Читать книгу Домработница (Анна Тихонова) онлайн бесплатно на Bookz
Домработница
Домработница
Оценить:

5

Полная версия:

Домработница

Анна Тихонова

Домработница

Пролог

Посёлок Ольховка, Подмосковье. 12 октября 2026 года

В доме Вознесенских скрипела каждая ступенька, и Галина знала их все наизусть.

Третья сверху — как старая дверь. Седьмая — как кошка, на которую наступили. На десятую надо ставить ногу с самого края, у перил, тогда она молчит. Двенадцать лет она ходила по этой лестнице с подносами, с вёдрами, с бельём, с чаем для Льва Аркадьевича и с грелкой для Нины Сергеевны, пока Нина Сергеевна была жива. И ни разу за эти двенадцать лет ей не приходилось спускаться по ней так, как сегодня: в темноте, в шерстяных носках, задержав дыхание, как воровка.

На часах в прихожей было три сорок.

Дом спал. В конце коридора за дверью спальни тяжело дышал Лев Аркадьевич — последние месяцы он спал так, будто тонул, и по утрам не сразу вспоминал, какой сегодня день. Во флигеле за садом не горел свет. За окнами стояли чёрные сосны, и по стёклам сползал мелкий холодный дождь.

Галина толкнула дверь кабинета.

Здесь пахло так же, как пахло полвека: старой бумагой, табаком, который никто не курил уже тридцать лет, и скипидаром. Пахнуть скипидаром здесь было не отчего. Аркадий Петрович Вознесенский умер в девяносто четвёртом, и краски его давно высохли. А пахло. Свежим. Остро. Неделю назад Галина списала этот запах на новое средство для полировки мебели. А потом вспомнила, что никакого нового средства не покупала.

Она включила фонарик на телефоне и прикрыла его ладонью, чтобы свет был розовым и слабым.

Картина висела над письменным столом, как висела всегда. Не очень большая, метр на восемьдесят. Девушка у окна. Ситцевое платье, белый фартук, руки красные от стирки, в руках таз с бельём, а смотрит она не в таз — смотрит прямо на того, кто стоит перед картиной. Строго. И чуть-чуть насмешливо, как будто знает про него что-то такое, чего не знает он сам. За ней, в окне, горит рябина.

Аркадий Вознесенский. «Домработница». 1961.

В учебниках писали, что это лучшая его вещь. В каталогах писали, что модель неизвестна. Галина знала, что модель звали Валентина Рябова. Валентина Рябова рассказала ей об этом сама — один раз в жизни, в больнице, за два дня до смерти, когда уже не стыдно и не страшно.

— На обороте он мне написал, Галю. Углём, на холсте. «Вале. Прости». И ветку рябины нарисовал. Потому что я Рябова. Он смеялся, что у меня фамилия как натюрморт…

Галина подставила стул, встала на него — колени неприятно хрустнули, шестьдесят четыре года не шутка, — и осторожно, обеими руками, отвела нижний край рамы от стены.

И посветила туда, за холст.

Оборот был чистый. Светлый, свежий, без единого пятнышка времени. Ни угля, ни рябины, ни «прости». Подрамник белел, как новая доска из строительного магазина. И пахло оттуда скипидаром.

Галина опустила раму так осторожно, будто та могла взорваться.

Постояла. Посмотрела девушке в фартуке в лицо. Лицо было правильное. И руки правильные, и рябина в окне. Только взгляд — теперь, когда она знала, — был другой. Мама на картине знала про зрителя тайну. А эта девушка просто смотрела.

Галина спустилась со стула, села на него, потому что ноги вдруг перестали держать, и трясущимися пальцами набрала сообщение. Она писала медленно, одним пальцем, как всегда, и Ася всегда смеялась над этим.

