Как Елена Сергеевна просвещала Россию

Анна Воронцова

Как Елена Сергеевна просвещала Россию

Глава 1

Елена вернулась со смены в половине десятого и уже в прихожей наткнулась взглядом на мусорный пакет. Утром он стоял у тумбы. Теперь — у двери. За день Серёжа продвинул его метра на полтора, после чего наступление, судя по всему, выдохлось.

Сам Серёжа лежал на диване и смотрел в телефоне ролик про войну. По карте ползли стрелки — уверенные, жирные, куда решительнее своего зрителя.

Елена стянула куртку, оставшись в мягком свитере такого яркого цвета, что в полутёмной прихожей он казался источником света, и кивнула на пакет.

— Ты его вынес?

Серёжа посмотрел на неё, потом на пакет, будто уточнял, о каком именно пакете речь.

— Собирался.

— С утра?

— Я его к двери поставил. Чтобы не забыть.

— И?

— И не забыл. — Серёжа даже приподнялся на локте, слегка оскорблённый. — Весь день помнил.

— Молодец, — сказала Елена.

— Сейчас вынесу, — сказал Серёжа и вернулся к телефону.

Это «сейчас» Елена знала хорошо. Иногда за ним действительно что-нибудь следовало — примерно с той же регулярностью, с какой в подъезде меняют перегоревшую лампочку. Поэтому спорить она не стала, прошла на кухню и открыла холодильник.

Там её ждали вчерашняя гречка, два яйца, банка огурцов и пластиковый контейнер с курицей. Елена открыла контейнер, понюхала и закрыла — заметно быстрее, чем открывала.

— Серёж.

— М?

— Курица всё.

— В смысле — всё?

— Испортилась.

— Да ладно. Она же в холодильнике стояла.

— Четыре дня.

— Ну так в холодильнике же.

— Понюхай сам, если не веришь.

— Не буду.

— Почему?

— А вдруг она испортилась.

Елена открыла рот и закрыла его обратно. Возразить было нечего.

Курица отправилась в мусор. Вода — на плиту. Из шкафа появились макароны.

— Ты картошку купил?

— Не. Там мелкая была.

— И?

— Мелкую чистить замучаешься. Я чипсов взял.

— Вместо картошки?

— Ну. Тоже картошка, и чистить не надо.

— Она там ещё мельче.

Серёжа подумал.

— Это другое.

Продолжать Елена не стала. «Это другое» в их семье означало конец дискуссии — и, как правило, победу Серёжи.

Елена считала себя человеком практичным. Не умным в каком-то возвышенном смысле — именно практичным. В школе она училась средне, высшего образования не получила, а за последние годы читала в основном новости, отзывы перед покупкой и статьи, на которые натыкалась по дороге с одного сайта на другой. Зато она твёрдо знала, что незнакомому человеку из банка не нужен код из СМС, и никогда не покупала технику после одного восторженного отзыва.

Планка, как ей казалось, была невысокой.

Серёжа время от времени заставлял её в этом сомневаться.

Пока варились макароны, всплыло ещё кое-что.

— Интернет оплатил?

Серёжа замер с чипсиной на полпути ко рту.

— Работает же.

— Вчера был последний день.

— Ну. Если б мы не заплатили, его бы отключили.

— Мы не заплатили.

— А он работает. Значит, заплатили.

Серёжа сказал это с видом человека, который всё объяснил.

— Кто заплатил?

Серёжа подумал.

— Ну… кто-то.

Елена задержала на нём взгляд — на секунду дольше обычного.

— Оплати сейчас.

— Хорошо.

На этом вопрос считался решённым. Временно — как и всё в этой квартире.

Потом Елена присела с тарелкой на край дивана. Серёжа всё ещё смотрел тот же ролик. Голос за кадром рассказывал о провалившемся наступлении, о нехватке припасов и о каком-то генерале, который упрямо выполнял приказ, хотя обстановка давно требовала обратного.

Серёжа фыркнул.

