: надел каждому на безымянный палец по серебряному ободку и трижды переменил их в знак вечного союза. Потом, осенив их крестным знамением, вручил каждому по тяжелой, толстой венчальной свече. Огонек задрожал от Вериного дыхания, но тут же выровнялся и встал высоким, чистым пламенем.

Под торжественное пение псалма священник повел их за собой из притвора в центр храма, к аналою, на котором лежали крест и Евангелие. Григорий и Константин молча двинулись следом.

Диакон шагнул вперед, взмахнул орарем, и над их головами разнесся его утробный бас:

– Миром Господу помолимся!

Началось долгое моление. Вера стояла перед иконостасом, чувствуя, как тепло пламени согревает озябшие пальцы, а внутри разливается покой. Слабость никуда не ушла, ноги оставались тяжелыми, ватными, но тошнота ненадолго оставила ее в покое. Ровный голос священника взлетал к самым сводам.

Старик умолк и повернулся к ним. В тишине сурово, весомо прозвучал вопрос на церковнославянском языке:

– Имаши ли, Илия, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Веру, юже зде пред тобою видиши?

Илья ответил негромко:

– Имею.

– Не обещался ли еси иной невесте?

– Не обещался.

Вера слушала эти же слова, обращенные уже к ней. Она ответила так же спокойно, чувствуя, как голос звучит чуждо, будто со стороны:

– Имею.

– Не обещалась.

Священник взял тяжелые металлические венцы. Перекрестил ими обоих по очереди и возложил венцы на головы. Рослый Миловидов шагнул ближе к Илье, положил большие ладони на основание тяжелого обода сзади, готовый придерживать его на ходу. Савельев бережно держал венец над Верой, стараясь не касаться молочного батистового платка на ее голове.

– Господи Боже наш, славою и честию венчай я! – трижды провозгласил священник.

Слова отзвучали и пропали под куполом. Вера неподвижно смотрела перед собой. Облегчения не было, страха тоже.

Псаломщик монотонно начал чтение Апостола, следом священник затянул суровые строки из Евангелия о браке, о повиновении и власти. Воздух казался густым от плавящегося воска.

Пальцы Ильи крепко сжимали его свечу. Он возвышался над ней чуть не на целую голову, и его огонек горел высоко, почти на уровне ее глаз, отбрасывая тень на темный лик Богоматери. Вера смотрела на это ровное пламя. Вдруг вспомнились слова Лизы – и она опустила свою руку со свечой еще ниже, к самому поясу.

Через мгновение она уловила краем глаза ответное движение. Его рука тоже пошла вниз. Он опустил свою свечу непривычно низко, подстраиваясь под ее уровень.

Григорий, державший венец над Верой, слегка кашлянул в высокий воротник пальто и тут же перевел взгляд на иконостас.

Когда долгое чтение Писания закончилось и под сводами храма отзвучало пение «Отче наш», священник поднес им общую чашу с теплым, сильно разбавленным водой кагором. Он держал серебряную ножку, поднося край к их губам. Илья сделал первый глоток, за ним – Вера, и так – трижды, пока чаша не опустела. Приторно-сладкое, оно оставило липкий след на губах и вяжущее послевкусие винной кислоты.

Священник забрал пустую чашу, вложил холодные пальцы Веры в ладонь Ильи и накрыл их соединенные кисти расшитым концом своей епитрахили. Прижав их ладони сверху своей рукой, он потянул новобрачных за собой. Они трижды медленно обошли аналой под тягучее, вполголоса, пение венчального тропаря. Поручители, шумно дыша в воротники пальто, неотступно кружили следом, удерживая венцы. В висках стучало, ноги сделались ватными. Тяжелое пальто тянуло вниз, на поворотах колени подкашивались, но согнутая рука Ильи каменела в суставах, превращаясь в опору. Вера по инерции переставляла ноги, как привязанная.

Наконец латунные обручи сняли, и священник унес венцы в алтарь. Паперть встретила их морозным воздухом. Вера вдохнула его полной грудью. Снег перестал. Низкое зимнее солнце пробивалось сквозь серую пелену облаков, и его бледные лучи золотили купола церкви.