Асенька это не она. Картина не она. Я все поняла и про таблетки тоже. Не звони сюда ни в коем случае. Я сама приеду завтра. Люблю тебя

Нажала «отправить». Под сообщением высветилась одна серая галочка. Ася спала. Ася всегда спала крепко, с самого детства, разметавшись поперёк кровати, и Галина вдруг так ясно увидела эту разметавшуюся девочку — с пятками из-под одеяла, с ресницами на полщеки, — что зажмурилась.

И потому не услышала седьмую ступеньку.

Услышала только десятую. Десятая молчала, если ставить ногу у перил. Кто-то поставил ногу у перил. Кто-то, кто тоже знал этот дом наизусть.

И тишина после десятой ступеньки была громче любого скрипа.

Галина выключила фонарик. Сунула телефон в карман фартука — она и ночью встала в фартуке, по привычке, голубом, с карманом-кенгуру, — и выпрямилась.

Дверь кабинета открылась.

— Галина Валентиновна? — сказал голос из темноты. Удивлённый. Заботливый. Знакомый. — Вы чего не спите? Сердце?

Галина двенадцать лет прожила в чужом доме, и двенадцать лет у неё была наготове спокойная улыбка для хозяев. Она улыбнулась и сейчас — в темноту.

— Да вот, — сказала она. — Кошка опять сюда забралась. На бумаги лезет, зараза. Идите спать, я сейчас.

В доме Вознесенских не было кошки.

И оба они это знали.

* * *

Последняя электричка на Москву уходила из Ольховки в ноль сорок. Первая — в пять двенадцать.

В четыре сорок на мокрой платформе не было никого. Горел один фонарь из трёх, и в его жёлтом конусе наискосок летел дождь. Вокзальчик с кассой стоял заколоченный с прошлой весны. Камера над ним не работала ещё дольше.

Женщина в сером пальто, надетом поверх голубого фартука, дошла до самого края платформы — туда, где останавливается первый вагон. Она шла быстро и несла под мышкой что-то плоское, завёрнутое в полиэтиленовый пакет из «Пятёрочки». Она оглядывалась. Она всё время оглядывалась.

Шаги за спиной она услышала слишком поздно. Дождь скрадывал их, как десятая ступенька.

Она успела обернуться. Успела сказать: «Ты…» Успела даже удивиться — не тому, кто стоял перед ней, а тому, каким спокойным было его лицо.

Потом были мокрый бетон, и дождь в лицо, и один жёлтый фонарь из трёх, который плыл и плыл куда-то вверх, как луна над дачным прудом. И чьи-то руки, которые сняли с неё пальто, обшарили карманы и забрали пакет из «Пятёрочки».

А карман фартука — глубокий, кенгуру, с клапаном на липучке — не нашли.

В пять двенадцать машинист первой электрички увидел на платформе лежащую женщину без пальто и без документов и вызвал скорую.

Телефон в кармане фартука разрядился к полудню. Последние два часа он звонил не переставая, потому что Ася проснулась.

Но в реанимации сергиевопосадской больницы чужие телефоны складывают в пакет с вещами. И пакет с вещами неизвестной кладут на верхнюю полку, куда никто не смотрит.

Глава 1. Объявление

Три недели спустя

«Требуется помощница по хозяйству с проживанием. Дом в пос. Ольховка (Ярославское напр.). Пожилой мужчина, профессор. Уборка, готовка, контроль приёма лекарств. Без вредных привычек. Рекомендации обязательны. Звонить Станиславу».

Ася перечитала объявление в сорок первый раз — в электричке, у запотевшего окна, за которым тянулись голые берёзы и заборы с надписью «КРУТЫЕ САЙДИНГИ». Она знала его наизусть. Она знала наизусть и другое: что объявление появилось на сайте девятнадцатого октября, через неделю после того, как мама перестала брать трубку. Что за две недели его просмотрели триста двадцать человек. И что звонить надо Станиславу, а не самому профессору.

