Сквозь время

Немало страниц в жизни Елены до сих пор оставались загадкой для меня. Одной из волнительных тайн можно было назвать чудесно сотворенный эликсир, исцеливший бабушку от смертельного недуга. Как дедушка изобрел формулу его состава, никто до сих пор не знает!

Патент на поистине волшебный эликсир унаследовал мой отец; лекарство приносило нашей семье весьма существенный доход и, невзирая на простоту состава, производило неоспоримый исцеляющий эффект, который тщательным образом анализировали ученые из корпорации «Футура». Но, как они ни бились над усовершенствованием лечебного влияния столь простых ингредиентов, видоизменяя состав формулы, добавляя более сложные элементы, неизменно возвращались к первоисточнику, убеждаясь, что любое вмешательство убивает лечебные свойства лекарства.

Незаметно я доехала до дома. Родители сидели за столом и о чем-то тихо шептались. Когда входная дверь хлопнула, мама, оглянувшись на меня, сказала: «Кира, милая, ужин стынет, быстрее переодевайся и к столу».

– Я не голодна, я перекусила по дороге, – солгала я и поднялась в свою комнату. Мне хотелось поскорее приступить к познанию неизведанного мира Елены и дедушки, которого мне не довелось никогда узнать. Прежде чем открыть бабушкины воспоминания, я долго сидела в темноте и размышляла над тем, что знала о них обоих, об их любви, жизни, какую часть моего сердца они оба занимали? Еще я думала о своих родителях, сестре, Денисе и о себе самой. Я вспомнила слова Елены, сказанные перед моим уходом. Она права: самое ценное, что остается у человека в конце жизни – его воспоминания. Если ему есть что вспомнить, о чем погрустить, чему порадоваться, значит, его жизнь не прошла мимо него самого.

Медленно я открыла дневник, и снова пронзительный взгляд незнакомца загипнотизировал меня. Я, как зачарованная, вглядывалась в его черты, стараясь угадать в них хоть призрачный намек на отца или дедушку, но тщетно. Ни одна их фотография не имела сходства с этим портретом, разве что… глаза. Выразительность его взгляда слишком походила на глаза дедушки, но больше ничего общего.

«Кто же ты, таинственный незнакомец?» – спросила я портрет. – «Я обязательно узнаю, даю тебе слово!» – Он по-прежнему невозмутимо взирал на меня своим глубоким, загадочным взором, молчаливо принимая мое обещание. Я перевернула страницу и прочла дату.

«Восьмое августа». – Это же день рождения Елены! Удивительно читать о том, что произошло пятьдесят шесть лет назад, так, словно то было вчера. Я продолжила чтение. – «Наконец-то наступил этот день. Никогда не ждала его так, как сейчас. Утром, как обычно, я отправилась на занятия с Таисией Кирилловной. Она внимательно прослушала мой новый этюд и изменила две ноты, понизив их высоту на полутон. Если бы она знала, что это за этюд!

Это произведение о моей любви, о том трепетном чувстве, что можно испытать лишь однажды. Оно еще слишком хрупкое, чтобы кричать о нем во всеуслышание. Сначала я подумала, что готова объявить всем, что люблю, но любима ли?

Нет, я была уверена во взаимности, иначе зачем все эти знаки внимания? Но змеи сомнения пустили свой яд, и я решила, что сыграю ему одному. Жаль, что уже приглашено столько людей! Сейчас все они мне безразличны, хотя они – мои самые лучшие друзья. Еще пару недель назад я бы радовалась встрече с ними, все – такие разные но вместе с тем у нас столько общего.

Некоторые, в особенности, весьма интригующие личности, за которыми так любопытно наблюдать со стороны: например, Лиза и Соня. Они, словно близнецы, всегда вместе, хотя абсолютно разные. Зря говорят, что женской дружбы не бывает! Те, кто утверждали подобное, просто не встречали этих редких подружек.

Лиза жеманно и плавно двигается, никогда никуда не торопится, но всегда везде успевает. Соня, напротив, постоянно суетится, бежит, все роняя на ходу, и всегда оказывается последней. Но вместе они создали тот неповторимый тандем, когда одна гармонично дополняет другую. Постепенно Лизе удалось приучить Соню к плавности походки и чувству времени, а та, в свою очередь, помогла подруге оценить, как порой быстрое принятие важного решения может повлиять на последующие события жизни.

