На снимке тебя нет

Я всё ждал вопроса об Ане.

Вместо этого она спросила:

— Ты работаешь там же?

— Да.

— А то Аня говорила, у вас сокращения.

— Пока обошлось.

— Ну и хорошо.

Она подвинула ко мне печенье.

Я взял одно.

— Вы на меня сердитесь? — спросил я.

Она посмотрела в чашку.

— Сердилась.

Я положил печенье на блюдце.

— А сейчас?

— Сейчас у меня чай остынет, пока я тебе отвечать буду.

Она отпила и поморщилась.

— Уже остыл.

Я тоже взял чашку. На холодильнике висело объявление: «Курсы компьютерной грамотности. Для пенсионеров. Вторник, четверг».

— Ты ходишь? — спросил я.

— Хожу.

— Как?

— Никак. Сижу и не понимаю. Но хожу.

— Зачем?

— Чтобы не сидеть дома.

За окном мужчина в оранжевой куртке долго пытался поставить лестницу возле фонаря. Отходил, смотрел наверх, снова переставлял.

— Я не знаю, что вам сказать, — произнёс я.

— Не надо ничего.

Она сказала это без раздражения и без утешения. Потом встала, достала из шкафа пакет.

— Заберёшь яблоки? Мне много привезли.

Я хотел отказаться. Мне казалось неприличным уходить отсюда с едой, как раньше, когда в прихожей уже стояла Аня и торопила меня, а её мама добавляла в пакет ещё что-нибудь.

— Заберу, — сказал я.

У двери она вдруг спросила:

— Ты ей писал?

— Да.

— Про что?

Я не сразу нашёл, что ответить.

— Про пирожки.

Она усмехнулась.

— Ну хоть про что-то.

Дома я повесил куртку в ванной.

Пока она намокала в тазу, из кармана выпала сложенная вчетверо бумага. Чек из строительного магазина. Краска, лоток, два валика, малярная лента.

На обороте Аниным почерком было написано:

«Хлеб. Сметана. Позвонить папе насчёт полки».

Я разгладил чек на стиральной машине.

Дата выцвела почти совсем. Я поднёс бумагу к свету, но разобрал только год.

Телефон лежал в комнате. Я сходил за ним, открыл камеру и навёл на записку.

На экране бумага выглядела серой, незначительной. В кадр попадал край таза, носок тапка и моя рука.

Я сделал снимок.

Потом открыл Анину переписку.

Последним по-прежнему стояло моё сообщение: «Да. С картошкой». И ниже — моё же, про Петербург, на которое она ответила «Помню».

Я прикрепил фотографию чека и написал: «Нашёл в куртке».

Прежде чем отправить, ещё раз посмотрел на строчку про полку.

Потом удалил текст, убрал фотографию и положил телефон на стиральную машину.

Чек я оставил сохнуть рядом.

Через полчаса вернулся и перевернул его другой стороной.

Глава третья

Полку я делал три вечера.

Сначала нашёл в кладовке доску — ту самую, которую Анин отец отпилил ещё тогда, когда мы красили кухню. Он тогда сказал: «Потом пригодится». Доска стояла у нас за стиральной машиной три года, и я всё это время считал её мусором.

Теперь я вынес её на балкон и провёл рукой по краю. Пыль, следы краски, заусенец с одного конца.

В интернете нашлось видео: мужчина в фартуке объяснял, как сделать полку за один вечер. Он улыбался и говорил «проще простого». У него было три дрели.

У меня была одна, Анина, с битой кнопкой.

Я прикрутил кронштейны. Доска оказалась на два сантиметра короче, чем нужно. Я перемерил, пересчитал, потом просто приложил её к стене и отметил карандашом.

На третий вечер полка висела.

Я поставил на неё чашку с трещиной. Потом снял. Потом снова поставил.

На следующий день позвонил Ане.

Не написал — позвонил. Я репетировал это с утра: скажу, что нашёл доску, что сделал полку, что папа был прав.

Она ответила после третьего гудка.

— Привет.

— Привет. Я тут… — Я посмотрел на полку. — Помнишь, у нас доска была? Ну, которую папа твой отпилил.

Молчание.

— Помню.

— Я полку сделал.

— Хорошо.

Я ждал, что она спросит, зачем. Она не спросила.

— Ты как? — сказал я.

— Нормально. Работы много.

— Это хорошо.

— Ага.

