Тихий договор. Книга 3

Анна Воскресенская

Тихий договор. Книга 3

Первый день

Февральская Москва накрыла их сплошным гулом, от которого Вера успела отвыкнуть за год никольской жизни. В деревне звуки были единичны и понятны: крик петуха, скрип колодезного ворота, далекий стук топора. Здесь, на булыжной мостовой, все звуки сливались в один непрерывный шум: гулкие удары трамвайного колокола, визгливый скрежет трамвайных колес, крики разносчиков, скрип тяжелых дровней и редкие автомобильные гудки.

Воздух здесь тоже казался другим – тяжелым от сотен труб, извергавших в низкое небо серый угольный дым. Пахло конским навозом, вмерзшим в грязно-коричневую наледь мостовой, дегтем от ворот Манежа, ванилью из кондитерской лавки, теплым дрожжевым хлебом из булочной и дорогими духами прошедшей мимо дамы в соболином манто.

Они шли по Воздвиженке. У чугунной ограды мальчишка-газетчик, прыгая с ноги на ногу, чтобы согреться, выкрикивал нараспев:

– Новые разоблачения шпиона Азефа! Дума против правительства! Замужние дамы, внимание – знаменитый крем «Бордо» от обветривания лица! «Русское слово», «Московские ведомости»!

Надрывая глотку, мальчишка не смотрел на прохожих. Ему было все равно, кто потянется за медной монетой: чиновник в форменной шинели, барыня в мехах, мастеровой с папиросой в зубах или эти двое – высокий мужчина в темном пальто с потертым кожаным саквояжем и молодая женщина с бледным лицом, шедшая за ним.

Москва, которую они покидали еще юными, повернулась к ним еще более суровой, равнодушной стороной. Она не помнила ту Веру, что бежала по этим улицам со связкой книг в руке, торопясь в библиотеку. Позабыла ту, что стояла у окна своей комнатки в Большом Афанасьевском переулке, глядя на цветущие липы. Стерла из памяти очертания той, что уезжала с Рязанского вокзала, сжимая в руке билет в один конец.

Этому городу не было дела ни до их прошлой жизни, ни до их нынешнего состояния. Он жил своей сложной деловой жизнью. Пока они шли сквозь толпу, никто не смотрел на них и не спрашивал, кто они и откуда. Но стоило попытаться встроиться в общий порядок – снять комнату, получить место или явиться в канцелярию университета – город мгновенно выставил бы счет. Московские законы были просты: деньги и документы.

Улица гудела. Мостовая была пестрой от утоптанного грязного снега, в проталинах проступал серый булыжник. Мимо неслись извозчичьи сани, скрежеща полозьями по оголившимся камням. Вдоль тротуара тянулась вереница вывесок: писчебумажная лавка со скрещенными жестяными перьями над входом, булочная с золоченым калачем, аптека с двуглавым орлом на стеклянной витрине. Из распахнутой двери трактира пахнуло разваренным мясом и кислыми щами.

При переходе на Моховую ветер сразу ударил в лицо – тут, на просторе, он был злее и резче. Илья взял Веру под локоть, уберегая от несущихся колес ломовой телеги.

– Сначала в канцелярию, – сказал он. – Потом займемся жильем.

Она кивнула.

Они дошли до Манежа. Прямо напротив него, за низкой железной решеткой просторного парадного двора, высилось здание Казаковского корпуса университета – охристо-желтого цвета, с белоснежными ампирными колоннами. У входа толпились студенты. Они спорили о чем-то, размахивая руками, и от их дыхания вырывался пар. Несколько юношей в расстегнутых шинелях курили у колесоотбойной тумбы. Откуда-то из толпы раздался взрыв хохота, будто кто-то рассказывал свежий анекдот. Эти звуки были такими вызывающе молодыми, словно не было недавних обысков, арестов и закрытия аудиторий. Студенты шумели назло притаившемуся на углу Моховой городовому, который с подозрением вглядывался в эту излишне оживленную толпу. Вера отвела взгляд. Студенты говорили на языке, который она давно забыла.

Они свернули в ворота университетского двора. Здесь, в затишье сквера, ветер утих. Илья остановился у деревянной скамьи, смахнул с нее снег перчаткой. Мягко развернул Веру к себе и заглянул в глаза.

– Посиди здесь, – сказал он. – Я быстро.