— Ну дебилы.

Елена ела.

— Кто?

— Командование. Видно же, что не получается.

— А как надо было?

— Нормально.

— Это как?

— Ну… нормально. Не так.

— А как не так?

Серёжа раздражённо повернул к ней голову.

— Лен, ну я же говорю. Подготовиться нормально, пойти нормально. Всё нормально сделать.

— А.

— Что «а»?

— Ничего. Теперь понятно.

Серёжа снова запустил ролик. Через минуту диктор перешёл к другому генералу — тот, наоборот, долго готовился и в итоге всё упустил.

Серёжа фыркнул.

— Ну дебилы. Нормально же надо было.

Елена доела и отнесла тарелку на кухню. Там, у розетки, лежал на зарядке её телефон. Возвращаясь, она снова увидела пакет у двери. Пакет терпеливо ждал.

— Серёж.

— Сейчас.

Она постояла, потом взяла пакет сама.

— Я уже собирался, — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Угу.

— Реально. Я уже морально встал.

Елена открыла дверь.

— Только потом не говори, что я не хотел.

Она вышла на лестничную площадку, и дверь захлопнулась у неё за спиной.

Дальше оставалось всего несколько совершенно обычных вещей: лестница, тяжёлая дверь подъезда, холодный воздух двора, мусорный пакет в правой руке.

Что было потом, Елена не помнила.

Когда она открыла глаза, первым, что она увидела, был мех.

Мех был слишком близко. Густой, бурый, он заслонял почти весь мир и слегка шевелился, как живой. Елена отпрянула — и поняла, что это рукав.

Рукав принадлежал мужчине, стоявшему у лавки, на которой она лежала.

На мужчине была огромная шуба — нечто среднее между боярским облачением из исторического фильма и неудачно набитым креслом. Шуба делала его вдвое шире, а руки из бездонных рукавов почти не показывались. На голове сидела длинная шерстяная шапка, тёмная у лба и светлеющая к концу; конец свешивался через плечо чуть ли не до груди.

За ним стояли другие. Одеты все были по одному закону: чем теснее изба, тем шире полагалось быть шубе. Мужчины, женщины и старуха у печи были закутаны в мех так, будто собирались ночевать в сугробе, — хотя от печи несло таким жаром, что Елена тут же почувствовала его на щеках. Над всеми головами торчали длинные шапки-носки. У молодого парня в красной шапке конец свисал вперёд и время от времени ложился ему на нос; парень невозмутимо сдувал его в сторону.

Все молча смотрели на Елену.

Она приподнялась на локтях. Люди разом попытались отступить.

Для избы это оказалось слишком сложным манёвром.

Мужчина в бурой шубе толкнул плечом женщину. Женщина качнулась на соседа. Сосед попробовал развернуться и зацепил рукавом деревянную ложку на стене. Парень в красной шапке посторонился, наступил на подол собственной шубы и ухватился за старуху. Старуха устояла, но её длинная шапка съехала вперёд и накрыла ей лицо.

Несколько секунд все распутывались.

Потом снова сомкнулись вокруг Елены.

Смущённым никто не выглядел.

Елена наконец села и только теперь оглядела себя. Джинсы на месте. Кроссовки тоже. И всё тот же мягкий свитер — настолько яркий, что среди бурого меха, серого дерева и копоти он выглядел почти неприлично новым.

Мусорного пакета не было. Елена машинально хлопнула себя по карманам и только тут вспомнила, что телефон остался дома, на зарядке.

Она огляделась. Бревенчатые стены. Большая печь. Лавки. Тяжёлый деревянный стол. Икона в углу. Пучки сухих трав под потолком. Маленькое окошко с мутным неровным стеклом. Ни проводов, ни выключателей, ни батарей, ни пластика — если не считать того, что было на ней самой.

Первой мыслью была съёмочная площадка.

Второй — что для съёмочной площадки здесь слишком убедительно пахнет настоящим дымом, овчиной и людьми.