Я слышал, как на её стороне что-то шуршит. Бумага? Куртка? Я не мог понять и злился на себя за то, что пытаюсь понять.

— Аня.

— Да?

— Я тогда сказал про Петербург. На кухне. При твоей маме.

— Я помню.

— Я не то имел в виду.

— Ты имел в виду именно то, — сказала она спокойно. — Ты всегда говоришь то, что имеешь в виду. Просто потом думаешь, что надо было иначе.

Я не нашёлся, что ответить.

— Мне надо идти, — сказала она.

— Да, конечно.

— Пока.

— Пока.

Я положил телефон на стол и посмотрел на полку.

Она была кривая. Я это видел. Левый кронштейн вошёл глубже, доска стояла под углом, и чашка с трещиной на ней держалась, но кренилась к краю.

Я снял чашку. Подкрутил кронштейн. Повесил обратно.

Стало ровнее. Не совсем, но ровнее.

Вечером я написал Диме.

«Ты идёшь в поход?»

Он ответил через минуту:

«Иду. А что?»

«Ничего. Молодец».

«Ты странный».

Я не стал отвечать.

Через несколько дней Анина мама позвонила снова.

— Ты полку сделал?

Я не сразу понял, откуда она знает.

— Сделал.

— Аня сказала. — Она помолчала. — Он бы порадовался.

Я знал, о ком она.

— Я не очень хорошо сделал, — сказал я. — Криво.

— Ну и что. Он тоже криво делал. Всё время. Я потом перевешивала.

Она засмеялась коротко и сразу замолчала.

— Ты приезжай, — сказала она. — Я тебе банку с гвоздями отдам. Его. Тебе же теперь надо.

— Мне не надо.

— Надо, — сказала она. — Приезжай.

Я приехал в воскресенье.

Банка стояла в кладовке, на верхней полке, за банками с крупой. Гвозди были разных размеров, часть поржавела. Сверху лежал сложенный лист наждачной бумаги.

— Он всё собирал, — сказала она. — Я думала, выброшу. Потом думаю: а вдруг кому надо.

Я взял банку. Она была тяжёлая.

— Спасибо.

— Вот и хорошо.

Я уже стоял в прихожей, когда она сказала:

— Ты только это, — сказала она. — Полка — это полка.

— Я знаю.

— Вот и хорошо.

Она открыла дверь.

— А то знаю я вас.

— Кого «вас»?

— Мужчин.

Дома я поставил банку на полку. Она была тяжёлая, и доска под ней чуть прогнулась.

Я посмотрел на неё и снял банку.

Поставил на пол.

Полка осталась пустой.

Ночью я открыл переписку с Аней и написал:

«Я сделал полку. Из той доски. Получилось криво, но держится».

Отправил.

Она ответила утром:

«Покажи».

Я сфотографировал полку. Пустую. С банкой на полу в углу кадра.

Отправил.

Она долго не отвечала. Потом:

«Он бы сказал, что левый кронштейн надо было выше».

Я посмотрел на полку.

«Он был прав».

«Всегда».

Я сидел с телефоном и думал, что вот сейчас — момент. Что можно написать что-то ещё. Что-то про нас. Про то, что я не спросил, про то, что она рисовала меня, пока я смотрел в телефон.

Я написал:

«Аня, я не знаю, что мне делать».

Стер.

«Мне тебя не хватает».

Стер.

«Я тебя не понимал».

Стер.

Потом написал:

«Спасибо».

Она не ответила. Но и не ушла из сети ещё минут десять.

Я это видел.

Глава четвёртая

За три года до этого мы чуть не опоздали на поезд.

Не на тот, на котором Аня потом уехала. На другой — из Сочи в Краснодар, где жила её мама и куда мы собирались на два дня.

Аня тогда ещё не подстригла чёлку. Волосы у неё были длинные, и она всё время убирала их за ухо, а они падали обратно.

Мы приехали на вокзал за двадцать минут. Я нёс сумку и ругался, что мы вышли поздно.

— Мы успели, — сказала она.

— Мы могли не успеть.

— Но успели.

— Это не аргумент.

Она посмотрела на меня.

— Ты правда сейчас хочешь об этом спорить?

Я не хотел. Я просто устал. За два дня до этого на работе всё пошло не так: один проект закрыли, другой отложили, и я не знал, что будет через месяц. Я не сказал ей об этом. Я вообще редко говорил ей о работе.

Мы сели в вагон. Аня — у окна. Я — с краю, чтобы можно было открыть ноутбук.