Рекомендации у неё были. Две. Одну написала тётя Женьки, соседки по общаге, — тётя жила в Рязани, была женщиной с чувством юмора и согласилась за коробку конфет подтвердить по телефону, что Ася два года ухаживала за её парализованной свекровью. Другую Ася написала сама — на бланке несуществующего кадрового агентства, с печатью, которую сделала в фотошопе в три часа ночи, и чувствовала себя при этом так, будто подделывает банкноты.

На факультете ей ставили пятёрки по источниковедению. Вот и пригодилось: главное, чему учит источниковедение, — как выглядит настоящий документ. А кто знает, как выглядит настоящий, тот знает, как сделать поддельный.

Усталость сидела у неё в горле комом, как непрожёванный хлеб. Три недели она спала по четыре часа. Три недели она звонила на мамин номер и слушала «абонент не может быть…» — и раз за разом открывала последнее сообщение, пришедшее в три сорок ночи двенадцатого октября.

Асенька это не она. Картина не она…

Какая картина? Какие таблетки? Почему «не звони сюда»?

В субботу мама не приехала. В понедельник Ася позвонила на домашний телефон Вознесенских — нарушив мамин запрет, которому было двенадцать лет, — и вежливый мужской голос сообщил, что Галина Валентиновна больше у них не работает. Собрала вещи и уехала. Куда — не сказала. А вы, собственно, кто?

Ася тогда повесила трубку. Сама не знала почему. Наверное, потому, что в мамином сообщении было «не звони сюда ни в коем случае», и мама, которая ставила запятые раз в год, поставила её там мысленно, — Ася слышала её интонацию.

Потом была полиция. Усталый лейтенант в Раменках принял заявление, через неделю перезвонил и сказал с плохо скрытым облегчением: участковый в Ольховке опросил работодателей, вашу мать уволили за кражу, извините, она забрала чемодан и уехала, заявление на неё хозяева писать не стали по доброте душевной, а взрослый человек имеет право уехать и не отвечать на звонки. Особенно когда ему стыдно. Вы подождите, девушка. Объявится.

Мама — и кража.

Мама, которая возвращалась в магазин, если кассир дала сдачи на десять рублей больше. Мама, которая двенадцать лет проработала в одном доме и ни разу не взяла оттуда даже яблока из сада, не спросив. Мама, которая никогда, ни разу в жизни не пропадала больше чем на сутки.

Электричка вздохнула и остановилась. «Ольховка», — сказал динамик голосом человека, которому всё равно.

* * *

Посёлок был из тех, что строили в пятидесятые для академиков, лауреатов и народных артистов: широкие песчаные улицы, сосны выше домов, зелёные деревянные заборы, за которыми стояли дачи с мезонинами, верандами и остеклёнными террасами. Часть дач давно скупили и снесли, и на их месте выросли серые кубы с панорамным остеклением. Но часть стояла как стояла — потемневшая, состарившаяся вместе с хозяевами, с мхом на крышах.

Дом Вознесенских был в конце Сосновой улицы, у самого леса.

Ася ни разу в нём не была. Но узнала его сразу.

Мама рассказывала про него так, как рассказывают про старого сварливого родственника, с которым трудно, но без которого уже нельзя. Два этажа, тёмно-зелёный, с белыми наличниками. Стеклянная веранда, в которой зимой невозможно сидеть, а летом — невозможно уйти. Башенка-мастерская с окном на север, чтобы свет был ровный. Флигель за яблонями. И рябина у калитки — старая, кривая, в красных гроздьях, которые сейчас, в начале ноября, потемнели и сморщились от первых заморозков.

Ася остановилась у рябины. Дотронулась до ствола. Кора была холодная и шершавая, как старческая рука.

«У вас там рябина, — сказала она как-то маме лет в десять. — Как наша фамилия». — «У нас разные фамилии, — сказала мама. — Ты по папе Лаврова». — «Ну и что. А внутри я Рябова».

