Часы, идущие вспять

Коридор разветвлялся: один проход уходил вниз, другой — вбок, растворяясь в густой тьме. Ахмет остановился у стены, где на камне темнел крупный, грубо высеченный крест.

— Говорят, здесь молился тот, кто принёс свет в эти земли, — тихо сказал он. — Даже камни помнят.

— Да ладно, заливать, — хохотнул Женя. — Может, ты сам это нацарапал, чтобы впечатлять туристок?

Кто-то из женщин шагнул вперёд, чтобы рассмотреть резьбу, и в этот миг снаружи донёсся глухой, тяжёлый грохот, похожий на вздох самой горы. Все замерли.

Второй удар — и сверху посыпались мелкие камни, застучав по полу, как град. Ахмет резко вскинул фонарь: по своду пробежала тонкая, но отчётливая трещина, похожая на молнию.

— Назад! Быстро! — крикнул он.

Группа рванулась к выходу, спотыкаясь и цепляясь друг за друга, глотая пыльный, спёртый воздух. Мы с Женей почти вырвались наружу, когда раздался яростный рёв камня о камень. Земля дрогнула, и вход в пещеру обрушился, взметнув облако пыли, которое на мгновение поглотило всё вокруг.

Когда пыль осела, стало ясно: мы остались одни. Мы стояли в нескольких шагах от завала, прижавшись друг к другу, и смотрели на груду камней, перегородивших путь к свету. Тишина внутри пещеры изменилась — она перестала быть благоговейной, став тяжёлой, давящей, будто гора сомкнула свои ладони.

Бабичев коснулся моего плеча, но этот жест лишь подстегнул мой страх, переходящий в ярость. Я резко отдёрнула его руку.

— Мы выберемся, — сказал он, хотя в голосе слышалось не столько убеждение, сколько обещание самому себе.

— Бабичев, почему ты такой? Вся жизнь с тобой наперекосяк! Ты специально затащил меня сюда, чтобы мы умерли в один день?

Слова застряли в горле, смешиваясь с пылью и липким страхом. Я вгляделась вглубь пещеры: тьма там казалась почти живой, плотной, непроницаемой для человеческой воли.

Мы с мужем попытались разобрать завал, но глыбы лежали слишком плотно. Каждый наш толчок отзывался новым шорохом сверху, и мы замирали, прислушиваясь к зловещему дыханию свода.

— Надо искать другой выход, — наконец тихо произнёс Женя, оглядывая тёмные проходы, уходящие в недра горы. — Где-то должен быть ещё один путь.

— Даже не надейся, Бабичев, — отрезала я. — Я не полезу вглубь, как червяк. У меня клаустрофобия!

— Хватит звать меня по фамилии, Мухоморова! — взбесился супруг. — И правда, не зря у тебя такая фамилия. А отчество — Олеговна… Убери «Оле», и всё сразу станет ясно.

— Ох и гад же ты, Женечка. Решил по моему папе пройтись?

— По нему пройдёшься, как же! Он вечно встревал в наши отношения, — рявкнул Женя, передразнивая тестя противным, писклявым голосом: — «Бедная моя Галчонок, ей нужен мачо, а не этот клоп!»

— Может, тогда вспомним твою мамочку? Прекрасная женщина! Помнится, покоя от неё было не сыскать, пока она жила у нас.

— Ядовитый гриб ты, Мухоморова, — прошипел он. — Как только выберемся из этой передряги, я с удовольствием соглашусь на развод. Видеть тебя больше не хочу.

— Аналогично, — выплюнула я.

В этот момент сверху снова посыпались камни. Я инстинктивно закрыла голову руками и рухнула на землю. Женя бросился на меня, прикрывая своим телом. Мы лежали, вжавшись в пыль, пока лицо не обдало свежим ветром. А затем сверху донёсся голос супруга:

— Какого хрена здесь происходит?

Шаг сквозь время

Я подняла глаза — и мир молниеносно треснул по шву. Ещё мгновение назад вокруг нас с мужем была пещера, заваленная камнями. А теперь… воздух стал плотнее, пахнул иначе — солью и дымом. Мы с Бабичевым лежали под открытым небом.

Перед нами раскинулась долина — не ровная и ухоженная, как на спутниковых снимках, а изрезанная оврагами, с обнажёнными пластами красноватой глины. По склонам тянулись узкие тропы, вытоптанные тысячами ног и копыт; местами они спускались вниз, к широкой мутной ленте реки, которая текла тяжело и лениво.