А Сицилия! При упоминании ее имени сразу представляешь знойный, утопающий в солнечных лучах остров. Сицилия под стать своему имени: смуглая, теплая, как жаркое солнце Италии, с копной кудрявых каштановых волос и задорными веснушками на лице. Она неизменно становится душой любой компании, с ее веселыми шутками и заливистым смехом, заражая всех своим искристым весельем.

Катя! Мы с ней точно близнецы, настолько общими оказываются наши интересы и фантазии. Мы делимся самым порой сокровенным, тихо смеемся над воздушными замками своих грез или утешаем друг друга в момент горестного разочарования. Я настолько доверяю своей подруге, что ей одной могу раскрыть свои мысли, не страшась быть осужденной или непонятой. Как часто мы с ней мечтали о любви, искренней, сильной, всепоглощающей! Любовь не просто окрыляет, она дает силы творить, мечтать, парить, – как-то сказала мне она. Катя все поняла без слов, только взглянув на меня.

Я изумляюсь ее мудрости, ведь мы одногодки, но она для меня – кладезь знаний, всегда помогает советом. Однако в этот вечер для меня существовал только мой Алексей. Ему предстояло познакомиться с моими родителями, и я очень переживала, как они его встретят. Моя тревога электрическим разрядом пронзила его, и он долго и тщательно подбирал сначала рубашку к событию, потом галстук к рубашке, затем звонил мне и подробно описывал фасон и цвет наряда. Я нервно хихикала в трубку, сравнивая его с девчонкой, отчего он терял терпение и со вздохом говорил, что ему даже некому помочь с выбором.

Когда он появился на пороге нашего дома, я заметила, что букет, который он слишком сильно сжимал в руке, еле заметно подрагивал. Но мы оба зря так волновались. Маме он понравился сразу, она так и объявила мне на кухне. Папа молчал, он разделял мнение мамы во всем, что касалось меня и моего будущего.»

«Да, времена меняются, а родители остаются прежними», – подумала я с нежностью. Так странно читать и находить схожие черты в том, что происходило столько лет назад. Еще я задумалась над словами Елены о дружбе и почти сестринской привязанности к своей лучшей подруге Катерине. Я видела ее на всех студенческих фотографиях рядом с бабушкой. Точеная фигура, тонкие, аристократические черты лица; в контрасте с черными, как смоль, волосами, ее кожа отливала фарфоровой белизной. Она так и осталась навечно молодой и прекрасной, словно хрупкая статуэтка, безжалостно разбитая неосторожным касанием шаловливого ребенка; Атропос беспощадно перерезала нить ее жизни, предрешив ее участь. Когда бабушка упоминала о ней, я слышала в ее голосе такую мучительную тоску, что не решалась расспрашивать подробности гибели Катерины. Такие верные друзья, как чистейший алмаз, редко встречаются и оттого бесценны.

Их дружба – дар, который согревал в лютую стужу и давал огонек надежды, когда свеча веры уже истлела. Чем больше я размышляла об этом, тем очевиднее для меня становился эгоизм моего желания обладать такой дружбой, ничего не давая взамен. А ведь сей дар должен стать обоюдным, но коли человек не нашел в себе сил делиться им с другим, то не разглядеть ему чистейшего алмаза, ибо растворится он среди людей, как кристалл в воде. Столь очевидный факт заставил меня поморщиться, будто мне дали горькую микстуру; я не могла быть настолько эгоистичной, чтобы мой порок скрывал от меня подобный алмаз.

«Просто в моем окружении нет таких людей, которым можно было раскрыть душу, не страшась удара в спину. Но, как только я встречу человека, способного к преданной дружбе, я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы ответить на его дружбу такой же преданностью и искренностью!» Уверившись в своих чистых помыслах, я с иступленным рвением продолжила чтение дневника, с каждой страницей, как это ни покажется странным, открывая себе себя саму. Однако, понимала ли я это…

«Когда мы остались, наконец, наедине, я, вся такая загадочная, объявила моему дорогому Алексею о своем сюрпризе! Я страшилась только одного, что он не ответит взаимностью на мое признание, а просто промолчит. Признаваться первой – мужчине! Это смело, и вместе с тем безрассудно!