— Ты будешь работать?

— Немного.

Она ничего не сказала. Достала из сумки бутылку воды и приложила к виску.

— Голова?

— Жарко.

Я открыл ноутбук.

Через полчаса она положила голову на стекло и закрыла глаза. Я посмотрел на неё и подумал, что надо бы спросить, как она. Но в почте висело письмо, на которое нужно было ответить, и я ответил.

На станции нас ждала её мама.

Она стояла в короткой куртке поверх домашнего платья, в руках — пакет с пирожками.

— Худой какой, — сказала она, посмотрев на меня. — Вы там вообще едите?

— Едим, — сказал я.

— Аня, он ест?

— Мам.

— Что «мам»?

Мы сели в автобус. До дома было десять минут. Мама всё это время рассказывала про соседа, который опять что-то строит, и про то, что у них во дворе спилили тополь.

Дома она поставила на стол пирожки.

— С капустой, — сказала она. — Ты же любишь?

Я не любил капусту. Но сказал:

— Люблю.

Аня посмотрела на меня и чуть улыбнулась.

Её отец сидел в кресле и смотрел телевизор без звука.

— Здравствуйте, — сказал я.

Он кивнул. Мы никогда не разговаривали долго. Он был из тех людей, которые молчат, и от этого в доме становилось тише, но не тяжелее.

Вечером мы красили кухню.

Отец стоял в дверях и советовал. Аня включила музыку с телефона. Я злился на валик, на краску, на то, что всё сохнет медленно.

— Ты устал, — сказала Аня.

— Нет.

— Ты злишься.

— Я не злюсь.

Она не стала спорить.

Потом, когда краска легла и мы сидели на полу, потому что стулья были вынесены, она сказала:

— Мне пришло письмо. Из Петербурга.

— Какое?

— Меня берут на реставрацию. Восемь месяцев.

Я посмотрел на неё.

— Когда?

— Вчера. Ночью, пока ты спал.

Я не помню, что ответил. Помню, что что-то ответил. Что-то про то, что это далеко. Что-то про то, что мы только начали жить вместе. Что-то про то, что она могла бы сначала обсудить.

— Я узнала вчера, — сказала она.

— И молчала.

— Я ждала момента.

— И?

Она посмотрела на стену, которую мы только что покрасили.

— И вот момент.

Я сказал ей, что она всё придумала. Что ей просто скучно. Что в Петербурге холодно и сыро, и что она там никого не знает.

Я сказал это при её маме.

Мама вышла из комнаты. Я слышал, как она открыла кран на кухне, и как вода шумит, и как она не выключает её, чтобы не слышать нас.

Отец продолжал смотреть телевизор без звука.

Аня встала и вышла.

Я остался сидеть на полу.

Через полчаса я вышел на балкон. Она стояла там, в куртке, с сигаретой. Она не курила, но иногда, когда ей было плохо, выходила с чужой сигаретой и не затягивалась.

— Прости, — сказал я.

Она не ответила.

— Я не то сказал.

— Ты имел в виду именно то, — сказала она тогда. — Ты всегда говоришь то, что имеешь в виду. Просто потом думаешь, что надо было иначе.

Я стоял рядом.

— Поезжай, — сказал я.

— Куда?

— В Петербург.

Она посмотрела на меня.

— А ты?

— А что я?

— Ты поедешь со мной?

Я не ответил.

Она докурила и потушила сигарету о перила.

— Пойдём, — сказала она. — Завтра рано.

Мы уехали из Сочи на следующий день.

В поезде она снова сидела у окна. Я не открывал ноутбук. Я смотрел на неё, но она не оборачивалась.

Через месяц она отказалась от Петербурга.

Я узнал об этом случайно — увидел на столе письмо, которое она не успела спрятать.

Она сказала, что решила, что не готова. Что восемь месяцев — это долго. Что там всё равно ничего не получится.

Я поверил.

Только сейчас, спустя три года, я понял, что она тогда сказала мне правду, а я услышал то, что хотел.

Глава пятая

Дима написал за неделю.

«Всё в силе. Суббота, восемь утра, электричка».

Я посмотрел на сообщение и положил телефон.

Через час взял его снова.

«Я не ходил никогда».

«Тем более».

Я хотел отказаться. У меня была куча причин: работа, полка, банка с гвоздями на полу, которую я до сих пор не убрал. Но я почему-то написал:

«А ботинки?»

