Закрыть гештальт

Среди них был и Гриша Прозоров — наш староста.

Непререкаемый авторитет в классе. Да что там в классе — Прозорова знали во всей школе. Ответственный и серьёзный, умный, спортивный — он мне нравился. Нет, до определённого времени я не была в него влюблена, просто хорошо относилась, с радостью разговаривала, если представлялась такая возможность, и искренне считала его самым толковым мальчиком среди моих знакомых.

Именно ему я звонила, если мне нужно было узнать домашнее задание, и вовсе не потому что он был старостой — просто точно знала: Гришка единственный ни о чём не забудет и не подставит меня. Кира тоже никогда не подставляла, но она порой неспециально забывала о каких-либо домашних заданиях. И сама не делала, и мне не говорила. Это случалось редко, но всё же случалось, поэтому я предпочитала звонить Прозорову.

Кроме того, при нём меня никогда не дразнили — знали, что Гриша не одобряет любые конфликты, — и это тоже добавляло ему привлекательности в моих глазах. И уважения, разумеется.

В начале весны перед окончанием одиннадцатого класса Прозоров вдруг позвал меня на прогулку. Выглядел он при этом столь серьёзно и взволнованно, что я решила — что-то случилось. И едва не упала во время этой самой прогулки, когда Гриша сказал, что я ему нравлюсь.

— Шутишь? — улыбнулась я тогда и похлопала себя по бокам. — Я — нравлюсь?

— Не шучу, — ответил он невозмутимо. — Разве такими вещами шутят?

И я ему поверила. Потому что Гриша. Потому что он до этого ни разу мне не врал. Потому что я искренне его уважала. Я не верила, что он способен на плохой поступок. Наташа, кто угодно из одноклассников — да, но не Прозоров.

Несколько месяцев мы часто гуляли вместе, разговаривали обо всём на свете. Он за мной по-настоящему ухаживал, дарил цветы и нежно целовал, из-за чего у меня счастливо замирало сердце. И если поначалу я не была влюблена, то к концу одиннадцатого класса никого и ничего не видела, кроме Гриши.

Тот разговор я подслушала случайно. В кабинете нашей классной руководительницы шкафы специально были поставлены так, чтобы за ними находилось небольшое пространство, которое Антонина Николаевна использовала, чтобы складывать туда всё подряд — она была преподавателем ИЗО и черчения, помогала рисовать декорации к праздникам, поэтому «чулан», как она его называла, ей был очень нужен. И я втайне засела там после уроков, не предупредив Гришу — делала ему подарок к выпуску. В то время у моих братьев в попе вовсю играл подростковый возраст, и я боялась, что они всё испортят. Я хотела связать Грише свитер. Прозоров говорил мне, что любит связанные вручную вещи, вот я и пыхтела за шкафом с разрешения Антонины Николаевны.

Гриша и Наташа Синеокова, увы, об этом не знали.

— Последний звонок через неделю, — услышала я насмешливый и звонкий голос Наташи. — А ты всё ещё не закончил спор! Может, сдашься?

— Нет, — раздался ответный голос Гриши, и я от неожиданности едва не выронила своё вязание. — Я выиграю.

— Пф-ф-ф! — засмеялась Синеокова. — Я же говорила, что даже ты не сможешь затащить Обжорову в постель. А ты не верил! Она же толстое бревно! Желание мне проспорил! Я уже начинаю думать, что пожелать! Аха-ха-ха!

Наташа противно рассмеялась, а я внезапно почувствовала себя так, словно меня взяли за шкирку, как новорождённого котёнка, и бросили в ледяную воду. Чтобы замёрзла, а заодно и захлебнулась.

Я глупо хлопала ртом, как рыба, и таращила глаза.

Это ведь не может быть правдой, да?..

Ведь не может быть…

— Рано празднуешь победу. У меня есть ещё неделя, — невозмутимо ответил Гриша. — Если не получится, тогда и поговорим. А пока не мешай.

— Кстати, ребята в основном ставят на то, что у тебя ничего не выйдет! — вновь гнусно захихикала Наташа. — В твои возможности, мне кажется, верит по-настоящему только Макс и ещё пара мальчишек. Интересно, поверила бы Кира, если бы узнала о нашем споре? Думаю, нет! Сдавайся, Гриш! Не соблазнишь ты эту корову.

Больше Прозоров ничего не ответил, просто вышел из класса, и Наташа вслед за ним.

