Часы, идущие вспять

Вся семья Лота — жена и две дочери — собралась у очага. При виде отца их лица просияли.

— Дорогой, к нам гости? — поинтересовалась жена Лота, стройная женщина в платье из тонкого льна с внимательным, проницательным взглядом.

— Это ангелы, о которых я говорил тебе сегодня утром, — ответил Лот.

Женщина с содроганием впилась в нас с Женей глазами.

— Я ожидала увидеть двух мужчин с волосами цвета солнца, — проговорила она, изучая Женю, — а оказывается, божьи создания бывают и темноволосыми, как мы… И такими хрупкими, — она перевела взгляд на меня и улыбнулась. — Ну что ж, добро пожаловать. Прошу, разделите с нами трапезу.

— Мы не против, — одарил её улыбкой Бабичев.

Во время перекуса Лот поведал нам о своём ночном видении: он слышал голос Господа, предупреждавший о надвигающейся беде. Бог обещал прислать ему в помощь двух ангелов, которые выведут его семью в безопасное место. Я слушала внимательно, пытаясь осознать услышанное. Единственным вопросом оставалось отсутствие тех белокурых созданий, которых Лот ждал на самом деле и которыми мы, очевидно, не являлись.

За разговорами время незаметно перетекло к позднему вечеру, и улицы города начали погружаться во тьму. Я ждала: вот-вот послышится стук, и придут те, кого здесь ожидали. Мы с Женей понимали, что мы — не они, но остальные верили, что посланники уже явились в наших образах.

— Где божьи дети? — спросил меня Бабичев, нервно отстукивая ритм ногой.

— Я-то откуда знаю? — психанула я. — Ты спрашиваешь с меня так, будто я транслирую им мысли в небо или строчу сообщения.

— Что-то не так? — поинтересовался взволнованный Лот, не понимая нашей речи без переводчика.

— Давай, скажи мужчине хоть что-то, — толкнул меня в бок Женя.

— Слушай, Бабичев, а что, если никаких ангелов не было? — мои мысли закрутились в водоворот, а супруг посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Ну подумай: вдруг нас забросило сюда не случайно? Может, мы и есть те, кто должен помочь этим людям? Посланные Богом, но сами не ведающие об этом?

— Демагогия, Мухоморова… — огрызнулся Женя.

Я включила переговорное устройство и обратилась к хозяину дома.

— Лот, вы знаете самый короткий путь к горным пещерам? — спросила я. Честно говоря, я даже не была уверена, есть ли здесь поблизости горы, просто помнила по прочитанному, что эта семья спаслась именно в гроте.

— Да, — спокойно ответил мужчина. — Нужно идти на юг, в сторону города Сигор. Там есть пещеры, вы о них спрашиваете?

— Опять пещеры, Мухоморова? — возмутился Женя. — Я больше никуда не полезу, где нас может завалить камнями!

— Даже если сверху на тебя посыплется дождь из огненных валунов и серы? — я усмехнулась, заметив, как на лице Жени отразилась паника.

— Так чего же мы ждём? — заёрзал муж, оглядываясь на остальных. — Пора рвать когти!

В этот момент в дверь дома забарабанили кулаками, в окна посыпался град ударов, а с улицы донеслись яростные крики толпы:

— Эй, Лот! Выводи к нам ангелов, особенно ту, с белоснежными волосами! Мы тоже хотим ими любоваться и восхищаться!

— Вот этого… — с иронией произнесла я, подмигнув опешившему супругу. — По библейскому сюжету толпа пришла к дому Лота, чтобы надругаться над его гостями-ангелами, а после Бог обрушил на нечестивцев свой гнев.

— В смысле надругаться? — возмутился Женя, вставая и разминая затёкшую шею. — Нет, это уму непостижимо! Сейчас я выйду и пересчитаю парочке зубы.

Я схватила мужа за руку, и в этот же миг под ногами ощутилась вибрация, а следом — лёгкий толчок.

— Лот, нам пора, — я вскочила и заметалась по комнате. — Скорее, есть у вас другой выход?

Мужчина кивнул.