– Ну вот, – сказал Илья спокойно.

– Да, – ответила Вера, глядя на тонкое серебряное кольцо на пальце. Оно было ей чуть велико – от холода руки озябли и сжались. Она машинально повернула ободок.

Поручители, простившись у ворот, торопливо ушли по своим делам. Илья и Вера дошли до Зубовского бульвара и зашли в чистую чайную, где взяли пару черного китайского чая, колотый сахар и два теплых калача с вологодским маслом.

Внутри было тепло, пахло свежей выпечкой и разваренной мятой. Вера пила чай маленькими глотками, согревая ладони о горячий фарфор. За соседним столиком двое студентов свистящим шепотом спорили о Столыпине, оглядываясь на сонного буфетчика за прилавком, – до Веры долетали обрывки фраз про «разрушение общины» и «хутора». За угловым столом дремал уставший приказчик.

Они вернулись на Каланчевскую площадь на извозчике. Илья предъявил в конторе гостиницы их паспорта и венчальное свидетельство с круглой печатью Хамовнического прихода. Конторщик, пробежав глазами по строчкам и сверяя имена, чтобы внести изменения в домовую книгу, удовлетворенно кивнул. Илья рассчитался за прежние комнаты и перевел их на один общий номер – побольше и с большой кроватью.

Они разделись в полумраке, наскоро умылись, погасили фитиль и легли на скрипучие пружины широкой кровати. Здесь впервые за много месяцев можно было раскинуться, не боясь, что среди ночи у крыльца амбулатории бешено закричит верховой из дальней деревни, не нужно было хватать саквояж и ехать к задыхающемуся от крупа ребенку, ущемленной грыже или на тяжелые, вторые сутки не разрешавшиеся роды. Сюда, в этот привокзальный номер, никто не мог прийти.

Вера осторожно повернулась на бок, подтянув колени к животу. Мысли вязли, к горлу привычно, глухо подступала тошнота. Илья придвинулся сзади, укрывая ее от сквозняка, и бережно обнял со спины, положив тяжелую ладонь поверх ее озябших пальцев.

Согревшись, Вера почувствовала, как спазм в желудке медленно уходит. Через минуту оба спали.

Крепость

Это был девятый день после венчания. Под вечер за окном их номера разыгрался настоящий февральский буран. В щелях рам свистел ветер, а снизу, с улицы, доносился тяжелый металлический скрежет трамвайных колес на обледенелом повороте.

Илья сидел у стола. Его угловатый почерк в записной книжке фиксировал каждую потраченную копейку за эти шестнадцать дней:

– Проезд из Сызрани (на двоих) – 15 р. 50 к.

– Номера на Каланчевке (расчет за раздельные дни и общий семейный номер) – 17 р. 60 к.

– Обручальное серебро, треба, свечи и временная справка – 5 р. 50 к.

– Текущие расходы (еда, керосин, трамвайные билеты, бумага) – 11 р. 90 к.

Итого: 50 рублей 50 копеек

Он еще раз прошелся взглядом по цифрам. На переносице залегла глубокая складка. При разумной экономии их никольских сбережений должно было хватить надолго. Но до диплома оставалось полтора года, а значит – не будет ни постоянного заработка, ни уверенности в завтрашнем дне.

Илья прикрыл на мгновение глаза и увидел будущее как длинную цепь цифр, которые еще только предстояло записать. Задаток и ежемесячные платы за комнату. Роды, акушерка, приданое для младенца, треба за крещение. Кроватка, коляска, бесконечные пеленки и распашонки, аптека… Все это пока существовало в виде мысленных строк, но цифры роились уже где-то на периферии сознания.

Он открыл глаза и захлопнул книжку, спрятал во внутренний карман тужурки. Теперь эту битву придется вести ежедневно. С цифрами, с обстоятельствами, с самой жизнью, которая никогда не даст расслабиться.