Вдали, на краю долины, стоял город — не из стекла и бетона, а из сырцового кирпича, рыжевато-коричневый, явно вылепленный из самой земли. Дома слипались друг с другом, образуя плотные кварталы, между которыми змеились узкие улочки. Над крышами поднимались столбы дыма — не от выхлопных газов, а от очагов и печей; запах был другой — копчёный, пряный, с горькой нотой горящих трав.

На горизонте темнело огромное, непривычно спокойное море — его поверхность казалась маслянистой, почти безжизненной. От него веяло не свежестью, а тяжёлой, давящей тишиной.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение, но пыль, прилипшая к коже, оказалась настоящей — мелкой, въедливой, с привкусом соли. И тогда я для себя осознала: это не современный мир. Здесь не было ни проводов, ни вышек, ни дорог с разметкой. Только земля, камень, дым и небо — слишком большое и слишком близкое.

— Женя, что происходит? — я заерзала под супругом. Он откатился в сторону и встал, помогая мне принять вертикальное положение. — Как это понимать? — я не могла подобрать слов. — Где грот? Где наши милые бабульки с дедульками, Ахмет?

— Вот именно сейчас отличное время вспоминать об этом турке, — обиделся Женя. Его голова не переставала крутиться из стороны в сторону. — Либо я сошёл с ума, либо это скачок во времени. Ну нет, я не верю в этот бред. Скажи, ты тоже видишь всё это? — он махнул рукой на раскинувшийся старый город, возникший из ниоткуда. — Слушай, а может, меня посетила белочка? А что? Хотя я не пью… — рассуждал он вслух.

— Угомонись, — я дёрнула его за рукав и ущипнула так, что он вскрикнул. — Видишь? — я победоносно подняла палец вверх. — Тебе не чудится. Мне этот унылый городишко тоже прекрасно виден. Я, конечно, не историк, но на первый взгляд этому сооружению век двадцатый… до нашей эры. И это обескураживает. Я слышала про норы, переносящие людей во времени, про порталы, но чтобы вот так… — я пожала плечами, переводя взгляд на Евгения. — А может, здесь снимают историческое кино? — я схватила рюкзак и достала телефон. — Нет, связи нет, ни единой чёрточки. Да и как объяснить, что мы только что были в пещере, а сейчас она исчезла, будто её и не было вовсе?

— Черт, черт, черт… — зло проговорил муж, почёсывая подбородок. — И что теперь делать?

— Предлагаю дойти до поселения и осмотреться. И неплохо бы снять тёплую одежду, жарковато, не находишь? — я стерла выступивший со лба пот.

— А не боишься, что там нас того? — Женя провёл пальцем по горлу. — Может, стоит переждать здесь? Глядишь, всё само рассосётся.

— Ну и жди, — буркнула я, стягивая с себя куртку и оставаясь в футболке. — А я, пожалуй, прогуляюсь и разведаю обстановку.

Я запихнула лишнюю одежду в рюкзак и направилась в сторону виднеющихся старых ворот.

Я шла к проходу. По обочинам дороги белели камни — выжженные солнцем, сухие, как старые кости.

Впереди выросли стены. Это был не бетон и не кирпич, а слои высушенной на солнце глины — неровные, шершавые, хранящие тепло веков. Сами ворота, массивные, из потемневшего дерева, были окованы тяжёлой бронзой; петли казались слишком громоздкими для привычного мне мира. Над проёмом виднелись резные знаки — угловатые, чужие, лишённые всякого смысла.

У входа замерли стражники в грубых полотняных накидках. Их копья, с исцарапанными и потемневшими от долгих походов древками, выглядели пугающе надёжно. Стражи переговаривались низкими, гортанными голосами, в которых не угадывалось ни единого знакомого звука. Рядом, у стены, дремал осел, привязанный к вбитому в землю колу. Его бока вздымались в ровном, древнем ритме, бесконечно далёком от городской суеты.

Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.

— Чего встала? Страшно? — голос супруга раздался прямо за спиной так неожиданно, что я вздрогнула и вскрикнула.

— Женя! Никогда больше так не подкрадывайся, я чуть копыта не отбросила! — возмутилась я, прижимая руку к груди.

— Не стоит, — хохотнул муж, — они тебе ещё пригодятся, когда придётся улепётывать от стражи.

Он крепко взял меня за руку и потянул в сторону, указывая на прорехи в глиняной стене, окружающей странный городок.