А я осталась. Разочарованная, растоптанная, униженная.

Я так ему верила. Вот дура! Лгал в глаза, обнимал, целовал, ухаживал — и всё это время думал только о том, чтобы выиграть какой-то дурацкий спор. Но зачем, зачем он вообще поспорил с Синеоковой?!

Я так этого и не узнала. В тот же вечер выбросила почти довязанный свитер в мусорный контейнер и решила, что не стану разговаривать с Прозоровым о подслушанном разговоре. Принялась изо всех сил избегать Гришу, даже на последний звонок не ходила. На выпускной — тем более не пошла, нечего мне было там делать. И на все экзамены являлась впритык по времени, чтобы он не успел меня ни о чём расспросить.

Прозоров звонил, пытался меня караулить, но когда прошёл последний звонок, резко снизил активность. Срок-то вышел. Уж не знаю, что он проспорил Синеоковой, да и знать не хочу.

Гриша, ставший после смерти матери первым человеком, которого я полюбила, напрочь убил во мне малейшую веру в людей. С тех пор, как я ни пыталась — не могла поверить окружающим, мне постоянно казалось, что вокруг меня все лгут и изворачиваются. Я с подозрением относилась даже к детям и женщинам, а уж мужчины… Единственное, что я им позволяла — секс, но больше ничего.

И если бы не депрессия, я бы и не подумала что-то менять в своём поведении. Так было во многом удобнее и проще жить, но сопутствующая моему состоянию жуткая болотная тоска меня достала. Не уверена, сможет ли разговор с Прозоровым что-то изменить для меня, но Елена Вадимовна права — надо попробовать.

6

Григорий

Иногда так бывает: один плохой поступок портит тебе всю жизнь.

Так было у Григория Прозорова, который всегда старался поступать по совести. Всегда. Кроме одного случая. И этот случай в итоге отравил всю его дальнейшую судьбу, как крошечная ложка дёгтя портит огромную бочку мёда.

Чёрт его тогда дёрнул пообещать… Затмение нашло, не иначе. А потом было уже поздно идти на попятный, а признаваться Инне — страшно.

Они в тот день тусили на квартире у Синеоковой. Был почти весь класс — просто дружеские посиделки, без алкоголя даже. Киры Татарской не было, она тогда болела. И в итоге в дальнейшем она оказалась единственным человеком, который был не в курсе спора до самого последнего дня, когда Синеокова при всех потребовала у Гриши свой выигрыш.

Кто-то предложил поиграть в фанты. За давностью лет Прозоров уж и не помнил, кто именно. И до определённого момента всё было несерьёзно — какая-то фигня, кукареканье да щелбаны. Но потом он проспорил Наташе фант, и она вдруг спросила:

— Слушай, Гриш, как думаешь, ты любую девушку можешь соблазнить?

Он решил, что Наташа имеет в виду себя, поэтому спокойно сказал:

— Да, конечно, любую. Кого-то быстро, кого-то медленно, но любую.

Уж Наташу-то точно не пришлось бы долго уламывать!

— А Обжорову смог бы?

Присутствующие хором глумливо заржали, а Прозоров поморщился. Он не любил, когда Инну так называли. Да, она была очень толстой, но как человек ему нравилась — милая, незлобивая и незлопамятная, улыбчивая. И кстати, если уж выбирать между Наташей и Инной, он бы предпочёл Инну.

Эта мысль была неожиданной, но Гриша не обратил на неё внимания. Просто пожал плечами и ответил:

— Смог бы, конечно.

— Тогда попробуй! — тут же предложила Наташа. — Потому что я думаю: ничего у тебя не выйдет.

— У Гришки — не выйдет? — удивился кто-то из присутствующих при этой позорной сцене. — Да ты что, Наташ!

— Не выйдет, точно тебе говорю! Она же бревно. Не расшевелит он её, зуб даю!

— Да прекрати!

— Фигня!

— Не сможет!

— Смогу, — возразил Гриша, сам не понимая, зачем ввязывается в этот спор. Наташа продолжала подначивать, мнение ребят разделилось, и Синеокова, когда вокруг уже стоял гвалт до потолка, предложила забиться. Соблазнит он Инну — Наташа выполнит любое его желание, не соблазнит — он её.