От этой мысли я задрожала. Когда я взяла смычок, то осознала, что от этой нервной дрожи совсем не смогу играть!

Алексей не сводил с меня глаз, мурашки побежали по спине, и волна всепоглощающей нежности захлестнула меня с головой. Ноги стали ватными, боже! Собрав остатки воли в кулак, я взмахнула смычком, и струны ожили. Мне так хотелось, чтобы он услышал музыку моего сердца, чтобы понял, ведь сказать словами у меня не выйдет. Я всегда чувствовала и воспринимала мир через вибрацию звуков, гармонию легких, почти неуловимых колебаний, плавно перетекавших в очертания человека или дыхание природы, прекраснее которых я не встречала.

Легкий ветерок, ласкающий крону деревьев, приносил тихий, упоительный звук умиротворения; однако стоило ветру набрать силу, как мощь звука нарастала, сокрушая тихую песнь листов, срывая и разметая их во все стороны. Отовсюду раздавался стон и плач гнущихся веток, треск вывороченных с корнями деревьев; но даже в этом урагане слышалась гармония, она вторила нарастающему вою бури, заставляя человеческое сердце замирать от благоговейного трепета.

Сверкала молния, и гулом проносился по небу гром; музыка стихии крепла, и вот я уже слышала целый оркестр, слившийся воедино в творческом порыве сотворения живой песни самой природы.

Порой мне хотелось обрести такую же чудесную способность творить, не повторяясь ни в одном звуке, выдерживая паузы и умело расставляя акценты. Я же только подслушивала неповторимые переливы мелодий и усердно записывала их в нотной тетради; мой талант заключался в том, чтобы воссоздать услышанные мотивы, идеально вымеренные тактами на бумаге. Но я хотела научиться у самой гармонии передавать свои чувства окружающему миру так же изящно, как и мой великий Учитель. И сейчас мой первый урок настал. Я перечеркнула полностью свой черновой этюд, грамотно, но совершенно бездушно исправленный Таисией Кирилловной.

Нет, я безмерно благодарна ей за ее ценные советы и наставления в игре, ведь ее стараниями я стала искусным скрипачом, но настоящая музыка должна рождаться внутри и быть уже изначально идеальной, подобно сотворению Вселенной. Поэтому я готовилась сыграть мелодию, рожденную в моей душе; я не внесла ни единого изменения в изначальный вариант. И скрипка запела…

Я словно улетела, растворилась, стала воздухом, внимая волнам мелодии; я потеряла из вида Алексея и слилась с инструментом, будто была единым целым со смычком и струнами. Я потеряла счет времени, живя лишь звуками. Когда наступила тишина, то она оглушила нас обоих. Я решилась, наконец, взглянуть на того, кому посвящала свой этюд и свое сердце. Что скажет он, как отнесется к такому признанию?

Я была уверена, что он поймет, но вместе с тем меня охватил страх, не знаю отчего. Он молчал, не в силах произнести ни слова. Только сейчас я заметила в саду всех своих гостей, а возле нашей любимой ели стояла мама, и беззвучные слезы текли по ее щекам. Я смутилась, ощущая, что краснею, как будто я стою нагая перед всеми. Так и есть, моя душа была обнажена. Не в силах выдержать устремленные на меня взгляды, я, закрыв пылающее лицо руками, убежала прочь».

Дочитав страницу, я долго сидела не шелохнувшись, настолько мое воображение захватили строки из дневника. Подумать только, как необыкновенно человек может видеть самые заурядные вещи, подмечая в скучной детали, на которую обычно не обратишь внимания, ее первородную красоту. Медленно я закрыла глаза и откинулась на подушку. Сон туманом окутал веки, мне снилось, как бабушка играет свой первый этюд Любви. Как мне хотелось бы научиться выражать чувства так же неподражаемо, как умеет только она одна!

Стук в дверь разбудил меня, я резко вскочила и непонимающе огляделась. Затем глянула на будильник. Девять, о нет, опоздала! Я уже было сорвалась в ванную, но, покосившись на календарь, заметила, что сегодня суббота. Отдышавшись, я буркнула хриплым заспанным голосом: «Войдите».

