Нижний мир

– Вануйто! – крикнул он, не дожидаясь, пока двое его спутников заглушат моторы. – Вануйто, выходи!

Семён вышел на крыльцо участкового пункта. В рубашке, без куртки, с кружкой чая в руке. Пэвси вышла за ним и села у его ног.

– Гайдамак, – сказал он. – Доброе утро.

– Какое, на хрен, доброе! – Гайдамак взбежал на крыльцо. – У меня вся вахта на ушах стоит! Двести человек! Мне уже из Москвы звонили! Что у вас тут за Сихиртя? Какие следы? Мне повар сегодня утром заявил, что в тундру больше не выйдет, потому что там духи людей забирают! Повар, Вануйто! Из Уфы!

– Заходите, – сказал Семён. – Холодно.

Они вошли. Дверь осталась приоткрытой. Я не собиралась подслушивать. Я просто стояла у своего балка, через дорогу, и слышала каждое слово, потому что Гайдамак говорил так, как будто стоял на краю буровой при сорокаградусном ветре.

Из его слов я поняла: Руслан Гайдамак – начальник службы безопасности месторождения «Северо-Ямбейское», вахтового посёлка Ямбей-2, в двенадцати километрах к югу от фактории. Компания три года готовит большой проект: двадцать новых скважин, газопровод, компрессорная станция. Полтора миллиарда долларов. И всё это – в тридцати километрах от Седьмой.

– Ты понимаешь, что такое для нас эта яма? – орал Гайдамак. – Это для нас смерть! Каждый раз, когда эти учёные пишут свои статейки, что, мол, мерзлота тает, газ выходит, земля взрывается, – мне звонят инвесторы! Экологи! Прокуратура! «А не опасно ли бурить?» «А не взорвётся ли ваша скважина, как эта воронка?» Савельев этот уже написал одну статью, в августе. Нам чуть финансирование не заморозили! А теперь ещё и труп! Ещё и Сихиртя! Мне эта яма вот где! – он, кажется, ударил себя ладонью по горлу.

– Человека убили, – сказал Семён ровно.

– Да хоть десять! Это ваши, местные, разбирайтесь! Мне нужно одно: чтобы к этой яме больше никто не ездил. Ни учёные, ни журналисты. Закрыть её. Объявить опасной зоной. Оцепить. И пусть всё утихнет.

– Это решает не полиция.

– А кто? Эта рыжая, которую позавчера привезли? – Гайдамак, похоже, кивнул в окно, в мою сторону. – Я её видел. Пусть сидит у Шергина и ест пироги. И в тундру носа не кажет. Я ведь могу и по-плохому. У меня в Ямбее люди есть.

– Это угроза, Гайдамак?

– Это совет, Вануйто. Это совет.

Он вышел из участкового пункта, хлопнув дверью. Увидел меня через дорогу. Остановился. Посмотрел – долго, сверху вниз, как смотрят на что-то, что мешает.

– Вы Сазонова? – крикнул он.

– Я.

– Сидите в посёлке. Это для вашей же пользы. Ваш предшественник не сидел.

Он надел маску, сел на свой чёрный снегоход и умчался, подняв метель. Двое его людей – молчаливых, широких, в одинаковых чёрных пуховиках – умчались следом.

Семён вышел на крыльцо, допил свой чай и посмотрел им вслед.

– Он всегда такой? – спросила я, перейдя через дорогу.

– Всегда, – сказал Семён. – Не обращайте внимания. Он кричит. Кто кричит – тот редко делает.

– У него рыжая борода.

Семён посмотрел на меня.

– У многих рыжая борода, – сказал он.

– Илко видел у старой буровой человека с бородой. Без шапки. Сказал – мёртвый русский. Савельев был рыжий. С бородой. А Гайдамак…

– Гайдамак на Савельева не похож, – сказал Семён. – Савельев был высокий и худой. Гайдамак – как медведь. Но в темноте, издалека… – Он помолчал. – В темноте, издалека, кто угодно на кого угодно похож.

Он ушёл в дом. Я осталась стоять на морозе.

У Шергина в магазине было тепло, тесно и пахло сразу всем: копчёной рыбой, керосином, свежим хлебом, кожей, табаком. Полки до потолка: мука, крупы, консервы, патроны, спички, леска, батарейки, детские куклы в целлофане, шампуни, водка за решёткой с замком. Отдельный угол – скупка: на стене висели связки песцовых шкурок, белых и голубых, на полу стояли мешки с мороженой рыбой. А у окна, на отдельной полке, – сувениры.