И чёрт его дёрнул, да… Как же он жалел потом! Каждую секунду жалел. И вовсе не потому что Инна ему не нравилась, совсем наоборот — она оказалась ещё лучше, чем он думал. В результате Гришу ужасно мучила совесть.

— Так признайся ей, — уговаривал его Макс, но Прозоров не мог. Трусил.

До последнего не знал, что делать. Он чувствовал, что способен выиграть спор — Инна в его руках всегда была податливой, как глина, и он останавливался сам, не желая использовать девушку. Было мерзко от себя, и возникало ощущение, что их где-то рядом снимает скрытая камера.

Получался замкнутый круг. С одной стороны, Гриша не мог признаться Инне. А с другой — выиграть спор он тоже не мог. И объяснять сей факт Наташе не собирался, делая вид, что у него всё под контролем.

В итоге Инна, по-видимому, как-то узнала обо всём сама. За неделю до последнего звонка она вдруг начала избегать Гришу, он совершенно не мог до неё достучаться. Даже пытался задействовать её отца, но тот только отмахнулся — дела старшей дочери волновали его чуть меньше, чем никак.

И несмотря на то, что Прозоров проиграл спор, он чувствовал небольшое облегчение, что всё разрешалось именно так. Наташа потребовала в уплату одно романтичное свидание — Гриша ей его подарил, стараясь не обращать внимания на неприязнь, которую после их спора вызывала у него одноклассница. Впрочем, эту неприязнь он и сам у себя вызывал, понимая, что его вина намного больше, чем вина Синеоковой.

Инна настолько отчаянно избегала Гришу, что он после выпускного решил больше не пытаться с ней пересечься. Вот только стыд и боль не отпускали, став его вечными спутниками на долгие годы. Понимая, что станет легче, когда он по-настоящему извинится перед хорошей девушкой, которую столь жестоко обидел, Прозоров, поступив в институт, осенью вновь попытался встретиться с Инной, но отец Жаровой послал его на кудыкину гору.

— Переехала она от нас, переехала, — заявил мужчина, буквально захлопывая дверь перед носом Гриши. — И слава богу, и без неё места в квартире мало.

— Куда переехала-то? — проорал Прозоров, пытаясь не дать отцу Инны закрыть дверь, но не вышло. И ответ парень так и не получил. Впрочем, он подозревал, что родитель девушки мог сам не знать, куда она переехала — какая ему разница, жива и ладно.

Встречи одноклассников Гриша каждый год организовывал только ради Инны. Ждал её безумно. Ждал и боялся. Что не придёт. Или что он не сможет нормально извиниться, как тогда, двенадцать лет назад — проглотит язык, да и всё.

И не зря боялся, в общем-то…

7

Григорий

Никогда, ни разу в жизни, Прозоров не думал о том, как сейчас может выглядеть Инна. В его мыслях она оставалась той же девчонкой — толстенькой, с круглым, как блин, лицом, пухлыми щеками, мощными бёдрами и рыхлым животом. Она очень стеснялась всего этого, а Гриша всё время говорил ей, что она для него красивая — и даже почти не врал. Конечно, он считал, что Инне лучше было бы похудеть, так она станет ещё красивее, да и для здоровья полезно, но не видел в ней уродину. Она была для него симпатичной несмотря ни на что — может, просто потому что он всё-таки смотрел на Инну больше сердцем, а не глазами.

Вспоминая, как они тогда целовались, Гриша всегда испытывал возбуждение пополам с жуткой тоской — потому что больше в его жизни не случалось подобных искренних и чистых отношений.

Чувство вины отравило не только его совесть, но и его способность любить. Каждый раз, когда у Гриши начинались отношения, если всё было хорошо, где-то внутри начинал звучать противный шёпот: «Ты не заслуживаешь ничего хорошего». И Прозоров мысленно соглашался с голосом своего подсознания.

Наверное, поэтому он нисколько не удивился, когда первая жена, обвинив его в холодности, ушла к другому мужчине. Она сама тоже не испытывала к Грише особенной любви, для неё их брак был больше сделкой — Элина была дочерью партнёра Прозорова-старшего. Но даже женщина, вышедшая замуж по расчёту, не выдержала ледяного отношения к себе. Ей хотелось хоть малейшей теплоты, но у Гриши не получалось его дать. Даже несмотря на то, что он неплохо относился к Элине, она ему нравилась. Но так обычно нравятся не люди, а просто милые вещи, с которыми не слишком жаль расставаться.