В приоткрытую дверь протиснулась мама, виновато улыбаясь: «Разбудила?»

– Вовсе нет.

– Кира, милая, мы с отцом собираемся к Ларисе, ты поедешь с нами?

– Нет, поезжайте без меня. Я останусь дома.

– Ты в порядке?

– Да мам, все хорошо. Передавайте племяшкам от меня привет. Я обещала сегодня навестить бабушку, поэтому не смогу поехать с вами. Но я приеду к Ларисе в другой раз.

– Как себя чувствует Елена?

– По ее словам, лучше, а по заключению Семена Марковича, ее оставят в больнице еще недели на две. – Я постаралась говорить как можно спокойнее.

– Мы навестим ее завтра, передай ей привет от нас, хорошо?

– Конечно, мам.

– До вечера, дорогая, если что, звони.

– Хорошо.

Мама вышла и бесшумно прикрыла дверь. За окном опять лил дождь, было темно и клонило в сон. Постепенно я снова погрузилась в дремоту.

Бабушка смогла бы найти в монотонной дроби дождя свое безупречное звучание благородной грусти, но я, увы, видела в каплях, стекавших по стеклу, лишь воду и ничего больше. Однако что-то шевельнулось в душе, невнятные мотивы, возможно, из ее концерта; трудно заставить дремлющий мозг думать. Сколько прошло с первого пробуждения, я смутно помнила, но сейчас на часах было одиннадцать. По-прежнему по стеклу барабанили мелкие капли. Я медленно встала и побрела на кухню. Где-то стоял кофе, его надлежало сварить, иначе сон не одолеть. Наконец я нашла и кофе, и турку, и поставила все на плиту. Пока бодрящий эликсир варился, распространяя волшебный аромат, я взяла дневник и присела за стол.

«Двенадцатое августа, – прочитала я и, с недоверием, перелистала предыдущие страницы. Но после дня рождения сразу стояло двенадцатое число. Интересно, почему бабушка пропустила целых три дня?

«Ничего примечательного в этом дне, пожалуй, нет, ведь Алексей уехал. Он позвонил и сказал, что поедет навестить свою бабушку. Мой милый друг, он долго умолял меня отправиться с ним, и я всей душой была за его предложение, но мне не удалось отпроситься у Таисии Кирилловны, словно у меня не каникулы, а рабский труд! Я начинаю тихо ненавидеть скрипку и своего черствого учителя! Как может человек искусства быть столь эгоистичным, не считаясь с мнением других людей? Ведь это моя жизнь и моя любовь!

Как ни странно, я все еще не призналась словами Алексею в своих чувствах. Сердце готово вырваться из груди, стоит только подумать о подобном признании! Я так жажду этого признания, но что сказать?! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!! Так просто, но так СЛОЖНО!

Но, собственно, признание уже имело место быть в тот вечер восьмого августа, в моем саду. И даже прилюдно, ведь я упустила из виду, что звуки скрипки не скроешь от слуха, ведь это не запись концерта, где можно убавить громкость.

Я так и не решилась поговорить с Алексеем о том выступлении, словно наложила на него табу, каждый раз переводя тему, как только она приближалась к запретной черте. Видя мое смущение, он тоже оставил попытки завести разговор о том вечере, внешне соглашаясь с моими правилами, но, в душе, как мне казалось, желая объясниться. Может, этот страх признаться вслух о моей любви и послужил главным предлогом отказа поехать с ним. Мне очень грустно. Сегодня я пребываю в меланхолии, мне хочется, чтобы Алексей проявил инициативу и настоял на откровенной беседе о наших чувствах друг к другу. Но, наверное, он также смущен, как и я.

С утра позвонила Таисия Кирилловна и перенесла наш урок на послеобеденное время. Она утверждает, что меня ждет приятный сюрприз, но мне, честно говоря, все равно.