Я подошла посмотреть. Маленькие фигурки, вырезанные из кости и дерева: олени, чумы, нарты с упряжками, ненецкие охотники с хореями, белые медведи, моржи, совы. Сделано было удивительно тонко: у каждого оленя различались ветвистые рога, у каждого охотника – складки малицы. Несколько фигурок были из тёмного, почти чёрного дерева с красноватыми прожилками.

– Это что за дерево? – спросила я.

– Лиственница, – сказал Шергин из-за прилавка. – Корень. Его вода выносит на берег, по Оби. Сто лет плывёт, твёрдый становится, как камень. А белые – это кость. Оленья. Рог.

– Это кто делает?

– Я, – сказал Шергин и вдруг смутился, как мальчишка. – Вечерами. Руки занять. Зимой-то длинно.

Я взяла в руки маленького оленя из тёмного корня. Он был тёплым и гладким, как будто живым. Сзади, на подставке, была вырезана буква «Ш».

– Красиво, – сказала я искренне.

– Берите. Подарок. – Шергин махнул рукой. – Первому учёному на новом месте.

Я поблагодарила и положила оленя в карман. За прилавком, на верстаке у окна, лежали инструменты: маленькие стамески, резцы, надфили, наждачная бумага. Стружка, тёмная и светлая, была сметена в аккуратную горку.

– Виктор Степанович, – сказала я. – А вы помните, как Савельев последний раз уезжал? Двадцатого октября?

Шергин перестал протирать прилавок.

– Помню, – сказал он. – Как не помнить. Утром зашёл, купил сигарет, хлеба. Сказал – на воронку съезжу, логгеры проверю. Валентина ему говорила: пурга идёт. А он смеётся. Уехал часов в одиннадцать. Не вернулся. Я к вечеру забеспокоился, а пурга уже началась. Утром, как стихло, поехал с Семёном. Нашли снегоход у края. Шапку внизу, на уступе. Ну, и вызвали МЧС.

– Он один уехал?

– Один.

– А в посёлке тогда кто-нибудь ещё был? Чужие? Приезжие?

Шергин посмотрел на меня поверх очков.

– Чужих у нас не бывает, – сказал он. – Все свои. А что?

– Ничего. Просто спросила. А его одежда? Вы сказали, вещи не все убрали. В балке только тетради.

– Одежду раздали, – сказал Шергин. – Ирина велела. Я мешком отдал Тэтэ, в стойбище. Им всё сгодится.

Он улыбнулся. Улыбка была добродушной, а глаза – нет. Глаза были настороженными, как у песца, которого застали у чужой приманки.

– Вы, Вероника Андреевна, в полицию решили записаться? – сказал он мягко. – Не надо. У нас для этого Семён есть.

Вечером, в три часа, когда стемнело, ко мне пришёл Марат с ноутбуком. Он сел за мой стол, отодвинул в сторону тетради Савельева и открыл трёхмерную модель Седьмой. На экране, медленно поворачиваясь, висела в пустоте серая чаша – воронка, разрезанная пополам, с отвесными стенками, уступами и чёрным пятном воды на дне.

– Это по съёмке двадцать восьмого августа, – сказал Марат. – Тысяча двести снимков с дрона. Точность до трёх сантиметров. Смотрите – здесь западная стенка, здесь восточная. Вот уступы. Вот на этом, на пятнадцати метрах, нашли его шапку. В октябре. – Он показал курсором на узкий карниз. – Видите, как близко к краю? Он, наверное, подошёл посмотреть и обрушил кромку.

– Марат, – сказала я. – А вы не замечали в августе, что Савельев странно себя вёл? На западной стенке?

Марат подумал.

– Замечал, – сказал он. – Он там один работал. На верёвках. Спускался метров на двенадцать–пятнадцать, долбил что-то, брал пробы. Никого не подпускал. Даже аспиранта своего, Лёшу. Говорил: обвалоопасно, опасно, всем назад. А сам висел там часами. Я ещё пошутил, что он клад нашёл. А он так на меня посмотрел, что я больше не шутил. – Марат пожал плечами. – Учёные – они все странные. Извините.

– Ничего, – сказала я. – Я тоже странная.

Он показал мне ещё снимки: стенки крупным планом, срезы мёрзлого грунта, линзы льда, блестящие, как стекло. На одном снимке, на западной стенке, на глубине около тринадцати метров, я увидела в серой глине бурые продолговатые пятна. Три. Изогнутые. Как будто из стенки торчали обломки толстых корней.