Мужчина в бурой шубе по-прежнему наблюдал за ней. Он был старше остальных, с широкой бородой и тем выражением лица, какое появляется у человека, если окружающие давно сговорились считать его рассудительным.

Елена посмотрела на него.

— Где я?

Мужчина подумал.

— В избе.

Елена подождала продолжения.

Продолжения, похоже, не предполагалось.

— Это я вижу. Где находится изба?

Мужчина слегка нахмурился и оглянулся на своих.

— Здесь, — подсказал кто-то сзади.

Староста сделал маленький жест ладонью: мол, справился бы и сам.

— Здесь.

— Деревня как называется?

На этот раз ответил парень в красной шапке:

— Деревня.

— У деревни есть название?

— Есть.

— Какое?

Парень посмотрел на старосту.

Староста посмотрел на старуху.

Старуха, всё ещё поправлявшая съехавшую шапку, сказала:

— Так ты ж в ней.

Елена помолчала.

— Я спрашиваю, как она называется.

— А-а, — протянул парень.

Все заметно расслабились. Теперь вопрос стал понятен.

— Кривое, — сказал он.

— Кривое?

— Оно.

— Это название?

Парень пожал плечами.

— А что ж ещё?

Елена посмотрела на старосту в надежде получить подтверждение хотя бы от главного.

Тот выдержал паузу и кивнул.

— Кривое.

— Хорошо. А Кривое где?

Староста снова задумался.

— От чего?

— В какой области? В каком районе? Что рядом?

Лица вокруг напряглись.

— Рядом Мокрое, — сказал красношапочный.

— А за Мокрым Сухая Падь, — добавила женщина.

— Зимой, — поправил мужчина у стены. — Зимой через реку напрямки. А сейчас через лес.

— То есть летом она в другом месте? — уточнила Елена.

Мужчина нахмурился.

— Нет. Место то же. Дорога другая.

— Тогда где она находится?

— Смотря как ехать.

Елена подняла руку.

— Стоп. Ближайший город какой?

Повисла тишина.

Староста взглянул на неё почти с уважением: вопрос, видимо, был серьёзный.

— Тебе какой нужен?

— Ближайший.

— Зимой Порхов.

— Почему зимой?

— По реке.

— А сейчас?

— А сейчас по дороге.

— Тогда какой сейчас ближе?

Красношапочный немного подумал.

— Порхов зимой.

Елена провела ладонью по лицу.

Старуха у печи не сводила с неё глаз.

— Головой ударилась, — объявила она.

— Не ударялась я.

— А чего тогда не знаешь, где сидишь?

Вопрос был неприятно разумным.

Елена опустила руку.

— Телефон у кого-нибудь есть?

Тишина сменилась другой тишиной.

Красношапочный переспросил:

— Чего?

— Телефон. Такая штука, чтобы позвонить.

— Колокол?

— Нет.

— Маленький колокол?

— Не колокол.

— А звонит?

— Звонит.

Парень нахмурился, но спорить не стал.

— Кому?

— Мужу, например.

Несколько человек тут же переглянулись.

Старуха сказала:

— Муж есть.

— Есть.

Староста медленно кивнул. Похоже, первый достоверный факт о Елене заметно укрепил его положение.

— Вот, — сказал он остальным.

Что именно означало это «вот», Елена не поняла.

Красношапочный спросил:

— А муж где?

— Не знаю.

Он нахмурился.

— Тогда как позовёшь?

— По телефону.

— Так ты ж не знаешь, где он.

— Не надо знать, где он.

Парень посмотрел на старосту. Староста — на старуху. Старуха — на Елену, и на этот раз с явной осторожностью.

— А имя у него есть? — спросила она.

— Конечно есть.

— Так по имени и зови.

— Он меня не услышит.

— Значит, далеко.

— Возможно.

— А насколько далеко?

— Я не знаю.

Староста снова кивнул, словно наконец получил подтверждение давней своей мысли.