Мама тогда отвернулась к плите и долго что-то помешивала, хотя на плите ничего не стояло.

Ася сглотнула, опустила руку и нажала на кнопку звонка.

* * *

Дверь открыл молодой мужчина.

Ася ожидала увидеть кого-то сухого, в чёрном костюме, с лицом администратора санатория. Тот, кто открыл дверь, был в сером свитере с закатанными рукавами, в очках в тонкой оправе, светловолосый, чуть взъерошенный. В одной руке он держал кружку с чаем, в другой — старую картонную папку с тесёмками. И улыбался — сразу, искренне и чуть виновато, как улыбаются очень воспитанные люди, которых отвлекли от дела.

— Анастасия? Вы рано. Это прекрасно, честное слово, я уже отвык от людей, которые приходят вовремя. Стас. Станислав, если официально, но лучше не надо. Заходите, там холодно. Туфли можно не снимать, пол всё равно… — он запнулся, — ну, вот как раз для этого нам и нужны вы.

Он отступил, пропуская её. От него пахло чаем с бергамотом и старыми книгами. Приятно. Ася поймала себя на мысли, что он ей нравится, и разозлилась на себя. Это был тот самый вежливый мужской голос. «Собрала вещи и уехала».

Прихожая была тёмная, с лосиными рогами вместо вешалки и огромными старинными часами в корпусе из ореха. Часы стояли. Стрелки показывали три сорок.

Ася посмотрела на них и перестала дышать.

— А, это, — Стас проследил за её взглядом. — Не обращайте внимания. Они всё время останавливаются. Я завожу — они снова стоят. Лев Аркадьевич говорит, что их останавливает домовой. — Он понизил голос. — И я сейчас скажу вам сразу, чтобы потом не было сюрпризом. Он не шутит. У Льва Аркадьевича в августе был небольшой инсульт. Не страшный. Но с тех пор иногда… — он покрутил ладонью в воздухе, — иногда он живёт немножко в другом году. Или в другом доме. Утром обычно всё хорошо. А вечером… по-разному. Вас это не пугает?

— Нет, — сказала Ася. — Я ухаживала за пожилым человеком. Там было тяжелее.

Рязанская свекровь Женькиной тёти, царствие ей небесное, умерла в девяносто восьмом году.

— Я читал ваши рекомендации, — кивнул Стас. — Очень тёплые. А вы ещё и студентка? Истфак? — Он оживился. — Так вы же наша! Я сам историк искусства. Аспирант у Льва Аркадьевича, бывший, теперь вот… в общем, я составляю полный каталог работ его отца. Аркадия Вознесенского. Слышали?

— «Домработница», — сказала Ася. И тут же пожалела.

Стас рассмеялся — легко, с удовольствием.

— Ну вот. Все знают только «Домработницу». Ничего, поживёте тут — узнаете остальное. У нас наверху и во флигеле сорок с лишним работ. А сама «Домработница» висит в кабинете. Только туда пока заходить не надо. Лев Аркадьевич там спит днём, на диване. Пойдёмте, я вас познакомлю. Только… — он помедлил. — Если он скажет что-нибудь странное — просто соглашайтесь. С ним так проще.

* * *

Профессор Вознесенский не спал. Он сидел в гостиной у камина, в глубоком кожаном кресле, накрытый клетчатым пледом, и смотрел на огонь. Камин не горел.

Он был крупный — даже сейчас, сидя, опустив плечи, он занимал собой всё кресло и немного комнаты. Густые белые волосы, крупный нос, тяжёлые веки. Руки на пледе лежали, как два старых весла, — большие, в тёмных пятнах. Возле кресла стояла трость с набалдашником в виде собачьей головы.

— Лев Аркадьевич, — мягко сказал Стас. — Это Анастасия. По объявлению. Я вам рассказывал.

Профессор не повернул головы.