— Тогда быстрее! Сейчас начнётся то, что повергнет всех живущих здесь в дикий ужас. Прошу, ведите нас кратчайшим путем к тем пещерам, о которых я спрашивала.

Лот молча поднялся, взял дочерей за руки, кивнул жене, и они направились к неприметной двери, ведущей на задний двор. Едва мы оказались на улице, как подземный толчок повторился, став гораздо сильнее. Я поторопила Лота, и он, не споря, перешел на бег, увлекая за собой семью.

— Эй, люди! — раздалось позади. Нас заметили и бросились в погоню. — Хватайте ангелов! Они пытаются сбежать! Мы не хуже Лота, мы тоже хотим лицезреть божественные создания!

Один из парней догнал меня и грубо дёрнул за руку, но Женя с разворота врезал ему в челюсть, отправив в нокаут. В этот момент мир озарила ослепительная вспышка. Толпа зажмурилась, застыв в замешательстве. Лот тоже остановился, в ужасе глядя в небо. Я закричала во все горло, активировав переводчик:

— Бегом! Быстрее! Не оглядывайтесь! Наше спасение только в пещерах!

Лот кивнул, и мы помчались прочь, не разбирая дороги.

Ночь ещё не успела сгуститься, когда мы вырвались за городские ворота. Лот не оглядывался. Не оглядывался никто из бегущих.

Улица, полная людей, осталась позади. Где-то за стенами нарастал глухой гул — не гром, не крик, а стон самой земли, разверзшейся от боли. Воздух изменился: стал тяжёлым, густым, с горьким привкусом, который оседал на языке и разъедал глаза. Старшая дочь Лота прижимала к груди узел с хлебом, тихо всхлипывая. Младшая бежала молча, вглядываясь в темноту перед собой так, будто видела там нечто недоступное остальным. Жена Лота держалась чуть поодаль. Она не плакала и не проронила ни слова, лишь дыхание её было рваным — так дышит человек, бегущий не от страха, а от чего-то большего, чему нет названия.

За воротами открылась узкая каменистая дорога, уходящая на юг, к Сигору. Лот прибавил темп. Дочери, придерживая подолы, не отставали. Шлепки сандалий по камням казались нелепо обыденными — будто все спешили на рынок, а не прочь от гибели. Мы с Женей неслись следом, замыкая процессию.

Первый удар настиг нас, когда мы были ещё близко к стенам.

Это был не звук, а свет. Вспышка полоснула небо с такой силой, что на миг стало светло, как в полдень — только свет этот был мертвенным, белым, безжалостным.

А потом началось.

С неба посыпалось. Сначала — мелкий град из раскалённых камешков, кусков обожжённой глины и горячего пепла. Они барабанили по дороге, по одежде. Один угодил Лоту в плечо — он вскрикнул, но не замедлил бега. Младшая дочь вскрикнула следом, прикрыв голову руками. Старшая схватила её за запястье и рванула вперёд.

Снаряды падали повсюду, но нас с Женей словно обносило стороной. Как после такого не поверить в Бога?

Затем настало нечто пострашнее. Камни с тяжёлым грохотом врезались в землю, выбивая искры и фонтаны пыли. Воздух пропитался едким смрадом серы, палёной земли и горелой плоти. Дышать стало нечем: каждый вдох обжигал лёгкие. За спиной, там, где стоял Содом, небо полыхало багрово-черным, и столбы пламени уходили в дымную высь. Грохот стоял непрерывный, словно тысячи кузнецов разом ударили молотами по наковальням. Из города доносились крики — короткие, обрывающиеся на полуслове. Каждый обрыв означал, что ещё один голос замолк навсегда.

Мы бежали, не чувствуя ног. Подошвы горели, сандалии раскалились, каждый шаг отдавался болью, но страх был сильнее. Я слышала судорожные всхлипы дочерей Лота — они били прямо в сердце.

Жена Лота бежала позади нас с Бабичевым. Вдруг она остановилась. Лот этого не видел. Я краем глаза заметила, как она замерла, глядя на свой город. Раздался короткий, сдавленный крик — не от боли, а от ужаса перед тем, что она увидела в огне.