— Потерялась.

Красношапочный тут же отозвался эхом:

— Потерялась.

Старуха возразила:

— Не совсем.

Все повернулись к ней.

Она указала на Еленин свитер.

— Если б совсем потерялась, не дошла бы.

Несколько человек задумались.

Елена посмотрела на свой яркий свитер, потом на старуху.

— Куда не дошла бы?

Старуха ответила так, будто речь шла о самом очевидном на свете:

— Сюда.

Елена посмотрела на неё, потом на старосту, потом на парня в красной шапке. Тот снова сдул кончик шапки с носа.

Глава 2

Елену разбудили в семь утра, чтобы сообщить о преступлении.

Сначала, правда, поставили на стол завтрак: миску каши, яйца, хлеб, сметану и горшок, из которого пахло так, что сон слетел сам. Завтрак полагался ей со вчерашнего вечера. Как и шуба на гвозде у двери, и почтительные взгляды, и прозвище «профессор», которое прилипло после того, как она сказала, что профессоров у них дома полно, а толку мало. Из всей фразы деревня запомнила одно слово.

Заработала она всё это одной репликой.

Вчера вечером, в третий раз вытерев пот со лба, Елена спросила, зачем все сидят в натопленной избе в шубах.

Староста объяснил, что шубы носят, потому что зима. Старуха уточнила, что зима не сейчас, но придёт. Парень в красной шапке добавил, что снимать шубу долго и надевать долго, а если всё время снимать и надевать, то когда жить.

— Снимите в избе, — сказала Елена. — А на улице наденьте.

Стало очень тихо.

Староста медленно расстегнул шубу. Под ней обнаружилась рубаха, мокрая насквозь. Он постоял, прислушиваясь к себе, и сказал:

— Ты гляди.

К ночи об этом знала вся деревня. Утром у порога лежали пироги, а на гвозде висела шуба — подарок от общества, самая широкая, какую нашли. Из уважения.

Елена взяла ложку. В дверь постучали.

— Украли сорок пудов казённого зерна, — сказал староста с порога.

Ложка остановилась над кашей.

— Кто украл?

— Мы.

— Вы.

— Вся деревня, сударыня. По приказу.

— Чьему?

— Господина проверяющего.

— А зерно где?

— В сушильне. Целёхонько.

— Тогда в чём проблема?

Староста оглянулся на троих мужиков за спиной. Мужики посмотрели на свои сапоги.

— Да по бумагам-то оно украдено.

Елена положила ложку.

— С начала.

Староста обрадовался. Начать с начала он хотел давно: все прежние начала никого не устроили.

— Третьего дня приехал из уезда господин проверяющий. С писарем. По высочайшему указу.

— Какому указу?

Староста выпрямился и отчеканил явно заученное:

— «Об искоренении всяческой нерадивости и приведении дел в нормальное состояние».

— В какое?

— В нормальное.

— Это какое?

Староста развёл руками.

— Того в указе не сказано. Господин проверяющий рассудил так: нормальное — значит, проверенное. Велел амбар освободить: стены поглядеть, полы, не завелись ли мыши. Мы освободили, мешки в сушильню снесли. А вчера он пришёл зерно считать.

— Которое вы вынесли.

— Его самое. Насчитал ноль. А по ведомости — сорок пудов. Стало быть, недостача.

— Так поправьте ведомость.

Из-за мужиков выступил молодой человек в аккуратном коричневом кафтане. Стопку бумаг он прижимал к груди, как прижимают младенца.

— Позвольте, госпожа. Филимон, писарь уездной канцелярии. Ведомость правится только на основании нового акта. А акт о недостаче уже подписан.

— Напишите новый.

— Для этого надо официально установить, где находится имущество.

— Вам же сказали где!

— Нам как частным лицам известно. А засвидетельствовать находку мы не вправе: все, кто здесь есть, участвовали в проверке, повлёкшей исчезновение. Нужен независимый свидетель.

— Во всей деревне ни одного?