— Давай пока минуем местную охрану, оглядимся, — он наклонился к самому моему уху. — А вдруг здесь тебя примут за ведьму?

Он посмотрел на меня с таким серьезным видом, что у меня дернулся глаз.

— Успокойся, я шучу, — добавил он, когда я толкнула его в бок. — А чего ты хотела? Кто знает, куда мы попали. Вдруг здесь красивых женщин сжигают на кострах?

— Так, значит, я стала красивая? — я лукаво приподняла уголки губ и поиграла бровями. — Думала, уже не дождусь от тебя комплиментов.

— Не обольщайся, Мухоморова, это я так, обстановку разрядить, — супруг рассмеялся и, увлекая меня за собой, решительно направился к проходу в стене.

Мы с Женей замерли у выемки в каменной кладке, на мгновение задержав дыхание. Он осторожно заглянул внутрь, чуть наклонив голову, а я прижалась плечом к его руке, ища опору в этом внезапном, чужом мире. За проёмом плавно открывалось пространство: всего в пяти метрах раскинулся местный рынок — шумный, пёстрый, живой.

Рынок был устроен по кругу, с узкими проходами, где едва могли разойтись двое. По периметру тянулись навесы из грубого полотна, кое-где прикрытые пальмовыми листьями; под ними теснились прилавки из необработанного дерева и каменных плит. На верёвках покачивались связки сушёных трав, тяжёлые гроздья фиников, корзины с тёмным изюмом и круглыми плодами, похожими на смокву. Воздух был пропитан густым, пряным духом: дым жаровен, терпкость мирры, сладковатая горечь ладана, запах свежих лепёшек и чего-то копчёного, совершенно незнакомого.

Местные двигались быстро. Женщины в длинных полотняных накидках переговаривались, придерживая на головах плетёные корзины; мужчины в простых туниках и кушаках спорили у прилавков, размахивая руками. Дети шныряли между взрослыми, смеялись, дёргали прохожих за края одежд и тут же исчезали в толпе. Где-то рядом хрипло кричал осёл, а неподалёку звенели медные чаши — кто-то отбивал ритм, зазывая покупателей.

Мы вслушивались в говор, ловили обрывки фраз, и с каждым мгновением становилось яснее: это не наше время. Диалект был резким, гортанным, с непривычными окончаниями и странными интонациями. Отдельные слова звучали знакомо, но смысл ускользал, как песок сквозь пальцы. Я взглянула на Бабичева — в его глазах отразились те же изумление и тревога, что терзали меня.

— Бред какой-то, — прошептал муж. — Тебе не кажется, что они говорят на древнееврейском?

— Ты прав, — я кивнула на торговца булками. — Он постоянно произносит халб. Почти как наш хлеб.

Женя покачал головой, пытаясь отогнать наваждение, но быстро взял себя в руки. Его голос стал твёрдым:

— Я не верю ни глазам, ни ушам, но это происходит. Слушай, во-первых, нам нужно облачиться в нечто похожее на их одежду. Во-вторых — выяснить, куда нас забросило. А в-третьих… — он нахмурился, — у меня сосёт под ложечкой. Поверь, нас ждёт немало опасностей.

До крайней торговой точки было рукой подать. Она стояла чуть в стороне, почти у самой стены из сырцового кирпича, замыкая этот вихрь жизни. Там не толпились люди, не спорили и не смеялись — тишина казалась почти неестественной на фоне общего гомона. Зато на вбитых в стену крюках висела одежда: туники из небелёного льна, широкие кушаки, накидки с бахромой, простые кожаные сандалии. Ткань была грубой, выцветшей от солнца и пропитанной пылью веков.

Не сговариваясь, мы синхронно рванули туда.

Солнце палило нещадно. Я мечтала лишь об одном: сбросить с себя тяжёлую одежду и облачиться в лёгкие ткани, в которых щеголяло местное население. Мы подошли к прилавку, и я внимательно осмотрела продавца.

Торговец оказался приземистым, плотным мужчиной с тяжёлой, уверенной осанкой человека, привыкшего держать всё под контролем. Его густые, смоляно-черные волосы, слегка вьющиеся, падали на лоб небрежными прядями, а сзади были собраны в тугой узел, перехваченный кожаным шнурком. В них уже пробивалась седина — тонкие серебряные нити у висков, свидетельство лет, проведённых под беспощадным солнцем.