Вера послушно опустилась на холодные доски, плотнее поджимая ноги под подол длинного пальто. Он ушел, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

К горлу снова подкатила тошнота, которая здесь, на морозе, сделалась совсем невыносимой. Она сунула руку в карман и нашарила полотняный мешочек. Пальцы отыскали сморщенную дольку сушеного яблока. Вера торопливо отправила ее в рот, прижала языком к небу, дожидаясь спасительного кислого сока.

Наконец дурнота отпустила. Она сидела, глядя в одну точку у своих ног, и городской гул теперь доносился до нее как сквозь толстый слой ваты. Окружающий мир потерял четкость: мелькали смазанные пятна пальто, откуда-то сверху долетали голоса. Вера не слушала и не смотрела. Сидела неподвижно, прислушиваясь к тому, что жило внутри.

В Канцелярии правления пахло пылью, сургучом и бумагами. За высоким дубовым барьером, отделявшим посетителей от столов с бумажными завалами, сидел делопроизводитель студенческого стола в пенсне. Перед ним лежал громоздкий раскрытый журнал.

– По какому делу? – спросил он, не поднимая головы и продолжая скрипеть стальным пером.

Илья молча выложил на зеленое сукно прошение на имя ректора и сложенный вдвое лист – удостоверение от Сызранской земской управы.

Чиновник взял бумаги, развернул. Машинально пробежал глазами по строчкам, выхватывая отдельные формулировки: «временно исполняющий обязанности... заведующий чумным бараком...» Проверил дату и подпись на прошении. Снял пенсне, медленно протер стекла очков кусочком замши и снова водрузил их на переносицу. Обмакнул перо в чернильницу.

– Документы передам секретарю медицинского факультета, – объявил он, внося запись в журнал. – Господин декан будет рассматривать прошения в четверг. Приходите в канцелярию факультета к десяти утра.

Илья забрал свой саквояж и вышел в коридор. Кивок Вере – и они снова двинулись в путь.

Они долго кружили по переулкам Арбата, высматривая в окнах белые листки, приклеенные клейстером. На них значились цифры месячной платы за сдачу комнаты в наем. Тринадцать рублей. Пятнадцать.

В Сивцевом Вражке, заметив у арки фанерную вывеску о сдаче жилья, они свернули во двор серого доходного дома и поднялись на второй этаж.

Сначала звякнул цепочный засов, потом в проеме показался настороженный взгляд. Пожилая хозяйка осмотрела их с ног до головы. Ее водянистые блеклые глаза остановились сначала на Вере, перешли на Илью и снова вернулись к ней.

– Паспорта ваши позвольте, – сказала она вместо приветствия. – Замужняя? Чтобы в домовую книгу записать как положено.

– Мы собираемся венчаться, – ответил Илья ровно.

– Ишь ты, – поджала губы хозяйка, рассматривая Веру в упор. – Вот обвенчаетесь, тогда и приходите. А без законного свидетельства я вас вместе в одну комнату не пущу. Околоточный на прошлой неделе за такое хозяина с другого парадного оштрафовал, а мне убытки без надобности.

Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Они вышли, остановились у чугунного фонаря. Снег снова начал падать. Илья сунул руки в карманы пальто. В правом лежали подаренная Верой записная книжка и огрызок карандаша, в левом – кошелек со всеми заработанными в Никольском деньгами, немного серебряной мелочи и багажная квитанция с Рязанского вокзала.

– Что ж, – тихо сказал он. – Пойдем к священнику. Без этого нас город вместе не примет.

Они дошли до переулка за Смоленской площадью, где сидели в своих полуподвалах ювелиры, чеканившие металл при синеватом пламени спиртовой горелки.

Сухонький старичок с узловатыми руками достал из ящика два простых серебряных ободка. Металл был тусклым, матовым, будто выцветшим от времени, с едва заметной штриховкой по краю.

– Два рубля, – сказал он. – Не золото, зато честное. Не обманет.

Илья отсчитал монеты: гривенники, пятиалтынные и двугривенные. Ювелир ссыпал их в ящик, не пересчитывая.

Вера примерила свое кольцо лишь на миг. Серебряный ободок скользнул по тонкому пальцу чуть свободнее, чем нужно. Она сняла его и вернула Илье. Пока не время.

Они пересекли Садовое кольцо и углубились в переулки Хамовников.