— Кто мешки носил, кто смотрел, как носят, кто носившим приходится роднёй. А вы, госпожа, прибыли вчера и к казённому имуществу касательства не имеете.

— И иметь не собираюсь.

— Потому и пришли к вам, — просиял Филимон.

Елена посмотрела на кашу. Каша остывала.

— Если я схожу в вашу сушильню, посмотрю на мешки и скажу, что они лежат, вы от меня отстанете?

— Как только составим надлежащий акт.

— Пошли.

Через минуту она об этом пожалела.

За дверью ждала вся деревня: бабы с детьми, кузнец, мужик с козой на верёвке. Слух, что профессор взялась за дело, обогнал само дело. Толпа расступилась так почтительно, что Елене захотелось оглянуться — не идёт ли за ней кто поважнее.

— Говорят, найдёт.

— Да мы и так знаем, где оно.

— Цыц! Не мешай ей знать.

Шептались и о другом.

— …а новый государь, говорят, тоже из ниоткуда взялся. Вышел из лесу — и сразу на престол.

— И сразу всех построил.

— Говорят, у него дощечка была светящаяся. Смотрит в неё и войска стрелками двигает.

— Брешешь.

— Сам ты брешешь. Его потому Тёмным и прозвали: дощечка-то погасла. С тех пор не в духе.

Что-то в этом разговоре Елену царапнуло, но тут к ней протиснулась старуха — та самая, вчерашняя, с вечно съезжающей шапкой.

— Матушка, а петуха моего не сыщешь? Третий день пропадает.

— Я не ищу петухов.

— К вечеру-то он возвращается. А где шляется — неведомо.

— Так он не пропал.

— То-то и страшно, — прошептала старуха.

Дорогу заступил кузнец.

— А у меня молоток потерялся.

— Купи новый.

Кузнец раскрыл рот. Толпа одобрительно загудела, кто-то уже спрашивал кузнеца, почему тот сам не додумался.

Елена подняла руку, и стало тихо. К такому послушанию она не привыкла и на секунду растерялась.

— Мне надо подумать. Одной. И чтобы никто за мной не ходил.

Филимон достал из-за пояса книжицу и что-то записал.

— Что ты пишешь?

— Ваши указания. Для потомков.

Она ушла в дом и закрыла дверь.

Вчера всё это забавляло: кормят, кланяются, величают профессором. Но одно дело — чужое восхищение, и совсем другое, когда оно встаёт в семь утра и требует расследовать мешки.

Толпа за окном стояла на месте. Слова «подумать одной» поняли буквально и теперь ждали, пока она додумает.

Задняя дверь выходила во двор, за двором были огороды, за огородами — мельница и дорога, а по дороге, глядишь, и город. В городе можно найти работу, угол и наконец понять, куда она попала. А там, может, и как вернуться домой. К Серёже.

Последнее заманчивым не казалось.

Елена посмотрела на кашу, на окно, снова на кашу — и выбрала свободу. Сняла с гвоздя шубу, накинула на плечи и выскользнула через двор.

* * *

Огород кончился рвом. Через ров лежал мостик, в котором не хватало половины досок, а за мостиком начиналась мокрая трава по пояс.

Елена перебралась, оглянулась и увидела коричневый кафтан.

— Да чтоб тебя!

Она прибавила шагу. Кафтан тоже. За кафтаном из-за плетня вывалился староста, за старостой двое мужиков.

— Ускорилась! — донеслось сзади.

— Значит, след горячий, — ответил голос Филимона.

— Какой след?

— Знал бы я, не нуждался бы в госпоже.

Один из мужиков разобрал только последнее слово и заорал на всю округу:

— Сюда! Ловят!

Из-за мельницы выскочили ещё трое. Первый побежал за Еленой, второй — звать остальных, а третий, не разобравшись, кого ловят, на всякий случай побежал в обратную сторону.

— Гляди, ещё один! — закричали ему вслед, и половина погони свернула за ним.