Лицо грубоватое: крупный нос с выраженной горбинкой, широкие ноздри. Губы толстые, сухие, потрескавшиеся от зноя. Но взгляд… именно он притягивал внимание. Тёмные, почти угольные глаза с пронзительным блеском выдавали в нем хитрость, усталость и вечную готовность к торгу. Они не задерживались на предметах, а постоянно скользили, оценивая и вычисляя. Увидев нас, мужчина удивлённо округлил глаза, разглядывая нас как диковинку.

Я попыталась объясниться жестами: провела ладонью по плечу, изображая струящуюся ткань, и указала на стопку накидок. Женя добавил пантомиму: приставил ладони к ступням и энергично закивал. Торговец лишь хмурился, пожимал плечами и тыкал пальцем то на товар, то на себя, настойчиво повторяя что-то на незнакомом наречии. Его взгляд всё чаще соскальзывал к карману Бабичева.

— Похоже, он нас не понимает. Или ждёт чего-то взамен, — шепнула я мужу.

Женя не выдержал и достал телефон. Экран вспыхнул ярким прямоугольником, и торговец ахнул. Бабичев открыл графический редактор и несколькими уверенными движениями набросал силуэт туники, сандалий и лёгкой накидки. Линии легли просто и безошибочно.

Торговец наклонился, вгляделся, и его лицо озарилось пониманием. Он закивал так энергично, что серебряный амулет на шее зазвенел, и принялся сгребать нужные вещи, бросая их на прилавок. При этом его глаза жадно следили за светящимся экраном — в них читалось детское любопытство пополам с алчностью.

— Сейчас, друг, кое-что покажу, — Женя подмигнул мужчине. — Держись крепче за свой кушак.

Муж улыбнулся и открыл галерею. На экране одна за другой поплыли фотографии: женщины в купальниках, коротких юбках, обтягивающих комбинезонах. Торговец застыл, зачарованно глядя на мелькающие лица, будто перед ним открывалась целая вселенная, и только тихо цокал языком.

— Не думала, что ты у нас любитель собирать подобную коллекцию в галерее, — я выгнула бровь, стрельнув глазами в супруга.

— Как знал, что пригодятся, малышки. Гляди на мужичка — может, он нас ещё и накормит бесплатно.

Я промолчала. Женя протянул руку, предлагая продавцу подержать телефон, и показал, как листать картинки. Торговец взял устройство осторожно, начал водить толстым пальцем по стеклу, обалденно кивая.

Мы тем временем быстро переоделись. Наша привычная одежда была скомкана и упрятана в рюкзаки. Ткань обновок оказалась грубоватой, но лёгкой; она приятно холодила кожу и не сковывала движений.

— Красотка, — присвистнул Женя. — Не отходи далеко, боюсь, выкрадут такую милаху.

— У них своих милах полно, — улыбнулась я.

— Не скажи. Блондинок здесь нет, ты выглядишь как инопланетянка. Поверь, не стоит светить своей шевелюрой, иначе беды не оберёмся.

Женя потянулся, чтобы забрать телефон, но торговец вцепился в него мёртвой хваткой. Он яростно замотал головой, выставил ладонь вперёд, а затем, указав свободной рукой сначала на одежду, а потом на гаджет, сложил пальцы в красноречивый жест: «Это — за это». В его глазах читалась непоколебимая уверенность: сделка состоялась, плата получена.

— Ты обнаглел? Знаешь, сколько он стоит? Вся твоя лавка не окупит мой телефон! — Бабичев попытался вырвать своё сокровище, но не тут-то было: мужичок ловко увернулся, спрятал мобильник за пазуху и припустил наутёк.

— Вперед! — скомандовал супруг, и мы рванули в погоню.

Мы нагнали воришку лишь у самых ворот. Торговец, задыхаясь, метнулся к плотной кучке людей и резко остановился возле одного-единственного человека. Тот не суетился и не размахивал руками, а стоял спокойно, чуть расставив ноги, будто пустил корни в эту землю.

На вид ему было около сорока. Одет он был скромно: простая туника без украшений, на плечах — неброская накидка цвета выжженной травы, сандалии с потёртыми ремешками. Ни золота, ни ярких тканей, ни броских амулетов — ничего, что выделяло бы его из толпы. Но окружающие ловили каждое его слово, поворачивались к нему, кивали ещё до того, как он успевал договорить. Это выдавало в нём лидера — человека, чьё слово здесь весило больше крика и кулака. В его осанке, в сдержанном взгляде, в неторопливости движений сквозило нечто, отчего он казался воплощением местного правосудия: строгого, беспристрастного, готового вынести приговор одним движением бровей.