Церковь Николая Чудотворца была знакома Вере с детства. Сюда ее приносили крестить – отец, с гладко выбритым лицом и русыми, аккуратно подстриженными усами, крепко держал ее на руках, а мать в кружевной накидке устало и счастливо улыбалась. Потом, уже после смерти отца, они заходили сюда редко. Лидия Григорьевна торопливо уводила ее дальше, крестясь на ходу, будто боялась, что намоленные стены напомнят о безвозвратном.

И вот теперь она снова стояла на паперти. Морозный воздух пах ладаном, подтаявшим воском, и где-то там, в приходских метрических книгах, была запись о ее собственном рождении.

За тяжелой дубовой дверью их встретил густой запах смеси олифы, гари от лампадного масла и сырости. Сквозь глубокие амбразуры окон на потемневшие настенные росписи и каменные плиты пола падал скупой февральский свет. А дальше, за арочными проемами низкой трапезной, в глубине храма тускло мерцала золоченая резьба главного иконостаса.

У входа, за высоким деревянным прилавком свечного ящика, сидел сам священник, заменявший отлучившегося причетника. Это был низенький человек лет шестидесяти с подстриженной клином бородкой, в темной будничной рясе. Он выслушал их, не поднимая глаз от тяжелой книги записей.

– Желаете, значит, обвенчаться? – спросил он наконец.

– Да, – ответил Илья.

Священник сдвинул очки на лоб, медленно, с усилием потер пальцами покрасневшую переносицу и начал привычный, заученный наизусть опрос.

– Какого звания? Из какого сословия?

– Из мещан, – спокойно сказал Илья.

– Дочь титулярного советника, – произнесла Вера.

Старик просто кивнул. Он вернул очки на место, протянул руку.

– Паспорта ваши. И предбрачные свидетельства от приходов.

Илья замялся.

– Мы... из разных мест, – сказал он. – Верины выписи здесь, в вашем приходе. А моя бумага в Егорьевске осталась.

Священник нахмурился. Он отложил книгу в сторону и поправил ворот подрясника.

– Месяц ждать придется, пока запрос уйдет и бумага из Егорьевска прибудет.

– А нельзя ли скорее? – глухо спросил Илья. – Мы приезжие. С жильем у нас крайние затруднения.

Старик помолчал, постукивая пальцем по столу. Его взгляд на мгновение задержался на бледном, осунувшемся лице Веры, подмечая и ее неподвижность, и то, как ее пальцы оттянули шарф над отложным воротником пальто, словно ей не хватало воздуха. Потом скользнул по Илье. Священник опустил глаза в книгу и вздохнул.

– Ладно. Венчание назначим через неделю. Свидетельство ваше, – он мотнул подбородком в сторону Ильи, – донесете потом. Приведете двух свидетелей, пусть в обыскной книге распишутся за вас. За временную справку для полиции – полтинник в кружку на бедных. А выпись из Егорьевска... принесете, когда сможете, месяц вас сроку. Не принесете вовремя – поручителей ваших под уголовный суд подведете, да и с меня консистория взыщет. Но обвенчать – обвенчаю, раз дело крайнее. Для жилья в домовую книгу сойдет.

Они вышли на паперть. Небо совсем потемнело, снег падал крупными хлопьями.

Вернулись к Григорию Савельеву. Тот открыл дверь в наспех, не на те пуговицы застегнутой бумазейной рубахе, держа в руке бритву. По подбородку текла мыльная пена. На плече висело полотенце, а за спиной мелькнула фигура Елены Степановны. Руки ее были красными, распаренными.

– Ну что? – спросил Григорий, утирая подбородок.

– В понедельник венчаемся, – ответил Илья.

– Ну, слава Богу! – мужчина улыбнулся и отступил вглубь коридора, приглашая их войти. – Заходите скорее. Елена, распорядись, пожалуйста, насчет чая.

Елена Степановна, оправляя на ходу засученные рукава, засуетилась. Взяла из рук Веры заиндевевшее пальто.

– Садитесь к столу, Вера Петровна, вы совсем бледная... Согрейтесь немного.

Они пили некрепкий горячий чай, Григорий расспрашивал Илью об университетских делах, а хозяйка только кивала, придвигая к Вере блюдце с моченой брусникой. Кислые ягоды перебили тошноту, и Вера благодарно улыбнулась ей.

Савельевы предлагали им постелить на полу в кухне, но Илья и Вера только переглянулись. Слишком дорого сейчас было уединение, слишком важно – уберечь ее от неизбежной бытовой суеты чужого дома перед венчанием.