«Лена сказала, у неё есть запасные. Сорок третий».

Я посмотрел на свои ноги.

«У меня сорок четвёртый».

«Значит, немного пожмёт. Потерпите».

В пятницу вечером я достал из кладовки старый рюкзак. Он был пустой и пах пылью. Я положил в него бутылку воды, бутерброды, которые сделал сам, и запасные носки.

Потом сел на пол в коридоре и посмотрел на рюкзак.

Я не знал, зачем я это делаю.

В субботу я встал в шесть.

Это было странно — вставать в шесть в субботу, когда не надо на работу. Я сварил кофе в новом чайнике, посмотрел на полку. Пустая. Банка с гвоздями по-прежнему стояла на полу.

Я взял банку и убрал её в кладовку. Не на полку. В кладовку.

На электричку я пришёл за двадцать минут.

Дима уже стоял на платформе. Рядом с ним — девушка в красном пальто, которое я видел на фотографии. Только теперь на ней была куртка, а пальто, наверное, осталось дома.

— О, ты пришёл, — сказал Дима.

— Ты сказал в восемь.

— Я думал, ты откажешься.

Лена повернулась ко мне.

— Вы тот самый коллега, который всё время молчит?

— Наверное.

— Хорошо. Молчащие в походе — лучшие.

Она протянула мне ботинки. Они были разношенные, с царапинами на носках.

— Сорок третий. Если будет жать, скажите.

— Спасибо.

Я переобулся. Ботинки жали, но терпимо.

Мы сели в электричку. Вагон был почти пустой. Дима сразу достал термос, Лена — карту на телефоне, и они начали спорить, где лучше выходить.

Я сел у окна.

За окном пошли поля. Мокрые, серые, с редкими домами. Я смотрел на них и думал, что не помню, когда последний раз ехал куда-то, кроме работы и Аниной мамы.

— Вы давно вместе работаете? — спросила Лена.

— Три года.

— И всё это время молчите?

— Не всё.

Дима засмеялся.

— Он нормальный. Просто у него сейчас период.

Лена посмотрела на меня, но ничего не спросила. Я был ей благодарен.

Шли медленно. Лена оказалась права: маршрут был несложный, но длинный. Дорога шла через лес, потом вдоль реки, потом снова через лес. Было холодно, но не сильно. Я шёл и смотрел под ноги.

Сначала я думал о работе. Потом о полке. Потом о том, что ботинки жмут, но терпимо.

Потом я перестал думать.

Это было странное чувство. Я шёл и просто смотрел: на мох на камнях, на воду, на то, как Дима обходит лужу, а Лена идёт прямо через неё. На то, как она останавливается и ждёт его, хотя могла бы идти дальше.

На привале мы сели на поваленное дерево.

Лена достала бутерброды. Дима — термос.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал я.

— Это «нормально» значит «плохо» или «нормально»?

— Нормально.

Она засмеялась.

— Ладно.

Дима передал мне термос. Чай был с чабрецом.

— Аня любит чабрец, — сказал я.

Дима и Лена переглянулись.

— Кто такая Аня? — спросила Лена.

Я посмотрел на чашку.

— Жена.

— А.

Она не стала спрашивать дальше.

Мы сидели молча. Где-то далеко стучал дятел.

— Я думал, вы разводитесь, — сказал Дима.

— Мы не разводимся.

— А что?

Я не знал, что ответить.

— Она уехала.

— Куда?

— В Петербург. На работу.

Дима кивнул.

— И ты её ждёшь?

Я хотел сказать «нет». Но это было бы неправдой.

— Не знаю.

Лена допила чай.

— Знаете, что я поняла, когда мы с Димой начали общаться?

— Что?

— Что я не хочу быть человеком, который ждёт. Я хочу быть человеком, который делает. Даже если делает неправильно.

Я посмотрел на неё.

— Это непросто.

— Конечно, непросто. Поэтому и говорю.

Она встала и начала собирать бутерброды.

Ночевали мы в маленьком домике на краю деревни. Лена заранее договорилась. Внутри было холодно и пахло дровами.

Дима растопил печь. Лена разложила спальники.

— Ты в комнате, — сказала она мне. — Мы тут, на полу. Не переживайте, мы привыкли.

— Я не переживаю.

— Ну и хорошо.

Я лёг в комнате на узкую кровать и долго не мог уснуть. Стены были тонкие, и я слышал, как они разговаривают. Не словами — шёпотом, но я всё равно разбирал.