Со второй супругой получилось гораздо хуже. Гриша очень старался не быть холодным, выходило с трудом, но всё-таки понемногу он учился быть тёплым и сердечным — таким, каким когда-то был при Инне. И после того, как родилась его дочь, даже подумал, что вылечился от своего отчаяния и апатии. Маленькая Валя существенно смягчила сердце Гриши. Он стал реже мучиться виной и вспоминать прошлое, мысли об Инне почти оставили его. Алла, вторая жена, не вызывала сильных эмоций, но Грише казалось, что он тем не менее её любит. По крайней мере он был настроен прожить с ней всю жизнь и бросать или изменять не собирался.

Прошлый год должен был стать первым, когда Прозоров решил не проводить встречу одноклассников. Он думал, что закрыл гештальт и наконец отпустил вину перед Инной за свой подлый поступок. Однако…

В тот день Алла вместе с Валей поехала на такси в поликлинику к какому-то врачу. Автомобиль попал в аварию. На малышке не было ни царапины — как будто чья-то добрая рука отвела её от удара, — а вот Алла…

После похорон жены на Гришу вновь набросилось чувство вины. Он абсолютно всерьёз подумал, что супруга погибла из-за него. Из-за его незакрытого гештальта, из-за стыда перед Инной, отравлявшего его судьбу, его мысли и чувства.

Встреча выпускников всё же состоялась. Увы, на ней вновь не оказалась Инны, как и все прошлые годы, но Гриша решил не терять надежды.

А в этом году Инна пришла.

Красивая. Изменившаяся почти до неузнаваемости, до бешеного стука сердца в груди.

Холодная и неприступная. Сексуальная. В красном платье с соблазнительным разрезом сбоку, чёрной кожаной куртке, с распущенными тёмными волосами почти до попы. Эта самая попа вообще вызывала настоящий взрыв эмоций — потому что была просто потрясающей, на редкость выдающейся и фактурной. Когда Прозоров глядел на неё, у него все мысли растворялись в голове, как сахар в воде.

И глаза. Тёмно-карие, с пушистыми ресницами — по глазам он её и узнал. Только в прошлом они были тёплыми и смотрели на Гришу с трепетом и лаской, теперь же оттуда словно колкие льдинки выглядывали. Холодные и безжалостные льдинки.

Только сейчас, глядя на Инну, Гриша впервые в жизни признался себе в том, что должно было стать очевидным давно, но во что он упорно не верил много-много лет.

Он любил её уже тогда, двенадцать лет назад.

И продолжал любить сейчас.

8

Инна

Так уж получилось, что мы с Прозоровым стояли на этом празднике жизни отдельно от остальных. Народ тусил минимум метрах в десяти от нас — пил, ел, смеялся, кто-то даже принялся танцевать в центре веранды. Одноклассники перемешивались между собой, перебегая по одному или группами, а мы стояли возле столика, рядом с увитым каким-то виноградноподобным растением забором, и молчали.

Точнее, молчали мы первые несколько минут. Я собиралась с мыслями, и Гриша, подозреваю, тоже.

Потом он спросил, поставив на стол свой бокал из-под допитого апельсинового сока:

— А после школы ты на кого училась?

Я чуть слышно хмыкнула. Ну да, это сейчас важнее всего.

— На дизайнера ювелирных изделий.

Прозоров оживился.

— То есть, осуществила мечту?

Да, я рассказывала ему о том, кем хочу стать. Но не особенно верила, что у меня получится, даже несмотря на хорошие оценки.

Однако получилось. Я смогла поступить на бюджетное место и четыре года изучала основы профессии, потом сразу начала работать по специальности. Сначала трудилась в большой фирме, но мне там не слишком нравилось — никаких просторов для воображения, дизайн должен был быть максимально унифицированным, массовым, простым для изготовления. Были лимитированные украшения, но для их разработки привлекали других дизайнеров, опытнее, чем я. В итоге ушла в небольшую организацию, и не пожалела. Фирма, в которой я работала сейчас, создавала украшения не из драгоценных металлов — кольца, серьги, браслеты и так далее, — и за несколько лет я стала ведущим дизайнером. В прошлом году директор принял решение начинать осваивать серебро и назначил меня ответственной за новую линейку ювелирных колец.