— Не рассказывал, — сказал он. Голос у него был низкий, чуть хриплый и неожиданно ясный. — Но это неважно. Стасик, принесите мне из кабинета очки. Они на столе. Или на подоконнике. Или где-нибудь ещё, они в последнее время путешествуют.

Стас бросил на Асю быстрый взгляд — видите? — и вышел.

Профессор подождал, пока затихнут шаги в коридоре. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё.

Глаза у него были светло-серые, водянистые, стариковские. И очень внимательные. Он смотрел на неё долго. На лицо. На волосы — тёмно-рыжие, в тугой косе. На руки, которыми она сжимала ремень сумки.

— Вы чай как завариваете? — спросил он.

Ася моргнула.

— Чайник обдать кипятком. Три ложки на пол-литра. Воду не до кипения, а как только «белый ключ». И… — она запнулась. Она не собиралась этого говорить. Слова вышли сами, маминым голосом. — И сушёную рябину. Десять ягод. Для горчинки.

В гостиной стало тихо. Профессор смотрел на неё, и что-то проходило по его тяжёлому лицу — медленно, как тень от облака по полю.

— Десять ягод, — повторил он. — Интересно. Я знал в своей жизни только одного человека, который так заваривал чай.

Ася почувствовала, как по спине стекает холодная капля.

— Это… бабушкин рецепт, — сказала она. — Рязанский.

— Конечно, — сказал профессор. И внезапно улыбнулся — странной улыбкой, одной половиной рта, потому что вторая половина после инсульта слушалась его плохо. — Рязанский. Вы приняты, Анастасия. Если вы не передумаете. В этом доме домработницы почему-то часто передумывают.

В дверях появился Стас — с пустыми руками и виноватой улыбкой.

— Нет там очков, Лев Аркадьевич. Нигде нет.

— Знаю, — сказал профессор, снова отворачиваясь к негорящему камину. — Они у меня в кармане.

* * *

Комната для прислуги — Стас сказал «для помощницы», но понятно было, как её называли в пятидесятые, — была за кухней, с отдельным выходом в сад. Узкая, как пенал. Кровать с железной спинкой. Старый шкаф с зеркалом. Стол у окна, и в окне — та самая рябина, только с другой стороны.

— Не хоромы, — виновато сказал Стас. — Но здесь тепло, печка общая с кухней. Вы только… слушайте, я вам должен сказать. Чтобы вы от соседей не услышали в искажённом виде. До вас здесь жила женщина. Галина. Двенадцать лет работала, семьёй считали. И вот… — Он вздохнул и потёр переносицу под очками. — После инсульта начали пропадать вещи. Сначала мелочи. Потом серьги покойной Нины Сергеевны. Потом деньги из секретера. Я с ней поговорил. Очень мягко. Она расплакалась — а утром её уже не было. И чемодана не было. Лев Аркадьевич запретил заявлять. Сказал: «Бог с ними, с серьгами». — Стас развёл руками. — Вот. Теперь вы знаете. И понимаете, почему мы так дотошно с рекомендациями. Не обижайтесь.

— Не обижаюсь, — сказала Ася.

У неё самой голос был спокойный, чуть усталый. Она даже улыбнулась. А руки в карманах куртки сжались так, что ногти вошли в ладони.

Стас ушёл во флигель, сказав, что ужин в восемь, таблетки — в десять, таблетница на кухне, доктор Гольдин всё расписал по дням, и если что — звоните мне в любое время, слышите, в любое.

Ася закрыла за ним дверь. Поставила сумку на пол. Послушала, как скрипит песок на дорожке под его шагами и хлопает дверь флигеля.

Потом опустилась на колени и заглянула под кровать.

Там было чисто. Слишком чисто для комнаты, из которой три недели назад в спешке уехала женщина с чемоданом. Ася открыла шкаф. Пусто. Вешалки. Одинокий нафталиновый шарик в углу. Стол. Пусто. Подоконник. Пусто.

Она подняла подушку.