— Он нормальный, — сказал Дима.

— Он грустный.

— Он не грустный. Он просто не знает, что делать.

— Это и есть грустный.

Я закрыл глаза.

Ночью я проснулся от холода. Печь почти погасла. Я вышел в общую комнату, чтобы подбросить дров.

Лена не спала. Она сидела у окна, завёрнутая в спальник.

— Не спится? — спросила она.

— Холодно.

— Сейчас.

Она поднялась и открыла дверцу печи. Огонь осветил её лицо.

— Можно вопрос? — сказала она.

— Да.

— Вы её любите?

Я не ответил сразу. Я смотрел на огонь.

— Не знаю, — сказал я. — Я не думал об этом в таких словах.

— А в каких думали?

Я сел на пол возле печи.

— Я думал, что мы вместе. Что так надо. Что если я буду работать, всё будет хорошо. Что она рядом.

— А она была рядом?

Я вспомнил, как она сидела у окна в поезде с бутылкой воды у виска, а я открывал ноутбук. Как она закрывала кухонную дверь, чтобы не будить меня чайником. Как она сказала про Петербург, а я ответил, что ей просто скучно.

— Не знаю, — сказал я. — Наверное, она была рядом. А я — нет.

Лена кивнула.

— Это честно.

— Это плохо.

— Это честно, — повторила она. — Плохо — это когда человек говорит «я всё делал для семьи», а сам не помнит, какого цвета у жены глаза.

Я посмотрел на неё.

— А вы помните?

— Я помню, какого цвета глаза у Димы. И я знаю, что он не помнит, какого цвета у меня. Но он учится.

Она подбросила дров.

— Идите спать. Завтра ещё идти.

Я вернулся в комнату.

Утром мы пошли обратно. Я устал так, что перестал чувствовать ноги. В электричке я сел у окна и сразу закрыл глаза.

Дима спал, уронив голову на плечо Лене. Она не двигалась, чтобы его не разбудить.

Я смотрел на них и думал, что за всю поездку ни разу не достал телефон. Не проверил, не написал ли кто. Не посмотрел, в сети ли Аня.

Это было почти приятно.

Дома я снял ботинки и поставил их в прихожей. Они были не мои, и я подумал, что надо вернуть.

Потом сел на пол в коридоре и достал телефон.

Аня написала в четверг, пока я был в походе.

«Мне надо приехать. На два дня. Разобрать мастерскую — там закрывают одно помещение. Можно я остановлюсь у тебя? В комнате. На диване».

Я перечитал сообщение три раза.

Потом написал:

«Конечно».

И добавил:

«Когда?»

Она ответила сразу:

«В следующие выходные».

Я посмотрел на полку. Пустая. На кухне — новый чайник. В кладовке — банка с гвоздями.

Я написал:

«Я сделаю уборку».

Она не ответила. Но я видел, что сообщение прочитано.

Ночью я не мог уснуть.

Я лежал и думал, что через неделю она будет здесь. В этой квартире. На диване в комнате. И что я не знаю, как себя вести.

Я встал, прошёл на кухню и включил чайник.

Пока он грелся, я достал из кладовки банку с гвоздями. Поставил на полку.

Доска прогнулась, но выдержала.

Я посмотрел на неё и снял банку.

Поставил на стол.

Потом взял телефон и написал Ане:

«Ты не против, если на полке будут гвозди?»

Она ответила через минуту:

«Твоего папы?»

Я посмотрел на банку.

«Твоего».

«Пусть будут».

Я поставил банку на полку.

Доска прогнулась. Но выдержала.

Глава шестая

Она приехала в пятницу вечером.

Я услышал лифт, потом шаги, потом паузу перед дверью. Она всегда стояла так секунду — будто проверяла, тот ли этаж.

Я открыл раньше, чем она позвонила.

— Привет.

— Привет.

Она была в той же куртке, что и в день отъезда. С сумкой через плечо и с маленьким чемоданом на колёсиках. Чемодан был новый. Я его не видел.

— Проходи.

Она вошла и остановилась в прихожей.

— Куда обувь?

— Там же, где всегда.

Она посмотрела на меня.

— Я не помню.

— Справа.

Она поставила туфли справа.

Я взял её чемодан и отнёс в комнату. Диван был застелен. Я специально купил новое бельё — не потому, что старое было плохим, а потому, что не хотел, чтобы она спала на том, на чём спала раньше.