Я обернулась на звук, но её уже не было. Там, где стояла женщина, высился лишь белый, застывший столп — гладкий, безгласный, похожий на соляные наросты, которыми так богата долина Мёртвого моря. Я закричала. Хотела броситься к ней, но Женя вцепился мне в руку и потянул прочь. Мои ноги, непослушные и ватные, сами понесли меня вперёд, подальше от места, где она погибла.

Дальше стало только хуже. Камни падали всё гуще. Воздух сделался почти твёрдым — его нельзя было вдохнуть, он царапал горло, как наждак. Пепел оседал на кожу, на волосы, на ресницы; мир вокруг стал серым. Лот спотыкался, падал на колени, вскакивал и бежал снова. Его дочери держались за руки, и лица их казались одинаковыми — бледные, мокрые от пота и слез, с выражением, которое не описать ни страхом, ни отчаянием. Это был взгляд человека, который ещё жив, но уже не верит в собственное спасение. Рядом рухнул камень — так близко, что земля подпрыгнула, обдав нас жаром и мелким щебнем. Я вскрикнула и прижалась к Жене. Он обнял меня, и в этом объятии было всё, что он мог дать: не защита, не спасение — лишь обещание, что он рядом.

Мы бежали. Впятером. По дороге, скрытой под слоем пепла и камней. В воздухе, который нельзя было вдохнуть. Под небом, которое уже не было небом.

Грохот стихал постепенно — будто катастрофа, насытившись, отступила, оставив после себя тишину, которая пугала больше, чем шум. Пепел еще падал, но реже, мягче. Воздух оставался горьким, но уже не обжигал. И тогда мы увидели впереди тёмную щель в скале.

Я не заметила, как мы перешли на шаг. Ноги не держали. Старшая дочь Лота шла, обхватив себя руками — ей было холодно, хотя воздух оставался тяжёлым и тёплым. Младшая молчала. Тропа вела вверх, в горы, где светло-серые скалы были изрезаны трещинами. В одной из них, невысоко над землей, зиял вход в пещеру: узкий, полукруглый, заросший колючим кустарником. Изнутри тянуло сыростью и холодом.

Лот вошел первым. Нагнулся, чтобы не удариться о каменный свод, и замер, привыкая к темноте. Обернувшись, он протянул руку старшей дочери. Она вошла без звука. Младшая — следом, и там, в прохладной тьме, она наконец заплакала: тихо, без всхлипов, просто слезы потекли по серому от пепла лицу.

Мы с Женей зашли следом за семьёй, которую помиловал сам Бог.

Пещера была тесной: каменные стены, каменный пол, низкий потолок. В углу — сухие листья и ветки, оставленные, быть может, пастухами, а может, зверями. Свет проникал только через вход — узкая полоса, делившая темноту надвое. В этом луче лениво кружился пепел, будто ему уже некуда было спешить.

Лот сел на камень, прижавшись спиной к стене. Дочери опустились рядом. Они дышали тяжело, хрипло, и каждый вдох был доказательством: они живы. Он жив. Всё, что осталось от семьи — трое, прижатых друг к другу в каменной нише на краю мёртвого мира. Снаружи, далеко внизу, небо ещё тлело багровым. Но здесь, в пещере, было темно, тихо и холодно. Эта тишина стала первым подарком, который мир сделал им за всю ночь. Лот закрыл глаза. Он не молился. Он не думал. Он просто слушал, как дышат его дочери — единственное, что у него осталось. Мы стояли у входа, не в силах нарушить это молчание.

— Я счастлив, — Женя притянул меня к себе, зарываясь носом в волосы. — Ты жива, я жив… Знаешь, я впервые в жизни так испугался. И честно скажу: не за себя — за тебя.

Я слушала молча, не перебивая. В моменты, когда жизнь висит на волоске, приходит горькое осознание, и мешать Бабичеву выговориться было бы неправильно. А он продолжал:

— Галочка, если вернёмся, запишу тебя на лёгкую атлетику. Бегаешь — не хуже страуса! Такая спортсменка пропадает, это же просто преступление.

— Ты шутишь? — я посмотрела на мужа, на губах которого играла озорная улыбка. — Я чуть лёгкие не выплюнула по дороге, бежала на одном упрямстве и энтузиазме.