– Спасибо вам, – тихо, но твердо сказала Вера. – Вы нам очень помогли. Мы снимем номера на эту неделю.

Хозяева спорить не стали. На прощание мужчины пожали друг другу руки, а Елена Степановна помогла Вере надеть пальто.

Гостиница недалеко от Каланчевской площади встретила их запахом махорки, мышей и старого дерева. Коридор был узким, с вытертой до ниток грязной ковровой дорожкой. Два соседних номера оказались почти одинаковыми: железная кровать с провисшим пружинным матрасом, застеленная серым одеялом, старый рассохшийся стул и узкий стол у окна. На тумбе стояла темная жестяная раковина с потускневшим от времени металлическим рукомойником, над которым висело маленькое мутное зеркало в треснувшей раме. Керосиновую лампу коридорный выдал им под залог в пятнадцать копеек.

– До понедельника придется перетерпеть так, – сказал Илья, оставляя лампу на ее столе. Он помедлил, шагнул ближе и привлек ее к себе – тяжело, неловко, словно пытался закрыть собой от этого прокуренного казенного угла. Отпустил, коснулся ее щеки холодной ладонью и ушел к себе.

Вера закрыла дверь на щеколду. Постояла немного, прижавшись лбом к холодному косяку. Навалилась свинцовая усталость. Она опустилась на кровать поверх колючего одеяла, скинув на пол только ботинки. Сил не осталось даже на то, чтобы умыться.

За перегородкой слышались его шаги, стук выдвигаемого стула, скрип кроватных пружин. Вера лежала неподвижно, слушая эти звуки.

Утром ему нужно будет идти в канцелярию на Моховой – за ответом Правления о восстановлении на четвертый курс. Затем предстояло начинать изматывающий поиск постоянного жилья.

Она не знала точно, сколько денег Илья привез из симбирской глуши и сколько осталось от ее скромного учительского жалованья в старом ридикюле. Но теперь Илья становился студентом, заработков впереди не предвиделось, а Москва расточительности не прощала.

За хорошую комнату в тихом переулке в Хамовниках или Пречистенской части помимо платы за наем требовали залог в размере месячной платы. А за этими тратами уже маячили другие: расходы на практикумы в клиниках, покупка дорогих медицинских атласов, плата акушерке и бесконечные припасы для младенца. Нужно было экономить каждый рубль.

Вера закрыла глаза и положила ладонь на еще плоский теплый живот. Дурнота постепенно схлынула. За стеной стихли шаги: Илья тоже лег.

Их первый московский день закончился. Он ничего не пообещал – просто случился.

Свечи

Утро начиналось с резкого скрежета. Где-то внизу, на мостовой, трамвай проезжал стрелку – его железный визг проникал сквозь закрытую форточку и будил их раньше первых фабричных гудков.

Первое, что она видела, открыв глаза, – серый квадрат окна, заросший по углам плотной изморозью. Из жаровой отдушины под потолком струился сухой воздух. Мутить начинало сразу, едва она поднимала голову от подушки. Вера научилась пережидать приступ: лежала неподвижно, смотря в потолок и считая до ста, до двухсот, пока спазм не отпускал. Только потом осторожно спускала ноги на холодный пол.

Илья уходил рано. Университетские жернова закрутили его с первого же дня. После восстановления он сразу поехал на Девичье поле на трамвае. В амфитеатрах новых клиник профессора вели долгие въедливые разборы больных. Ему, привыкшему схватывать суть болезни быстро, такая дотошность казалась излишней. Но без правильных клинических разборов заветный диплом было не получить.

Обедать вместе не получалось. Илья не мог тратить время и деньги на обратную дорогу до Каланчевки – на трамвае с пересадками выходило больше часа в один конец. Отрезанный от нее учебой, он обедал в университетской столовой или покупал что-то у разносчиков.

Вера до вечера оставалась одна. В особенно тяжелые дни сил не было даже на то, чтобы одеться. Тогда она лежала на кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к своему дыханию и далекому паровозному свисту. В номере было прохладно, пахло пылью, сухой известью и духом чужого места. Думать не хотелось, читать – тем более. Ее ум, всегда такой требовательный и жадный до работы, молчал, и это молчание она принимала почти с облегчением.

Когда сидеть среди отошедших от сырости дешевых обоев становилось совсем невмоготу, Вера выходила на воздух. Если день выдавался солнечным и не слишком морозным, шла в сторону Ново-Алексеевского монастыря. Дорога занимала минут двадцать ленивого хода. Там она опускалась на скамью, плотнее запахиваясь в пальто и укутывая шею серым шерстяным шарфом, который связала еще осенью в Никольском.