Она вошла в комнату и посмотрела на диван.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы постояли.

— Есть хочешь? — спросил я.

— Не очень.

— Чай?

— Давай.

На кухне я включил новый чайник. Она села за стол, на своё место.

— Новый, — сказала она.

— Да.

— Тот сломался?

— В тот день.

Она кивнула.

Я достал две чашки. Белую с трещиной и вторую, обычную.

— Тебе какую?

Она посмотрела на белую.

— Эту.

Я налил воду. Она взяла чашку и обхватила её ладонями.

— Ты её не выбросил.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Жалко.

Она отпила.

— Она протекает.

— Я знаю.

Мы пили молча. За стеной сосед двигал мебель.

— Он всё ещё строит корабль? — спросила она.

— Не знаю. Я перестал придумывать.

Она посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Потом встала и пошла в комнату. Я остался на кухне.

Через полчаса она вышла с пустой чашкой. Я не заметил, когда она успела её принести.

— Я пойду спать, — сказала она. — Завтра рано.

— Во сколько?

— В девять. Мастерская на другом конце города.

— Я могу отвезти.

— Не надо.

— Хорошо.

Она ушла в комнату и закрыла дверь.

Я сидел на кухне и смотрел на полку. Банка с гвоздями стояла на месте. Доска прогибалась.

Ночью я не спал.

Я слышал, как она ворочается на диване. Как встаёт, идёт на кухню, наливает воду. Как возвращается.

Я не вышел.

Утром она ушла в восемь сорок.

Я слышал, как она собирается: молния на сумке, ключи, шаги в прихожей. Дверь закрылась тихо.

Я встал и посмотрел в окно. Она вышла из подъезда и пошла к метро. Не обернулась.

Весь день я не знал, чем заняться.

Я убрал квартиру. Дважды. Потом сел и попробовал работать. Прочитал одно письмо три раза. Закрыл ноутбук.

Днём позвонила Анина мама.

— Она у тебя?

— У меня.

— Как она?

— Ушла в мастерскую. Вечером вернётся.

Мама помолчала.

— Ты её не трогай, — сказала она. — Пусть сама.

— Я не трогаю.

— Вот и хорошо.

Она положила трубку.

Вечером Аня вернулась позже, чем я ждал.

— Извини, — сказала она с порога. — Задержалась.

— Ничего.

Она прошла на кухню и села. Вид у неё был уставший. На рукаве — белая полоса, как от глины.

— Как прошло? — спросил я.

— Разобрали половину. Завтра доделаем.

— А потом?

— Потом поезд.

Она посмотрела на чайник.

— Можно я сама?

— Конечно.

Она включила чайник и достала чашку. Ту самую, белую с трещиной.

— Ты знаешь, что она протекает, — сказал я.

— Знаю.

Она налила воду и поставила чашку на стол. Через минуту под ней расплылось пятно.

— Вот, — сказала она. — Видишь?

— Вижу.

— Ты всегда говорил «выброси».

— Я помню.

Она посмотрела на меня.

— А сам не выбросил.

Я не ответил.

Она взяла чашку и вылила воду.

— Я завтра уеду, — сказала она. — В пять.

— Я отвезу.

— Не надо.

— Я отвезу, — сказал я. — Не потому, что надо. Просто отвезу.

Она долго смотрела на меня.

— Хорошо.

Ночью я снова не спал.

Я лежал и думал, что завтра она уедет. Что это не конец и не начало. Что ничего не решено.

В три часа я встал и вышел на кухню.

Она сидела за столом. В темноте, без света. Перед ней стояла чашка с трещиной.

— Не спится? — спросил я.

— Нет.

Я сел напротив.

— Аня.

— Не надо.

— Я хотел сказать…

— Я знаю, что ты хотел сказать. — Она не повысила голос. — Ты хочешь сказать, что всё понял. Что ты был неправ. Что теперь будешь иначе.

Я молчал.

— Я не могу это слушать, — сказала она. — Потому что я тебе верю. Каждый раз верю. И каждый раз возвращаюсь к тому же.

— Я не прошу возвращаться.

Она посмотрела на меня.

— Тогда что?

Я не знал, что ответить.

— Я сделал полку, — сказал я наконец. — Криво. Я знаю.

Она чуть улыбнулась.

— Я видела.

— И всё.

— И всё, — сказала она.

Мы сидели в темноте.

— Мне не хватает не тебя, — сказала она вдруг. — Я не так хотела сказать.