Конечно, я не собиралась разглашать Прозорову подробности, но вкратце поведала о своей судьбе. Он тут же спросил, где я жила во время учёбы, и я призналась, что с восемнадцати лет — практически с момента выпуска из школы, — снимала комнату. Потом, когда закончила институт, смогла переехать на съёмную квартиру. И три года назад всё-таки купила собственное жильё.

Никто из моих родственников об этом не знал. Впрочем, я давно почти перестала с ними общаться, не испытывая ни малейшей привязанности ни к отцу, ни к мачехе, ни к их детям. В глубине души мне было немного жаль, что не сложилось с братьями и сёстрами, но они всегда зеркалили отношение ко мне родителей. Я у них была кем-то вроде прислуги. За меня даже никогда не заступались в случае каких-то конфликтов — я априори была не права, потому что старшая, и точка.

В итоге я звонила отцу три раза в год. На его день рождения, Новый год и 23 февраля. Быстро поздравляла, слушала равнодушное «спасибо» и клала трубку, не понимая, зачем всё ещё продолжаю это делать — отец-то сам не звонил мне никогда, ни на один из праздников.

После того как я поведала Грише о своей профессии, он сам, не дожидаясь моих вопросов, принялся рассказывать про себя. Как поступил на факультет менеджмента, параллельно занимаясь бизнесом вместе с отцом, как постепенно въезжал в дела, как самостоятельно открывал свой первый ресторан, потом второй, третий… Сколько проблем их заведения отхватили во времена ковида, какие были убытки, однако закрылись далеко не все рестораны и кафе — малая часть. Просто пришлось переориентировать точки, многие перешли на доставку, другие стали готовить для ретейлеров, третьи — заниматься бизнес-ланчами. Но всё это требовало серьёзной реорганизации процессов, разумеется.

Слушала я с интересом. Прозоров всегда умел красиво и складно говорить — этого не отнять. Я даже едва не забыла, зачем сюда вообще пришла… Пока за соседние столики не принялись рассаживаться остальные наши одноклассники, почему-то косясь на сцену перед входом в ресторан. Я тоже покосилась туда и обнаружила, что на помостки заходит какой-то коллектив с электрогитарами.

— Сейчас будет живая музыка, — негромко заметил Гриша, незаметно оказываясь ближе ко мне, и осторожно коснулся локтя. — Концерт сорок минут. Может, всё-таки сядем? Талантливые ребята, я специально их позвал…

Концерт, значит. Давненько я не была на концертах.

— Ладно, давай сядем, — согласилась я, и мы опустились за ближайший столик.

Сразу после этого я поймала на себе злобный взгляд Наташи Синеоковой — в нём горела жажда убийства, — и подумала, что после выступления всё же стоит убраться отсюда куда-нибудь подальше.

Когда видишь подобные выражения лиц, поневоле начинаешь верить в порчу или сглаз.

9

Инна

Концерт и правда был отличный — Прозоров не сплоховал, заказал что надо. Ребята виртуозно играли на гитарах, а солист классно пел классические роковые композиции вроде «Беспечного ангела» и «Что такое осень?». Не знаю уж, всем ли по душе подобная музыка, но нам с Гришей она всегда нравилась. Я делилась с ним своими предпочтениями тогда, в одиннадцатом классе… да и он своими делился. Если, конечно, Прозоров говорил правду, отвечая на вопрос про музыку. Теперь я не была уверена в том, что он отвечал мне правдиво хотя бы на один вопрос. Если уж решил ломать комедию, то почему бы и по всем пунктам не пройтись?

Главное: запоминать, что врёшь, чтобы не попасться. Для меня это всегда была слишком сложная схема. Зачем обманывать, если можно просто промолчать?

После концерта я вдруг осознала, что пора бы наведаться в туалет, и встала из-за столика. Прозоров бросил на меня вопросительный взгляд, поднимаясь следом, но я остановила его, покачав головой. Он умудрился понять меня без лишних объяснений и молча кивнул, опускаясь обратно на стул.

Я начала медленно продвигаться ко входу в здание ресторана. Зашла, поинтересовалась у администратора, дежурившего за стойкой рядом с дверью, где у них туалет, нашла нужное помещение, сделала все дела, вышла… и тут же наткнулась на Наташу Синеокову, которая, судя по всему, поджидала меня под дверью.

Бывшая одноклассница, издав какой-то противный звук, похожий на хрюканье, опрокинула мне на грудь жидкость из своего бокала. Сам бокал она уронила на пол, но он на удивление не разбился, а только покатился по полу со звоном.