— Ну, кажется, свою миссию мы здесь выполнили, — Бабичев кивнул в сторону семьи Лота. — Пора домой.

— Полностью согласна, — я огляделась, прислушиваясь к тишине. Ничего не изменилось. Я снова посмотрела на мужа: — Ну как?

Женя лишь тяжело вздохнул и пожал плечами.

Мы подошли к мужчине, который продолжал сидеть у стены с закрытыми глазами, крепко обнимая дочерей.

— Лот, ваша жена… — я попыталась подобрать слова, но он лишь приоткрыл веки и благодарно кивнул.

— Я знаю. Я почувствовал, когда её не стало.

— Она обернулась на город, замешкалась… — я опустила взгляд.

— Она нарушила ваш завет, ангелы, — с придыханием проговорил Лот. — Не нужно было оборачиваться, вы же просили. Но все хорошо. Сейчас разведем костёр, согреемся. Мы с дочерьми вам благодарны. Останетесь с нами погреться?

— Пожалуй, да, — я улыбнулась, сбросила рюкзак и уселась на него.

— Отец, можно мне прилечь вздремнуть? — попросила младшая дочь.

— Конечно, милая, — ответил Лот, поднимаясь, чтобы заняться костром.

Бабичев достал зажигалку из своего рюкзака, а затем протянул его младшей дочери Лота и подмигнул:

— На, используй в качестве подушки.

Девушка зарделась, с благодарностью приняла рюкзак и аккуратно прилегла, бросая на Женю влюбленный взгляд. Тем временем Лот собрал по углам хворост и уложил его в центре. Бабичев осторожно поджёг дрова, и пещеру озарило пламя. Спасённая семья смотрела на него во все глаза, как на мессию.

— Женя, хватит шокировать собравшихся, — прошептала я ему на ухо. — На тебя и так младшая дочь Лота смотрит с обожанием. Гляди, влюбишь в себя всю семью — не отпустят.

— Ревнуешь, Мухоморова? — Бабичев подмигнул. Его, как всегда, надолго не хватило: снова позёрство и попытки перетянуть внимание на себя. — Ты ведь, кажется, хотела со мной разводиться? — напомнил он.

— Женя, Женя… — я лишь покачала головой, не найдя, что ответить. Я отвернулась и стала всматриваться в танцующие языки пламени.

Я не успела опомниться, как сон накрыл меня с головой. Последнее, что помню — как мысли постепенно затихают. Я не видела, как Женя бережно переложил меня, уложив голову себе на колени. Он обнял меня, согревая, и тихо прошептал: — Дурочка ты, Мухоморова. Не отпущу тебя никогда от себя, как бы ты ни старалась. Я ведь люблю тебя. Он уснул прямо так, сидя, не разжимая тёплых объятий.

Я провалилась в сон — и мир вокруг мгновенно выдохнул и замер. Исчезли образы, лица, дороги и дома. Остался лишь ровный, глубокий голубой тон — мягкий, как вечернее небо после долгого тёплого дня. В этой глубине не было пустоты; напротив, она казалась удивительно наполненной.

По голубому полю неспешно плыли лёгкие белые вкрапления. Они не складывались в узоры и ничего не пытались изобразить — они просто были, и этого хватало, чтобы внутри разливалось тихое, согревающее тепло. Оно рождалось где-то в самой глубине груди и медленно растекалось по телу, смывая усталость и тревоги, унося прочь всё лишнее.

Душа раскрылась, как цветок на рассвете. В этой распахнутости не было страха — только доверие и покой. Я чувствовала себя защищённой, а ещё кто-то очень мудрый и добрый держал меня за руку, хотя лица его я не видела. Умиротворение накрывало волнами — мягкими, неторопливыми. Хотелось просто быть: без мыслей, без планов, без спешки.

И тут сквозь голубую тишину пролился голос. Негромкий, но отчётливый, он звучал не извне, а из самой глубины моего сердца.