Под подушкой, на матрасе, в тонкой щели между матрасом и железной спинкой кровати, куда не достаёт ни один пылесос, тёмным пятнышком лежала маленькая вещь. Ася вытащила её двумя пальцами.

Шпилька. Металлическая, с крошечной стеклянной вишенкой на конце. Ася купила такие в пятом классе в переходе у метро, на первые самостоятельные деньги, десять штук за сто рублей, и подарила на Восьмое марта. Мама сказала, что она старая для вишенок, и потом двенадцать лет закалывала ими волосы. Осталось три. Потом две. Потом одна.

Ася сидела на краю чужой кровати со шпилькой в кулаке и не плакала. Она запретила себе плакать в этом доме. Плакать она будет потом. Дома. Вместе с мамой. Когда мама будет сидеть рядом и говорить своё «ну-ну, не реви, рябинка».

Её звали Анастасия Сергеевна Лаврова, и это была правда. Ей было двадцать два года, она училась на четвёртом курсе истфака, и это тоже была правда.

А ещё она была дочерью той самой домработницы, которая украла серьги и уехала с чемоданом.

И она приехала сюда не за зарплатой.

Она приехала узнать, кто в этом доме врёт.

Глава 2. Первое утро

В шесть утра Ася уже стояла на кухне и смотрела на чужие кастрюли, как смотрят на чужих детей.

Кухня была мамина. Это чувствовалось сразу — не глазами, а руками. Прихватки висели слева от плиты, потому что мама была левшой и на всех своих кухнях вешала их слева. Соль стояла в стеклянной банке из-под кофе с вытертой надписью «Нескафе». Крупы — в жестяных коробках из-под печенья, и на каждой кусочек пластыря с надписью шариковой ручкой: «ГРЕЧКА», «ОВСЯНКА», «РИС КРУГЛЫЙ». Дома в Сергиевом Посаде у них были точно такие же коробки с точно таким же пластырем.

Ася провела пальцем по буквам «ГРЕЧКА» и быстро отдёрнула руку.

Нельзя. В этом доме нельзя.

Она сварила овсянку на молоке пополам с водой — в таблетнице доктора Гольдина лежала бумажка с диетой, и почерк у доктора был такой, будто он старался, чтобы его никто никогда не прочитал. Сделала два бутерброда с сыром. Заварила чай. Десять ягод сушёной рябины она нашла без труда: в левом верхнем шкафчике, в льняном мешочке с вышитой красной игрушечной коровой.

Корову вышивала Ася. Во втором классе. На уроке труда.

Она долго стояла с этим мешочком в руках. Потом высыпала десять ягод в чайник и положила мешочек себе в карман.

* * *

Лев Аркадьевич спустился сам — без помощи, на трости, медленно, держась за перила, ступенька за ступенькой, и Ася, слушая из кухни, насчитала тринадцать скрипов из четырнадцати. Одна ступенька молчала.

Он был в сером твидовом пиджаке поверх пижамы и в тапочках с задниками. Выбрит. Пахло от него старомодным одеколоном — так, наверное, пахли профессора в те времена, когда профессора ещё что-то значили.

Он сел за кухонный стол, а не в столовой, и Ася не стала спрашивать почему.

Он попробовал кашу. Попробовал чай. Закрыл глаза и посидел так некоторое время.

— Вы рано встаёте, — сказал он, не открывая глаз.

— Привычка.

— У вас есть привычка вставать в пять тридцать и стоять посреди кухни, ничего не делая, минут двадцать? — Он открыл глаза. — Я плохо сплю. И у меня спальня над кухней. И очень тонкие полы.

Ася почувствовала, что краснеет.

— Я… изучала. Где что лежит.

— Разумеется, — сказал он. И вдруг спросил совсем другим, деловым тоном, как спрашивают на экзамене: — Анастасия, а какой сегодня день?

— Вторник. Третье ноября.

— Так. А год?