Здесь было тихо. Бешеный гул Каланчевской площади долетал далеким рокотом. Мимо по расчищенным дорожкам скользили монахини в черных рясах, из дверей храма тянуло ладаном и воском. Вера сидела неподвижно, глядя на голые ветви старых лип и на сизых голубей, нахохлившихся на каменном уступе монастырской стены. Она знала, ради чего терпит эту глухую тошноту, постоянную слабость и волнение перед тем, что ждет их через неделю. Это знание давало ей силу просто сидеть прямо и дышать.

В другие дни, когда мороз крепчал, она доходила до бесплатной читальни имени Тургенева у Мясницких ворот. За тяжелыми дубовыми дверями ее встречало тепло от скрытого в стенах духового отопления, запах половой мастики, старой бумаги и клея. Вера брала у дежурного иллюстрированные журналы и опускалась на стул у самого окна за длинным лакированным дубовым столом. Читать всерьез сил не было – она просто сидела полчаса-час в тепле, разглядывая нарисованные дамские силуэты, схемы выкроек и списки кухонных советов.

Готовить в номере не разрешалось: коридорный следил, чтобы постояльцы не разжигали запретные примусы. Она выбирала дорогу в зависимости от того, как сильно с утра мутило. В тяжелые дни сил хватало лишь дойти до ближайших лавок. Покупала вчерашний, слегка зачерствевший хлеб – от запаха свежей выпечки ее мутило, полфунта сыра и кружку молока. В легкие дни шла к Каланчевскому обжорному ряду за вокзалом.

Здесь город обрушивался на нее оглушительным ором. Торговки истошно зазывали покупателей, лоточники совали под нос товар, мужики толкались локтями, увязая сапогами в грязном месиве из навоза и осколков льда.

Шум и запахи душили, к горлу то и дело подкатывала тошнота – Вера сбивала ее яблочными дольками из мешочка в кармане. Она шла мимо прилавков с пирогами, требухой и жареной рыбой, стараясь не смотреть на шкворчащий жир, покупала моченые яблоки, немного моркови и пригоршню квашеной капусты. Спрятав припасы в узелок, она торопилась обратно к гостинице. Плотнее запахивала полы пальто и инстинктивно скрещивала руки на животе, пытаясь укрыться от этой кричащей, толкающейся человеческой массы.

Илья возвращался лишь к вечеру, продрогший и усталый. После клиник он часами обходил Садовую и Арбатские переулки. Он заглядывал в обледеневшие окна первых этажей в поисках белых листков, вылавливал у ворот старших дворников, расспрашивал их, совал гривенники за наводку. Город не уступал. Чистая комната в хорошем месте, с нормальными соседями и аптекой поблизости, за разумные деньги не давалась в руки.

Он входил в ее номер, стягивал перчатки и молча опускался на стул. Илья не жаловался, но по лицу она видела: опять ничего. Садился рядом, брал ее руку в свою и просто держал или рассеянно гладил ее запястье большим пальцем. Иногда разминал суставы, как делал это в Никольском.

На его тихий вопрос: «Как ты?» она привычно отвечала:

– Нормально.

И это «нормально» звучало почти правдиво, пока он был рядом.

Они ужинали тем, что оставалось от обеда. Илья рассказывал, что в хамовнических переулках за просторную чистую комнату внаем просят целых двадцать рублей, а там, где сдают за четырнадцать – соседи шумные, и на кухне вечно толчея и копоть, и в ее положении туда нельзя.

Потом разговор переходил на Девичье поле. Он рассказывал о новом профессоре Рейне, который делал сложную костную резекцию в амфитеатре клиники. Студенты забивали нижние скамьи, ловя каждое движение рук хирурга. Вера слушала, иногда задавала тихие вопросы. Коридорный, получивший от Ильи двугривенный еще на второй день, предпочитал ничего не замечать.

В один из дней у самого крыльца Тургеневской читальни кто-то негромко окликнул Веру по имени. Она обернулась и увидела высокую молодую женщину в простом городском пальто и темной шляпке, надвинутой по самые брови. Лицо показалось знакомым. Женщина подошла ближе, и Вера узнала ее.

– Лиза? – вырвалось у нее. Голос прозвучал суше, чем хотелось бы.