— Всё созданное удивительно, — шептал он. — Всё существует: от крошечной травинки до далёких звёзд. Люди… сколько в каждом из вас силы и слабости, сколько боли и света. Очаровательно, когда эти противоположности сплетаются в живой узор жизни. А любовь — это тихий свет, согревающий даже в самые тёмные ночи. Сила человека — в способности подниматься после падений, видеть красоту в обыденном и выбирать добро, даже когда это трудно.

Слова невидимого гостя не давили и не поучали. Они звучали как старая добрая песня, которую знаешь наизусть. В этом голосе было столько понимания, что на глаза наворачивались слёзы — не от горя, а от щемящего желания верить, что всё именно так, как он говорит.

Я слушала, боясь пошевелиться и спугнуть мгновение. В какой-то миг показалось, что я не просто слышу эти слова — я их вспоминаю. Будто знала их всегда, но забыла, пока бежала по своей дороге жизни. А теперь вспомнила — и стало легко, будто с плеч свалился тяжёлый груз, который я носила так долго, что уже перестала замечать его вес.

Сон окутывал, как тёплый плед, а голос продолжал звучать, сплетая из простых слов целую вселенную смысла. И в этой вселенной нашлось место и моим страхам, и надеждам, и маленьким победам. Всё это вдруг перестало быть случайным — стало нужным, важным, по-настоящему моим.

— Галчонок… — голос в голове звучал встревоженно. — Пора выходить из сумрака.

— Хорошо, — едва слышно прошептала я. — Ты Бог?

— Ого, как тебя проняло в прошлый раз, Мухоморова, — голос стал до боли знакомым. — Локация снова сменилась, так что вытряхивай мусор из головы и вставай. Мы опять в полной жо…

Я замерла, узнав говорящего, и распахнула заспанные глаза. А когда сфокусировала взгляд на том, что нас окружает, не удержалась и присвистнула.

Тяжелое дыхание океана

Тёплый, влажный ветер обжигал кожу, а песок под пальцами был удивительно мелким, почти как пудра. Я не видела ничего, кроме полосы воды, мерцавшей в лунном свете. Где-то совсем рядом, за границей тьмы, шелестели крупные, тяжёлые листья. В воздухе висел дурманящий, сладковатый и совершенно незнакомый аромат. Океан передо мной не шумел — он гудел низким, вибрирующим звуком, от которого дрожали кончики пальцев. И только когда на берег выкатилась волна и коснулась моей ноги прохладной пеной, я окончательно пришла в себя.

— Ну и где мы? Что теперь делать? — Женя ходил взад-вперед, нервно размахивая руками.

— Расслабься, Бабичев, — я улыбнулась мужу. — Главное, что мы выпорхнули из Содома, а это уже победа. — Я встала и отряхнулась. — Посмотри, какая красота вокруг — закачаешься.

— Ты лучше на нас посмотри, — Женя оттянул край своей туники, демонстрируя нелепый наряд, купленный в Содоме. — В таком виде я выгляжу как дурак.

— Так переоденься. Благо, мы запихали в рюкзаки порядочно шмотья, — я открыла свою сумку и начала доставать шорты и майку. — Как будто предвидели приключения.

— Мой рюкзак, кажись, всё, — супруг подошёл ближе и заглянул мне через плечо. — По всей видимости, остался на память дочке Лота.

— А не нужно было проявлять джентльменство, — съязвила я. — Вот теперь ходи так и сверкай голыми коленями.

Я огляделась по сторонам, подмечая, что в этот раз мы, кажется, попали в наш век.

— Мухоморова, не будь язвой, — обиделся Женя и надул губы. — Лучше поройся у себя в вещах. Я же знаю, ты наверняка взяла те огромные трусы и вытянутую футболку, в которых так любишь спать. С удовольствием одолжу их у тебя.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но Бабичев поспешил добавить:

— Не бесплатно, Галя. Как вернёмся домой, проси что хочешь… — моя хищная улыбка растянулась на всё лицо, — …кроме развода, — закончил он и подмигнул.

Я, скрипя зубами, промолчала. В данный момент не было смысла обсуждать это — не время и не место. Я выудила свои любимые безразмерные вещи для сна и отдала их довольному мужу. Переоделись мы как раз вовремя: издалека послышались весёлые голоса парочки, идущей в нашу сторону.