Алеша пообещал звонить, я уже сожалею, что не поехала с ним. Он так живописно расписывал места, где живет его бабушка. Какие там холмы, покрытые сочной зеленью, река с ледяной и оттого прозрачной, как слеза, водой. А когда восходит солнце, его ласковые лучи согревают душу своим желтым теплом, и становится так светло на душе. Мне так захотелось там побывать и нарисовать с натуры волнующие душу музыкальные пейзажи. Может, красота настроит струны наших душ на звучание в унисон, и мы осмелимся поговорить. Но, видимо, не в этот раз…»

Я задумалась над этими строками, ведь они в точности передавали мое жгучее желание услышать от Дениса хоть малейший намек на чувство волнения от ожидания нашей встречи. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня так же, как и тогда, в наши первые свидания в парке, под сенью раскидистого дуба. Наше тайное место знали только мы вдвоем, ведь оно нас и сблизило, когда, не сговариваясь, мы постоянно натыкались друг на друга у изящной небольшой скамейки под дубом.

Как оказалось, и он, и я обожали этот тихий и уютный уголок парка, где можно было отрешиться от суеты и сосредоточиться на увлекательном чтении или в умиротворяющей тишине думать обо всем на свете.

Тогда мы с легкостью находили множество общих интересов, могли часами беседовать, делясь своими впечатлениями обо всем на свете. Для меня Денис был моей маленькой вселенной, я могла с открытым ртом слушать его часами, не дыша и не моргая. Он казался мне звездой, до которой хочется дотянуться, и я старалась изо всех сил: читала, изучала, постигала, писала диссертацию, поступила в аспирантуру. Все это, чтобы стоять рядом с ним на одной ступени и гордиться нашим союзом! Но сейчас то общее, что сплело нити наших судеб, исчезло, мы удалялись, не стараясь что-либо изменить.

«Может, узнать у Елены, где это место, и съездить туда с Денисом. А лучше даже поехать всем вместе, после выздоровления бабушки. Это поможет ей обрести силы после столь продолжительной болезни». – Пейзажи возникли в воображении сами собой, мне захотелось поехать туда и полюбоваться на холмы под утренними лучами восходящего солнца. Рассеянным взглядом я блуждала по стене, когда наткнулась на часы. Половина первого. – «Бабушка! Пора навестить ее, как и обещала». – Пока доеду, уже будет два часа. На бегу отхлебнув кофе, я схватила кофту, сумку вместе с ключами от машины.

Дождь стих, и почти выглянуло солнце, но сразу же стыдливо спряталось за новую тучу. Зонт я взяла машинально, хотя в современном мире мы перестали уповать на милость стихии, а загнали ее в суровые рамки человеческой воли. Природа, словно шаловливое дитя, категорически отказывалась действовать по установленным правилам. Она каждый раз доказывала, что логика бессильна перед законами мироздания. Дождь нагнал меня по дороге, настойчиво забарабанив тяжелыми каплями по машине. Дворники включились автоматически – это та единственная часть автомобиля, которой было дозволено работать без моего вмешательства.

Дорога до больницы прошла под барабанную дробь дождя. Заехав на стоянку, я замешкалась, и ближайшее ко входу место заняла юркая машина-робот. Закусив с досады нижнюю губу, я направилась в единственно свободный дальний угол открытой стоянки, не желая плутать в огромном парковочном гараже. Выйдя под пронизывающий ветер, я поняла, что открывать зонт бесполезно. Холодные, колючие капли безжалостно жалили лицо и руки, залетая даже под поднятый воротник. Не оставалось ни малейшего шанса дойти до входа, не промокнув насквозь. Поежившись от холода, я трусливо юркнула обратно в теплый и комфортный салон, надеясь, что операторы погоды вскоре смогут таки обуздать этот непокорный дождь. Пережидая непогоду, я достала из сумки дневник и развернула на странице с надписью тринадцатое августа, решив не терять времени зря.

«Сюрприз оказался неожиданным, – прочла я, – Таисия Кирилловна добилась разрешения у своего бывшего ученика, а нынче известного скрипача-виртуоза Льва Амбросова, включить меня, как подающее большие надежды юное дарование, в его мировое турне по Европе.

Он всегда снисходительно относился к юным талантам, особенно если это протеже Таисии Кирилловны, ибо она плохого не посоветует. Она пригласила его на мое прослушивание, где мы долго выслушивали его длинный монолог о важной миссии, возложенной на творческие личности, а в особенности гениев мира музыки (разумеется, речь шла о нем, единственном и неповторимом).