— Две тысячи двадцать шестой.

— Хорошо. Запишите мне, пожалуйста, на бумажку. И положите вот сюда, под сахарницу. — Он постучал пальцем по столу. — Вечером я буду вас спрашивать, и я хочу, чтобы вы мне не отвечали. Пусть отвечает бумажка.

Ася написала. Положила под сахарницу.

— Почему вечером? — спросила она осторожно.

Профессор долго помешивал кашу.

— Потому что утром я человек, — сказал он. — А вечером — старик. Это началось в августе. Доктор Гольдин говорит, что это называется «синдром заходящего солнца». Красиво, правда? Как название для чеховской пьесы. — Он помолчал. — А ещё у меня путешествуют вещи. Вам Стасик говорил?

— Говорил.

— Ну вот. Не пугайтесь, если найдёте мои тапочки в холодильнике. На прошлой неделе там были мои очки. Мы смеялись. Стасик смеялся. А я… — Он отложил ложку. — А я не помню, Анастасия, как я их туда положил. А я всю жизнь помнил даты всех царских манифестов с Петра Великого. Вы понимаете? Я историк. Историк — это человек, у которого ничего нет, кроме памяти.

Ася не знала, что сказать. Она подлила ему чаю.

Профессор посмотрел на неё поверх чашки — и вот тут ей показалось, что в светло-серых водянистых глазах на мгновение мелькнуло что-то очень твёрдое. Как стальной каркас в старом кресле, если проткнуть обивку.

— А чай вернулся, — сказал он тихо. — Уже хорошо.

* * *

Первую вещь Ася нашла в одиннадцать.

Она вытирала пыль в гостиной — на каминной полке, на рамах, на бронзовом пареньке с вёслами, — и на секунду остановилась у фотографии в серебряной рамке. На фотографии была женщина лет шестидесяти — стриженая, седая, с умным смеющимся лицом, в синем шарфе. Нина Сергеевна. Мама рассказывала про неё. Про то, как она учила маму печь французский пирог с луком. Про то, как она умирала — долго, спокойно, просто и с достоинством, и как за неделю до смерти взяла маму за руку и сказала: «Галя, ты его не бросай. Он без меня рассыплется».

Ася протёрла стекло. Поставила рамку. Пошла дальше — к книжным полкам.

А когда через полчаса вернулась с ведром, чтобы протереть пол, — фотография стояла лицом к стене.

Ася поставила ведро.

В гостиной никого не было. Профессор спал наверху — она слышала его тяжёлое дыхание сквозь потолок, потолок и вправду был тонкий. Стас с девяти сидел во флигеле, и в его окне горела настольная лампа. На лестнице ни одна ступенька не скрипнула.

Ася медленно дошла до камина и повернула рамку обратно.

Нина Сергеевна улыбалась ей из-под стекла так, словно знала что-то смешное.

«Домовой», — сказала себе Ася. И сама не поверила себе ни на секунду. В домовых она перестала верить лет в семь. А вот в людей, которые знают, какая ступенька молчит, — с недавнего времени верила очень.

Вечером она завела тетрадь. Обычную, в клетку, с котиком на обложке, купленную в поселковом магазине за сорок рублей. И записала на первой странице, как учили на семинарах по полевой археологии:

3.11. 11:00–11:30. Гостиная. Фото Н. С. повёрнуто к стене. Профессор спит наверху (слышно). Стас во флигеле (свет). Лестница — тихо. Дверь в сад — ?

Подумала. И дописала:

Кто ещё имеет ключи?

* * *

В десять вечера Ася дала профессору таблетки — три штуки из вечернего отделения таблетницы с надписью «ВТ ВЕЧ»: белую круглую, жёлтую продолговатую и маленькую розовую. Он проглотил их послушно, как ребёнок, запил водой, и Ася помогла ему подняться в спальню.

У двери он остановился и долго смотрел на неё.

bannerbanner