Они все еще оставались в каланчевском номере. Было тепло, но дышалось с трудом. Из настенного душника шел тяжелый жар от подвальной амосовской печи. Он смешивался с запахом сырости от угловых стен, старого обойного клея, мышиного помета под плинтусами и дешевой махорки, которая пропитала стены. От этой сухости першило в горле.

Каждое утро Илья уезжал на Девичье поле, а после клинических обходов отправлялся в долгие, изматывающие рейды по городу. Под финансовыми выкладками в его записной книжке шли адреса: «Сивцев Вражек – 12 руб., утренний самовар. Малый Левшинский – 9 руб., без мебели. Зубовский бульвар – 19 руб., чисто».Москва словно проверяла их на прочность.

Вера, свернувшись калачиком поверх шерстяного одеяла, забылась рваным сном. Она дышала мелко и часто, и даже во сне ее рука покоилась внизу живота.

Было тихо. Последний трамвай ушел в депо. Слышался лишь скрип пера да за окном свистела февральская вьюга.

*

Время тянулось вязко, ни к чему не применимо.

Поборов утреннюю дурноту стаканом молока, купленного в чичкинской лавке, Вера тоже шла «на разведку». Она добиралась до Мясницкой, заглядывала в типографии, библиотеки, контору Императорского почтамта, расспрашивая о месте помощницы или конторщицы. Ей вежливо отказывали или просили зайти весной.

Вера с трудом могла вообразить себя на ежедневной службе. Память о земском училище в Никольском казалась далекой, а реальность сузилась до этой выматывающей слабости. Ей казалось, что эта дурнота, сковавшая ее тело, останется с ней навсегда, и легче уже не станет. Будущее виделось невозможным.

В гимназические годы и позже Вера видела много беременных женщин – соседок, знакомых матери, случайных прохожих. Все они в ее памяти остались спокойными, даже умиротворенными, с округлыми животами и медлительной, важной походкой. Казалось, что сама природа несет их легко. У нее же все шло наперекор природе. Она чувствовала себя не будущей матерью, а отяжелевшей, беспомощной нахлебницей, которая не может принести дому даже простейшей пользы.

Их сбережения таяли с каждым днем оттого, что приходилось покупать готовую еду в бакалее, а от вечной квашеной капусты, сушеных и моченых яблок, зачерствевшего хлеба, сыра и молока в желудке постоянно стояла каменная тяжесть. Еда не давала сил, от нее еще сильнее мутило. Пробиваясь к тургеневской читальне ради глупого «Модного курьера», она быстро уставала – ноги наливались свинцом, дыхания не хватало, и приходилось присаживаться на чугунную скамью, просто чтобы перевести дух.

Иногда, глядя на то, как Илья по вечерам зажигает лампу, раскладывает свои бумаги и часами что-то пишет, Вера чувствовала глухое, злое раздражение. Он с упрямой сосредоточенностью вычерчивал какие-то температурные графики, сводил таблицы и заполнял бесконечные казенные ведомости, и в этой своей рубашке с закатанными рукавами и со скинутой на спинку стула тужуркой казался отрешенно занятым. У него в каждом его дне был строгий, мужской смысл и понятное дело. У нее была всего одна задача, и даже это ее тело отказывалось выполнять как надо.

Вера отворачивалась к стене и сжимала зубы, чтобы не сорваться на глупый упрек. Подступали слезы – беспричинные, злые, от которых становилось стыдно. Когда он гасил лампу и ложился рядом, обнимая ее со спины, она инстинктивно прижималась ближе – казенные духовые ходы в стенах к ночи остывали. Но уже через минуту его рука поперек ребер казалась слишком тяжелой, дыхание над ухом мешало, и хотелось оттолкнуть его, отодвинуться на самый край. И тут же накатывала тоска при воспоминании о первых одиноких ночах в гостинице, которых она больше не вынесла бы.

Днем, когда его не было, становилось легче – можно было не держать лицо, постоять у окна и поплакать от слабости, глядя на грохочущую внизу площадь и слушая далекие паровозные свистки.