— Ой, прости, Инна! — Наташа злорадно округлила свои давно заплывшие не только жиром, но и завистью глазки. — Я тебя не заметила! Дать тебе салфетку?

Я покосилась на своё платье. То, чем Синеокова меня облила, судя по всему, было черничным морсом, если судить по цвету пятна. Хорошо выбрала оружие, ничего не скажешь. Любопытно, отстирается ли?

Вот только Наташа не учла одну крошечную деталь. Если такие, как я, жертвы многолетнего буллинга, выживают, их мало чем можно пронять. Тем более, у меня давно была прививка от чужой подлости. Прозоров поставил. Самолично.

— Не надо, так высохнет, — усмехнулась я и, обойдя зловредную дуру, пошла обратно на веранду.

Люди не меняются. Не в лучшую сторону, по крайней мере. В худшую — да. Что и произошло со мной. Но Наташа измениться не могла, вот и осталась такой же бешеной идиоткой, какой была в школе.

Впрочем, сейчас я могла её понять. Она вон как растолстела, да и муж у неё, судя по тому, что рассказывала Кира, периодически гулял по другим бабам и выпивал. А тут явилась я — вся из себя такая красивая и независимая, ещё и сразу привлекла внимание Гриши, по которому Синеокова все старшие классы сохла. Тогда я этого не понимала, кстати — осознала лишь спустя несколько лет, анализируя поведение Наташи в школе.

Но за что она взъелась на меня во время учёбы? Я не была для неё конкуренткой. Училась лучше, да, но я никогда не кичилась своими оценками, всем давала списывать без лишних слов. Ей в том числе. Я ничем не заслужила травлю с её стороны.

Тайну мне раскрыла Елена Вадимовна, объяснив, что я сужу о Наташе по себе. Я ничего не делаю просто так, из врождённой вредности, потому что она у меня отсутствует. А некоторым людям нравится унижать других, мучить, оскорблять. Наташа выбрала меня объектом своего самоутверждения, и ведь не прогадала — самоутвердилась по полной.

— Кто? — раздражённо сощурился Прозоров, когда я вернулась к нему за столик, и красноречиво уставился на пятно у меня на груди.

— Это имеет значение? — Я вопросительно подняла брови. — Что ты этому человеку сделаешь? Пальцем погрозишь?

— Как минимум выставлю из своегоресторана, — с нажимом ответил Гриша, и я позволила себе скептически хмыкнуть.

— Ты? Не смеши меня. Ты по моему унижению впереди планеты всей и вдруг будешь выгонять того, кто всего лишь пролил морс на моё платье? Это анекдотично.

Прозоров внезапно побледнел почти до синевы, и в глазах яркой вспышкой мелькнуло что-то непонятное. Что-то, из-за чего мне вдруг вновь стало больно.

— Пойдем. Я тебя подвезу, — сказал Гриша, поднимаясь, и шагнул ко мне, протягивая руку, чтобы помочь встать. — Всё равно концерт уже прошёл, больше ничего интересного не предвидится.

Я ещё не дожила до самого интересного, но тут сама виновата.

У меня просто не поворачивался язык спросить у Прозорова, за что он со мной поступил подобным образом. Я, как могла, оттягивала этот момент.

— Я могу и остаться, — пожала плечами, но Гриша сам взял меня за руку и практически заставил подняться.

— Нет, пойдём. — И добавил, немного помолчав: — Нам нужно поговорить, и лучше это делать не здесь.

Я мысленно с ним согласилась.

10

Григорий

Как ни обидно слышать от Инны нечто подобное, она была права.

Гриша на самом деле был «впереди планеты всей» по унижению Жаровой. Остальные дразнили, насмехались, придумывали прозвища, открыто оскорбляли, но никто по крайней мере не притворялся, не втирался в доверие, чтобы просто выиграть спор.

Впрочем, Прозоров не притворялся. Он всего лишь был собой и относился к Инне так, как всегда к ней относился. Даже целуя её, он не пересиливал себя, не вызывал эмоции искусственно. Может, поэтому она так легко ему поверила…

«Интересно, что бы было с нами, если бы не тот спор?» — невольно думал Гриша, шагая рядом с Инной к выходу. Он чувствовал и замечал множество взглядов, направленных на них, особенно на Инну, но ответил лишь на один, кивнув Кире Татарской.