Обернувшись в последний раз, Елена увидела, что староста стоит посреди дороги и смотрит то в одну сторону, то в другую, явно пытаясь сообразить, где искать зерно, которое он сам вчера отнёс в сушильню.

Она нырнула между двумя сараями, едва не растянулась в грязи и увидела старую постройку с приоткрытой дверью. Проскочила внутрь, притворила дверь.

Темно, сухо, пахнет пылью.

Снаружи перекликались:

— Куда делась?

— Через поле!

— Да не могла она так быстро!

Елена беззвучно усмехнулась, шагнула назад и обо что-то споткнулась. Пол ушёл из-под ног, локоть встретил перекладину, рядом рухнул тяжёлый мешок, за ним второй. Третий устоял — потому что она вцепилась в него обеими руками.

— Госпожа! — встревоженно позвали снаружи. — Вы целы?

Дверь распахнулась.

Елена сидела среди мешков, в пыли, красная и злая. Филимон перевёл взгляд с неё на мешки, с мешков на казённые клейма, с клейм обратно на неё.

— Невероятно, — прошептал он. — Вы их нашли.

— Я пряталась!

— Разумеется. Сыщик действует скрытно.

— От вас!

— Дабы исключить вмешательство заинтересованных лиц.

— Я даже не знала, что это сушильня!

Филимон медленно, торжественно кивнул.

— Вот именно. Вы не знали, где имущество, — значит, обнаружили его самостоятельно, без сопровождения.

— Вы же за мной бежали!

— Не сопровождали, госпожа. Следовали. Это разные обстоятельства.

Староста, протиснувшийся в дверь, посмотрел на неё с растущим уважением.

— А ловко придумала. Найти так, чтобы никто не сказал, будто мы подсказали.

Елена открыла рот, закрыла и посмотрела на мешки.

Филимон уже сидел на перевёрнутом ведре, разложив бумаги на колене.

— Здесь ваша подпись.

— Я ничего не подписываю.

— Тогда засвидетельствуем отказ. Только уточните: вы отказываетесь от участия в обнаружении или от подтверждения обнаружения?

— А разница?

— В первом случае обнаружение недействительно, и зерно придётся искать заново. Во втором оно действительно, но не подтверждено, и придётся искать нового свидетеля.

— И сколько это займёт?

— Как повезёт.

В дверь уже лезли крестьяне — посмотреть на пропавшее зерно своими глазами.

Елена выхватила перо.

* * *

Через час прибыл господин проверяющий: грузный, усатый, с лицом человека, который много лет разочаровывается в людях, но жалованье получает исправно.

Он обошёл мешки и ткнул пальцем в клеймо.

— Клейма?

— Все двадцать целы, — доложил Филимон.

— Вес?

— Сорок пудов.

— Свидетель?

Писарь указал на Елену. Проверяющий оглядел её с сомнением.

— Вы действительно обнаружили зерно?

— Я упала на мешки.

— По собственной воле?

Елена подумала.

— Ну… можно и так сказать.

Проверяющий прочёл акт, и лицо его понемногу разгладилось.

— Превосходно. Дело можно считать закрытым.

— Значит, зерно — в амбар? — просиял староста.

— Разумеется, нет. Амбар на проверке.

— Так вы ж его проверили!

— Мы проверили наличие зерна. Теперь проверим состояние помещения. Не путайте, любезный, предварительное обследование с окончательным освидетельствованием.

Староста замолчал. Елена почувствовала к нему что-то вроде родства.

— Позвольте, — поднял палец Филимон. — Зерно числится украденным. Прежде чем вернуть, его надо принять на хранение как найденное, а у сушильни нет утверждённого хранителя. Для назначения требуется распоряжение…

— А нельзя оставить как есть? — спросила Елена. — Мешки лежат, никому не мешают.

Проверяющий нахмурился, и Елена приготовилась к очередным пятнадцати словам ни о чём. Но он вдруг улыбнулся.