Иногда Вера гуляла неподалеку – по тихим Басманным переулкам, доходила до заснеженного сквера у Красных ворот, где сидела на скамейке и смотрела на редких прохожих и голубей. Иногда, набравшись смелости, обходила базарные ряды на Каланчевской площади, сравнивая цены на простоквашу и моченые яблоки. Вокруг толкались, кричали, и в этой всеобщей грубости она ощущала себя беззащитной и чужой и инстинктивно прижимала к животу узелок с покупками.

На площади воздух стоял тяжелый: смесь конского навоза, махорочного дыма и едкого запаха извести из общественных ретирад. Снег под ногами был коричневым, утоптанным в кашу. Извозчики в засаленных тулупах переругивались с лоточницами, мастеровые жевали на ходу, роняя крошки на грязный снег. Тут же бегали синие от холода дети в рваных валенках, и мимо них, звоня бубенцами, проносились зимние возки на полозьях, с бархатными занавесками на окнах, из-за которых выглядывали сонные, безучастные лица пассажиров.

Им одинаково не было места ни на привокзальных рядах, ни за глухими заборами чужих особняков. Они застряли где-то в прорехе между ними – в прокуренном номере, который им не принадлежал.

*

На восемнадцатый день после венчания Илья пришел в гостиницу раньше обычного. На его осунувшемся от недосыпа лице проступало что-то новое.

– Нашел, – сказал он. – В Большом Левшинском. Дом новой постройки. Хозяин – отставной инженер путей сообщения, сдает комнату сам.

Они доехали на трамвае до Пречистенских ворот.

Дом был новым, из еще не оштукатуренного красного кирпича, с высокими окнами и чугунной кованой решеткой вдоль карнизов и балконов. Парадное пахло скипидарной мастикой для полов и жилым теплом.

Хозяин – Николай Иванович, отставной инженер лет шестидесяти, – принял их в своей части квартиры: в просторной, почти пустой комнате, где пахло табаком и старыми газетами. У инженера было выбритое лицо с квадратным подбородком и коротко подстриженным, слегка тронутым сединой ежиком волос. На стене за его спиной висела огромная литография – подробный продольный разрез товарного паровоза «Овечки». На пожелтевшей плотной бумаге тушью были вычерчены сотни переплетенных трубок, колосники топки и заклепки котла.

Он бросил на них один оценивающий взгляд, скользнувший по Вере чуть дольше, чем по Илье, и протянул руку за документами. Илья молча положил на стол оба их паспорта и гербовое венчальное свидетельство – егорьевская бумага наконец дошла, и приходской священник выдал им постоянный документ с круглой печатью.

Мужчина раскрыл книжки, бегло проверил приходскую печать Хамовнического прихода и вернул документы обратно.

– Пятнадцать рублей в месяц. Плата вперед за два месяца – тридцать. Вход из коридора, печь голландская исправна, дрова ваши. Водопровод на кухне, прачечная в подвале, отхожее место в конце коридора. Посторонних не водить, тишину после десяти вечера блюсти. Плату вносить до пятого числа. Вопросы?

– Никаких, – сказал Илья.

Он выложил на стол два теплых тяжелых золотых империала. Взамен они получили ключ – тяжелый, латунный, с фигурной бородкой. Илья сжал его в руке, чувствуя, как металл нагревается от ладони. Этот вес в его пальцах значил больше, чем все казенные справки. У них наконец-то появился свой угол. Крепость.

Утром следующего дня они перевезли вещи на извозчике. Четыре стены, окно, дверь – пустое пространство, которое предстояло обживать.

Окно выходило во внутренний двор, на теневую сторону. После полудня косые лучи ложились на крышу дома и ненадолго золотили верхний этаж соседнего особняка за голыми тополями. Из мебели здесь были только широкая деревянная кровать с металлическим изголовьем, стол у окна, два стула, дубовый комод да несколько пустых полок вдоль стены. За ширмой из плотной парусины пряталась раковина с рукомойником, на полу лежал коврик из грубой дерюги. Стены были оклеены чистыми светлыми обоями. Ни занавесок, ни картины – никаких намеков на чужую историю.