Мы стояли у кромки прибоя, стараясь не шевелиться. Воздух был тяжёлым, пропитанным солью и влагой. Темнота вокруг казалась живой, пульсирующей в такт далёким звёздам.

Женя прикрыл меня плечом. Я вцепилась в край майки, чтобы унять дрожь. Мы замерли, вслушиваясь в шорохи: шелест волн, скрип песка, крик ночной птицы. Но вскоре сквозь них проступило другое: шаги, приглушённый смех, обрывки чужих слов.

Из темноты вышли двое. Они шли по пляжу, не замечая ничего вокруг. Девушка смеялась — тихо, но в ночной тишине этот звук казался оглушительным. Парень что-то шептал ей на ухо, и она, запрокинув голову, не видела, как из полумрака за ними наблюдаем мы.

— Догонишь — получишь то, что так сильно любишь… — игриво хихикнула девушка, легонько толкнула кавалера в плечо и бросилась наутёк.

— Ну держись, любовь моя! Обязательно догоню, а потом замучаю объятиями и поцелуями, — отозвался парень. Он настиг её в два счёта, повалил на песок и принялся жадно сжимать её бёдра.

— Кхм-кхм, — раздалось сухое покашливание Бабичева. Парочка мгновенно замерла, навострив уши. — Прошу прощения, что бесцеремонно прерываем вашу прелюдию. Не хотелось бы, чтобы вы смущались ещё сильнее, когда дело зайдёт дальше. А судя по вашему напору, это случилось бы через пару секунд.

Я лишь закатила глаза, предпочтя промолчать.

Молодой человек поднялся, помог встать своей спутнице, и они, приблизившись, принялись с любопытством нас разглядывать.

— Простите, — парень улыбнулся и протянул руку. — Меня зовут Коля. А это моя жена, Машенька. Мы здесь отдыхаем… — он подмигнул мне и добавил: — Медовый месяц, как-никак.

— Понимаем, — Бабичев приобнял меня за плечи. — Мы, собственно, по тому же поводу. Я Женя, это моя супруга Галина.

Я кивнула, прижимаясь к мужу ближе, чтобы не вызывать лишних подозрений.

— А вы странные ребята, — Николай присвистнул, переводя взгляд на рюкзак у моих ног. — Решили разбить палатку прямо на берегу? — они с женой дружно рассмеялись.

— А может, милый, — вступила Маша, — у них там костюмы для ролевых игр? Помнишь, как мы грешили этим на Мальдивах до свадьбы?

— А вы из какого отеля? — поинтересовался Коля. — Из «Сантики»? Или бунгало сняли? Удивительно встретить здесь кого-то ночью. Этот полузаброшенный пляж знаем только мы — туристы предпочитают места поближе к гостиницам.

— Бунгало, — спокойно ответил Бабичев. Я видела, как он напрягся, пытаясь сориентироваться в ситуации, имея на руках минимум информации.

— А вы здесь впервые? — я решила перехватить инициативу и улыбнулась Маше. — Какая красота вокруг — глаз радуется, а воздух… — я с наслаждением вдохнула полной грудью.

— Точно! — живо подхватила Мария. — Мы впервые на Суматре. Знакомые посоветовали: говорят, в декабре Индийский океан особенно завораживает. Персонал здесь — просто сказка, очень отзывчивые люди. А кухня… это отдельный экстаз.

— Как и ты, любовь моя… — прошептал Коля, целуя жену в ушко.

— Может, мы вам мешаем? — спросил Женя, и в его голосе проскользнула тревога.

— О, совершенно нет! — хором ответила парочка. — Подождите нас здесь, никуда не уходите. Мы сейчас вернёмся.

Они удалились, переговариваясь шёпотом, оставив нас одних.

Ночной берег дышал солью и влажным песком. Тяжёлые океанские валы с грохотом обрушивались на сушу, и в темноте вспыхивала фосфоресцирующая пена — казалось, она вобрала в себя весь лунный свет. Чёрные силуэты пальм тянулись к небу, а над водой застыла тишина, прерываемая лишь мерным гулом прибоя. Мир вокруг утратил плотность, став похожим на зыбкий сон, который грозил развеяться от одного неосторожного движения.