Продавец затараторил, сбивчиво тыча в нас с Женей дрожащим пальцем. Слова сыпались, как горох, сливаясь в неразборчивый гул, но смысл угадывался без перевода. Из потока речи я выхватила лишь обрывки: «малхут», «валей», «цедек», «эмет».

И тут все — абсолютно все, кто собрался у ворот, — наконец заметили нас. Ещё мгновение назад воздух гудел от криков, торга, смеха и ржания ослов, а теперь воцарилась глубокая, звенящая тишина. Она накрыла толпу, как тень от тучи, и в этой тишине стало слышно, как где-то вдалеке падает камешек.

Люди оглядывали меня, задерживая взгляды на моих белых локонах, выбившихся из причёски, на бледности кожи, не тронутой здешним солнцем. Перешёптывания поползли по рядам, как змеи по сухой траве: тихие, шипящие, опасные. Кто-то кивнул, кто-то нахмурился, кто-то отступил на шаг.

Женя коротко глянул на меня, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое появляется, когда понимаешь: ситуация выходит из-под контроля. Он мягко, но твёрдо подтолкнул меня себе за спину, закрывая собой от настороженной толпы.

— А я тебе говорил, — тихо, почти на ухо, съязвил он, хотя в шутке слышалась натянутая струна тревоги, — надень на голову что-нибудь. Теперь готовься, точно сожгут на костре…

Я хотела возразить, сказать, что всё не так страшно, но слова застряли в горле.

— Простите, — проговорила я, выглядывая из-за спины мужа. — Мы друзья, — я вытянула руки перед собой, стараясь говорить по слогам, — всё хорошо. Мы не в обиде. Пусть мужчина оставит себе телефон, а нам пора, — я указала пальцем в небо, — жарко, понимаете? Мы вас больше не станем смущать.

В этот момент главный медленной походкой двинулся к нам. Я шумно сглотнула, вытаращив глаза, но он лишь низко поклонился, протянул мне руку и непонятно заговорил.

— Ну, отвечай красавцу, — прошептал Женя. — Гляди, как старается.

— Чёрт, вот я идиотка, — психанула я и выудила из рюкзака свой телефон.

— Ага, самое время шариться в мобильном, — скривился муж.

— У меня переводчик есть, он работает без интернета, — я победоносно посмотрела на супруга, у которого от удивления отвисла челюсть.

— А чего ж ты молчала? — возмутился он. — Мы могли бы нормально объясниться с торговцем, не лишаясь моего сотового!

— Ну извини, забыла, — пожала я плечами. — У меня бывает позднее зажигание в экстренных ситуациях.

Я нажала на кнопку распознавания речи и переключила на русский. Динамик тут же повторил слова доброжелательного мужчины:

— Государи мои, прошу вас, зайдите в дом мой, к слуге вашему. Там сможете омыть ноги и переночевать.

Мы с Женей переглянулись и замерли. Я снова нажала на кнопку телефона, и устройство мгновенно перевело мои слова на местный диалект:

— Спасибо, мы с удовольствием примем ваше приглашение.

Бабичев закатил глаза, но промолчал, а я продолжила:

— Мы всегда ценим гостеприимство.

Мужчина снова склонился в поклоне:

— Простите меня, раба Божьего Лота, но я и помыслить не мог, что один из ангелов окажется женщиной.

— Отлично, — взъелся Женя. — Только этого не хватало! Он принял нас за посланников Господа. Не знаешь почему? — Я невозмутимо посмотрела на мужа. — Это потому, что ты тыкала пальцами в небо! Он и решил, что мы оттуда. И не хочу повторяться, но в следующий раз — если он, конечно, будет — прикрывай волосы.

— Женя, — попыталась я успокоить супруга, но осеклась. Смысл слов мужчины начал доходить до моего сознания.

— Чего? — Бабичев злился всё сильнее.

— Это Лот… И он решил, что к нему пришли два ангела…

— Достала Мухоморова, я слышал, что этот парень Лот, — не унимался муж. — Похоже, мы попали в какую-то секту… — Он внезапно замолчал, и в его глазах мелькнул страх. — Что ты сказала? Лот? — Я кивнула. — Ты хочешь сказать, что мы находимся в… — Женя замолчал, стоя с открытым ртом.