Вера провела рукой по стене, ощущая ладонью шершавую бумагу обоев. Навалилось чувство облегчения – будто они наконец дошли до границы этого равнодушного города и отвоевали у него свой клочок земли. Простой, аскетичный, но принадлежащий только им.

Сундук встал под окном. Книги заняли полки. Граммофон матери поставили на комод. Разгружая чемодан, Вера наткнулась на сшитую еще в Никольском детскую пеленку – и замерла на секунду, сжимая фланель в руке. Затем быстро, почти испуганно, сунула ее в комод, под стопки белья. Не сейчас.

Соседи вскоре обнаружили себя звуками, запахами и короткими встречами в коридоре. За стеной жила Анна Семеновна с маленьким сынишкой – вдова лет тридцати пяти, тихая, сдержанная женщина. Она вежливо кивала Вере в ответ на приветствие и шла мимо по своим делам. Чуть дальше по коридору – пожилая учительница чистописания Мария Леонидовна. Она первая раскланялась с Верой на кухне, поинтересовавшись, не служит ли ее супруг по учебному ведомству. Молодой чертежник Василий Антонович с женой Надеждой – совсем юной, почти девочкой. Эти постоянно спорили о том, что она тратит слишком много времени на чужие копеечные заказы по шитью, запуская собственное хозяйство. И, наконец, одинокий скрипач из полуподвального иллюзиона на Арбате – в свободные дни он часами играл на нервах соседей, разучивая одни и те же унылые пассажи к вечерним сеансам.

Пока Илья пропадал в клиниках, Вера обживала комнату. Она была рада наконец занять руки. Первым делом нужно было закрыть высокие окна на втором этаже – по вечерам, стоило зажечь лампу, комната оказывалась на виду у всего соседнего особняка через переулок.

В десяти минутах ходьбы от их дома был Смоленский рынок. Вера дождалась двух часов дня, когда утренний рыночный содом утих, добралась до сонных мануфактурных рядов и спокойно выбрала четыре аршина недорогого плотного ситца – молочно-белого, в мелкую синюю полоску.

Вечером она подшила верхний край полотнищ, оставив сквозной продольный карман. Илья продел сквозь эту кулиску толстую веревку, туго натянул ее между откосами и привязал концы к двум гвоздям, вбитым по углам оконной рамы. Комната с занавесками сразу потеплела, сузилась до их собственных стен и перестала звучать гулко.

На второй неделе на подоконнике за полосатыми шторами появилась герань. Черенок сунула Анна Семеновна: «Держите, Вера Петровна. Он живучий, не пропадет». Для горшка Вера приспособила старую банку из-под ландринской карамели, пробила гвоздем дырочки в дне и насыпала земли со двора. Еще через несколько дней растение выпустило первый побег – бледно-зеленый, тянущийся к мартовскому солнцу.

Потом появилась традесканция. Ее подарила Мария Леонидовна со словами: «Это растение для ленивых. Его даже я не засушила». Вера поставила горшок на подоконник рядом с геранью. Длинные стебли свесились вдоль стены под окном, и теперь после полудня их ветви отбрасывали на стену кружевную тень.

Однажды вечером, дожидаясь Илью, Вера достала из сундука светлые бумажные нитки и взялась за крючок. Она решила связать круглую салфетку на стол. Столбик за столбиком, круг за кругом ложились в тонкий ажурный узор.

Салфетка была не нужна – стол обходился и без нее. Но в вязании был свой смысл: здесь не просто ночевали, здесь обживались. Когда Вера затянула последний узелок и оборвала нить, она бережно накрахмалила кружево, отутюжила его одолженным чугунным утюгом и расправила ажурный круг на деревянной столешнице.

На салфетку она поставила две пустые фаянсовые тарелки, выложила хлеб и принесла с общей кухни свою кастрюльку, укутав ее полотенцем, чтобы горячая, упревшая с маслом гречневая каша не остыла. Поднявшийся от крышки пар впервые за все эти недели не вызвал тошноты, и Вера поймала себя на том, что тоже хочет есть. Теперь оставалось только ждать, когда в коридоре раздадутся его шаги.