– Это что?

Марат увеличил.

– Не знаю. Корни, может? Деревья же тут когда-то росли, Савельев говорил. Тридцать тысяч лет назад.

– Может быть, – сказала я.

Я попросила его скинуть мне все снимки западной стенки. Он скинул и ушёл, пообещав, что завтра, если будет погода, поднимет дрон над воронкой ещё раз, «посмотреть, как она изменилась с лета». Я осталась одна. Увеличила снимок. Бурые изогнутые пятна в серой глине. Толстые, сантиметров по двадцать в поперечнике. Корней такой толщины в тундре не было даже тридцать тысяч лет назад.

«Включ. – орг., кост.?»

Я позвонила в Тюмень по спутниковому телефону, который Шергин дал мне на вечер. Сначала директору. Борис Ефимович выслушал про Илко, про следы, долго молчал в трубку, потом сказал: «Сазонова, сиди в посёлке. Никаких поездок без полиции. Если что – вывозим тебя первым бортом». Я сказала: «Хорошо». Мы оба знали, что я вру.

Потом я набрала номер, который нашла в институтском справочнике. Ирина Савельева ответила после седьмого гудка. Голос был усталым и холодным, как будто я звонила из налоговой.

– Да. Это я. Вы откуда?

Я объяснила. Сказала, что живу в его комнате. Что его вещи здесь. Тетради. Что я могу их привезти.

– Не надо, – сказала Ирина. – Выбросьте.

– Ирина…

– Послушайте, – сказала она. – Я знаю, что о мёртвых плохо не говорят. Но мы с Игорем разводились. Он мне должен был шесть миллионов. Кредиты. На его имя, но платить теперь мне, потому что квартира общая. Он проигрывал деньги в интернете. В покер. Три года. Я узнала полгода назад. Он клялся, что всё отдаст. Что у него есть план. Что скоро у него будут деньги. Много. Он всегда так говорил. – Она помолчала. – А потом поехал в свою тундру и упал в яму. И теперь у меня его долги, а страховку мне не дают, пока не найдут тело. Так что не надо мне его тетрадей. Простите.

Она положила трубку.

Я долго сидела, держа в руках спутниковый телефон. «Скоро у него будут деньги. Много».

Вечером я отнесла телефон Шергиным. Валентина Михайловна усадила меня пить чай с вареньем из морошки. Шергина не было: «на складе». Валентина была непривычно тихой, всё время поглядывала в окно и на часы. Я спросила её про Савельева – как он жил, что делал, с кем дружил. Она вздохнула.

– Да с кем тут дружить. С Витей моим разговаривал. С Андреем, лётчиком, когда тот прилетал. Сидели тут втроём, на кухне, байки травили. А так – всё один. Ходил в своей рыжей парке, как апельсин. У него их две было, парки. Обе рыжие, институтские. Одна новая, другая старая, драная. Он мне старую предлагал на тряпки, я не взяла: что я, из неё половики вязать буду?

– Две, – повторила я. – А где старая?

– В балке, наверное. Где ж ещё. Он в новой уехал тогда. В новой его и… – Она махнула рукой и не договорила.

Я вернулась в свой балок. Открыла шкаф. Там висела моя пуховка, мой анорак, мои свитера. Савельевских вещей не было. «Я мешком отдал Тэтэ», – сказал сегодня Шергин. Но я помнила, как вчера в стойбище Тэтэ и другие мужчины были одеты в малицы. В малицы. Не в институтские оранжевые парки.

Наверное, я просто устала. Наверное, Тэтэ отдал парку кому-то ещё. Наверное, она лежит в каком-нибудь чуме на дне сундука.

Я легла спать. Но долго смотрела в темноту, где за стенкой, за восемнадцатью километрами тундры, лежала Седьмая со своими уступами, карнизами и бурыми изогнутыми «корнями» в стенке на тринадцатиметровой глубине.

Я-хора. Земляной олень.

И где-то там – вторая рыжая парка.

Глава 6

Следователь прилетел в четверг, в половине первого, тем же бортом Пушкарёва. Майор юстиции Тарасов Григорий Петрович, – представился он, и сразу было видно, что он из тех людей, которые запоминают имена всех, кроме тех, кто им не нужен. Лет пятидесяти, грузный, с мешками под глазами и в пальто, совершенно не подходящем для тундры. Пальто было тёмно-серым, драповым, городским. Он вылез из вертолёта, ступил в сугроб по колено и выругался так, что Пушкарёв за его спиной уважительно присвистнул.