— Это Содом, Женечка. И, насколько я помню библейский сюжет, именно с приходом двух ангелов к Лоту начнётся катастрофа, которая уничтожит весь город. Ах да, помимо этого поселения, гибель настигнет и Гоморру.

— Не верю. Подумаешь, Лот! — Женька усмехнулся, пытаясь скрыть нервозность. — Просто совпадение. С чего ты взяла, что мы в Содоме? Может, это вообще другая локация? Я отказываюсь в это верить.

Он вырвал у меня телефон и шагнул к мужчине:

— Скажите, что это за место? — увидев озадаченное лицо Лота, Женя поспешно добавил: — Мы два ангела, посланных с небес, и нам нужно удостовериться, туда ли мы попали.

Я удивленно вскинула брови, глядя на мужа. Бабичев выдохнул:

— Ладно, к черту всё. Это Содом?

— Да, — невозмутимо ответил Лот и поклонился. — Прошу, следуйте за мной. Я ждал вас.

Женя крепко сжал мою ладонь. Его тревога передалась и мне: реальность вокруг казалась невозможной. Мы двинулись следом за Лотом, чувствуя на себе липкие, безумные взгляды толпы. Их шёпот, доносившийся со всех сторон, заставлял кожу покрываться мурашками.

— Пока мы плетёмся за этим святошей, — зашептал мне на ухо муж, нервно поглядывая по сторонам, — давай обменяемся информацией. Выкладывай, что тебе известно об этой истории с гневом Божьим?

— Не думаю, что знаю больше твоего, — усмехнулась я. — Помню из прочитанного: Бог явился Аврааму, дяде Лота, и предупредил о гибели городов, погрязших в разврате, жадности и жестокости. Аврааму удалось вымолить милость: Господь пообещал, что если в Содоме и Гоморре найдётся хотя бы десять праведников, города будут спасены.

— Дальше я и сам знаю, — подхватил Женя. — В итоге праведной оказалась только семья Лота. Два ангела вывели их из города как раз тогда, когда на него обрушился огненный дождь. Выжили только наш святоша, идущий впереди, да две его дочери. Ничего не упустил?

Я пожала плечами, а муж добавил с усмешкой:

— Только вот неувязочка: где ангелы? Мы-то с тобой явно не они. Или я чего-то о тебе не знаю?

— Не богохульствуй, — одёрнула я его, понизив голос. — Я сама в шоке и ничего не понимаю. Может, крылатые создания появятся позже, у дома Лота?

— Супер. Значит, ждем, — выдохнул Женя. — Других вариантов всё равно нет. Дойдём до дома, куда нас позвали, а там разберёмся на месте.

Я согласно кивнула.

Дорога от городских ворот к дому Лота петляла по узкой улице, вымощенной неровными плитами желтоватого известняка. По обе стороны теснились двухэтажные дома из сырцового кирпича; их стены были выбелены до ослепительной яркости, город явно пытался спрятать свою тень под слоем белоснежного света. Над крышами клубился дым очагов, смешиваясь с ароматом жареной баранины и едкой солёной нотой — дыханием Мёртвого моря, просачивающимся в самые глухие переулки.

Мимо спешили люди в длинных льняных одеждах, перекрикивались торговцы, звенели бронзовые браслеты, скрипели колеса повозок. В этом шуме и суете дом Лота казался островком тишины. Он стоял чуть в стороне от главной улицы, за невысокой оградой, увитой вьюнком. Ворота, хоть и не из дорогого кедра, выглядели крепкими, с потемневшими от времени медными накладками. На косяке виднелся знак — простой резной узор, напоминающий раскрытую ладонь: оберег, призванный отвести дурной глаз.

Когда мы с Женей подошли к двери, из глубины двора донёсся тихий смех. Дверь распахнулась, и нас встретила девушка в простой тунике. В её глазах мелькнуло любопытство, смешанное с настороженностью: я её прекрасно понимала — в Содоме не каждый день видели чужеземок, да ещё с таким цветом волос.

Внутри дом был устроен так, чтобы хранить прохладу даже в самый знойный день. Толстые стены не пропускали уличный жар, а узкие окна-бойницы рассеивали свет, делая его мягким и золотистым. В центре комнаты дымился очаг, над которым висел бронзовый котёл; рядом лежали ещё тёплые лепёшки и миска с оливками. Вдоль стен тянулись низкие скамьи, устланные шерстяными покрывалами, а в углу виднелась ниша с глиняными сосудами — вероятно, с маслом, вином или зерном.