Ритм

Изнуряющая дурнота уходила медленно, будто нехотя сдавая позиции. Когда Вера открыла глаза, внутри было почти забытое ощущение пустого желудка. Она полежала немного, прислушиваясь к себе. Привычного спазма не было. Осторожно села, спустила ноги на пол.

Выйдя за покупками, она поймала себя на том, что, проходя мимо булочной лавки, уже не отворачивается, а присматривается к свежим хлебам, выставленным за стеклом. Запах сдобы тянул зайти. Вера зашла, купила теплый калач и съела его прямо на улице – медленно, наслаждаясь вкусом, который уже успела забыть.

Пахло сыростью, капель гулко стучала по железным карнизам. Утоптанный наст потемнел, сделался ноздреватым, а под ногами уже хлюпала мутная жижа. Она шла к Смоленскому рынку, подставив лицо по-весеннему теплым лучам, и слушала, как на перекрестках дворники звонко скалывают лед ломами.

Живота почти не было видно. В подаренном Ильей зеркале Вера видела прежнюю себя – стройную, в строгом закрытом платье, которое сидело на ней так же, как в Никольском. Окружающие не могли ничего заметить, кроме легкой бледности, которую легко было принять за усталость.

По вечерам, раздевшись в темноте, она ложилась на кровать и осторожно прижимала ладони к низу живота. Глубоко внутри, над тазовыми костями, чувствовалась плотная округлость. Юбки стали немного жать в поясе, и она переставила металлические крючки на две линии шире.

Вместе с физическим облегчением пришла и решимость. Вера снова вышла «на разведку» – на этот раз поближе к их дому. И удача улыбнулась ей: в тихой библиотеке Общества воспитательниц и учительниц на Арбате требовалась младшая помощница. От Большого Левшинского было всего минут пятнадцать неспешной ходьбы.

Заведующая, строгая пожилая дама с седыми волосами в пучке, цепко оглядывала ее поверх очков. Вера отвечала на вопросы спокойно, выпрямив спину и незаметно одергивая подол платья, чтобы широкие складки ткани лежали на животе ровно, без бугров. Она старалась дышать размеренно, сжимая пальцы под столом.

Ее определили к каталогам. Жалованье положили такое же, как и прежде – двадцать пять рублей. Но для их бюджета и это было спасением.

Теперь Вера часами сидела за столом у окна, выводя каллиграфическим почерком названия новых книг на плотных картонных карточках. Вела формуляры читателей и разрезала костяным ножом пахнущие свежей типографской краской страницы журналов. Иногда подклеивала развалившиеся переплеты. Для этого она варила на спиртовке мучной клейстер, запах которого был неприятен, но не вызывал тошноты.

В зале было тепло, тихо, посетители разговаривали полушепотом. Здесь наконец отпускало напряжение.

*

Жизнь Ильи теперь почти целиком переместилась в клиники Девичьего поля. Лекций на четвертом курсе почти не осталось, и студентов полностью перевели на больничную практику.

Земский опыт теперь только мешал. В амбулатории нужна была скорость – вправить застарелый вывих, вскрыть нарыв, наложить швы на разрез от косы. В клинике от студентов требовали знания академической латыни и разбора симптомов по новейшим немецким теориям.

После обеда Илья целые часы проводил на занятиях по оперативной хирургии. Он обнажал артерии и выкраивал лоскуты кожи на трупном материале. Его крупные руки теряли прежнюю уверенность: пальцы плохо слушались, когда он держал тонкие, почти невесомые глазные пинцеты, а сосудистые зажимы казались непривычно крошечными по сравнению с амбулаторной сталью Кохера.

Вечером студенты собирались в лаборатории. В Никольском у него был стандартный набор: йод, касторка, сулема, настойка опия, спорынья, камфора. Простые припасы он привык готовить быстро, помня объемы визуально. В университете требовали высчитывать дозы до десятых долей скрупула и точных гранов, знать наизусть множество новых синтетических микстур и сложных иностранных порошков.