– Я и думать забыла, что ты в Москве, – Лиза шагнула ближе, всматриваясь в нее с тем особым прищуром, каким разглядывают человека после долгой разлуки. – Сколько же мы не виделись? Ты где пропадала?

– В Сызранском уезде, – ответила Вера. Горло вдруг пересохло, слова выходили жесткими, отдельными. – Учительницей… В земском училище. Год.

К горлу опять подкатила тошнота. Земля под ногами качнулась. Вера замолчала, ловя морозный воздух мелкими, частыми глотками. На висках выступила испарина.

Лиза, державшая под мышкой потертую кожаную папку, переступила с ноги на ногу.

– Ну, рассказывай. Как ты? Что думаешь делать в Москве?

Вера поглубже убрала руки в рукава пальто, выпрямила спину и ответила, глядя куда-то мимо лица Лизы:

– Я… выхожу замуж. В понедельник.

Та удивленно приподняла брови.

– Вот так новость. За кого же, если не секрет?

– Старый… знакомый, – Вере приходилось говорить быстро, пока к горлу не подступил спазм. – Из Первой мужской гимназии… Ты не знаешь. Мы общались тогда… потом я уехала. Сейчас… встретились снова. Да…

Лиза не стала расспрашивать дальше. Улыбнулась – мягко, заговорщицки, словно просто хотела замять эту затянувшуюся паузу.

– Знаешь, есть такое поверье: во время венчания примечают, чья свеча выше останется. У кого свеча меньше прогорит, тот в доме и станет главным, над всем верх возьмет. Мне мама рассказывала – у нее-то огарок длиннее вышел, так она потом всю жизнь отцом и заправляла. Настоящая глава семьи.

– Вот как? – Вера слегка улыбнулась.

– Так что ты свою свечу ровно держи, – Лиза чуть склонила голову, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое. – Не клони.

Они постояли еще немного. Лиза говорила о погоде, о своей нынешней службе корректором в конторе частной типографии на Мясницкой.

– Что ж, удачи тебе в понедельник, – сказала Лиза, крепко пожимая ей руку на прощание.

– Спасибо, – Вера кивнула и толкнула тяжелую дубовую дверь читальни.

Она опустилась на свободный стул у окна, но слова гимназической подруги все еще звучали в ушах. «Чья свеча выше останется...» Все, чего она хотела – чтобы эта изматывающая тошнота поскорее закончилась, а в понедельник, у аналоя, ей бы удалось устоять на ногах и не упасть от слабости. А свечи – пусть горят столько, сколько им отмерено.

Вера открыла первый попавшийся затрепанный номер «Нивы» и стала листать лощеные страницы. Все на них было как из другой, почти сказочной вселенной:

«…Для салата а-ля принцесс надобно взять три свежих ананаса, вырезать мякоть, смешать с ланспиком осетровым, добавить паюсной икры, каперсов и рубленых трюфелей, после чего уложить все обратно в ананасовые корки и залить майонезом из самых свежих яиц и прованского масла…»

Вера сглотнула. Во рту стало маслянисто, будто она только что проглотила ложку этого жирного соуса. Она отвела взгляд от страницы и на мгновение прикрыла глаза, пережидая спазм. Но любопытство оказалось сильнее, и она дочитала до конца, до последней строки, где полагалось «подавать в холодном виде на серебряном блюде».Потом осторожно выдохнула и перевернула страницу.

Дальше было не лучше. «Скоромный завтрак для молодой хозяйки, не требующий от плиты более четверти часа»: расписные куриные галантины, перепела, фаршированные фисташками и гусиной печенкой, заливное из стерляди под соусом из густых сливок, и картофель, жаренный в гусином жиру до румяной корочки.

От одного словосочетания «гусиный жир» тошнота подступила к самому горлу. Вера торопливо перевернула страницу, отвернулась к окну и некоторое время дышала ртом, стараясь не думать о масляной пленке, которая, казалось, покрыла ее губы. От каждой печатной строки шел тяжелый жареный дух.

Она перевернула сразу несколько страниц. Пошли моды. Великая княгиня Мария Павловна на последнем балу в Зимнем дворце – «в платье из розовато-лилового атласа, отделанном по лифу и шлейфу гирляндами живых орхидей».Вера разглядывала фотографию, пытаясь представить, насколько зябко в таком наряде в февральскую стужу, и как долго горничные, наверное, пришивают эти орхидеи к атласу.