После многочасовой лекции о самом великом гении в мире музыки и не только, мне благосклонно дозволили исполнить свое произведение. Таисия Кирилловна настояла на моем любимом и трепетно оберегаемом этюде, посвященном Моему Единственному! Мое сопротивление было сломлено коварной фразой: «Мир нуждается в красоте и искренних чувствах. Если бы Моцарт, или Бетховен скрывали свои эмоции, смогли бы они вдохновить миллионы своей музыкой!»

Разумеется, мне до них также далеко, как далека земля от неба, но ее слова подкупали своей лестью. Я заметила хищный огонь в глазах Амбросова, когда он услышал мое звучание. Мне стало не по себе, и я открыла было рот, чтобы под любым предлогом отказаться, но согласие Таисии Кирилловны, данное от моего имени, лишило меня шанса возразить.

Выезжать надлежало через три дня, а до тех пор Таисия Кирилловна взялась за меня мертвой хваткой. Она решила, что заниматься по двенадцать часов в сутки недостаточно, и давала гигантские задания на дом, отнимавшие остальные двенадцать часов моей свободы. Спать мне, видимо, не полагалось, а со мной вместе бодрствовали и родители, которые в душе молились, чтобы день отъезда приблизился поскорее. Я их не винила за это».

«Четырнадцатое августа.

Алексей примчался сразу же, как я сообщила ему дату отъезда. Он не желал прощаться со мной по телефону, а хотел проводить до самолета. Я была счастлива видеть его, потому что эти два дня показались мне вечностью без него!

Тогда, сидя на качелях, в нашем саду, мы молча смотрели друг на друга. Никто не решался прервать затянувшуюся паузу. Он незаметно взял меня за руку и, слегка наклонив голову, что-то изучал на моей ладони. Потом медленно поднял глаза. Я только сейчас увидела, что они такие солнечные и вместе с тем безумно глубокие. Я не могла оторвать взгляда от его лица.

Это был волшебный миг, так хотелось продлить его, утонуть в омуте его глаз и слышать только стук своего влюбленного сердца. Он подарил мне бесценные минуты волшебства признания. Теперь я знаю, что любима и люблю. Боже, как же это одухотворяет!

– Л-лена, нет, Леночка, нет, не то! Любовь моя! – начал он, тщательно подбирая слова. Я затаила дыхание. – Я знал, что наша с тобой встреча предрешена судьбой, еще в первый раз, когда увидел тебя у Кати, а потом снова, в лучах прожекторов, словно в ореоле света, там, на сцене… – он замолчал на минуту, глядя мне прямо в душу своими лучистыми глазами. – Я, как никогда, уверен в своих чувствах, и время не властно над ними. Будучи у бабушки, я все время думал о тебе, не находил себе места и понял, что хочу быть с тобой навсегда! Я люблю тебя! – Его слова, произнесенные дрожащим голосом здесь и сейчас, были превыше всего на свете. Он смутился и перевел взгляд на свои руки, словно пытаясь разглядеть на них что-то, видное лишь ему одному.

Между тем я чувствовала, что лицо мое пылает жаром, даже уши, наверное, стали пунцовыми, во всяком случае, они горели огнем. Кровь бешено пульсировала в висках. Такой подъем сил! Хотелось петь, танцевать и писать пленительные переливы ангельской музыки прямо здесь и сейчас, ибо она, словно сама любовь, рождалась во мне!

Моя любовная лихорадка вылилась в волнующую смесь танго и вальса в исполнении скрипки, обильно сдобренного энергией счастья, ведь я слышала учащенный стук своего сердца. Такого любовного коктейля я никогда бы не написала раньше. Творческий подъем просто захлестнул, и мне нужно было выплеснуть бешеный, пульсирующий поток в музыку, отразившую всю гамму переполнявших меня чувств! Произведение вышло волнующе страстным и гораздо сильнее по исполнению, даже чем написанный первый любовный этюд».

Я задумалась, перебирая в памяти те скрипичные бабушкины концерты, которые мне довелось услышать. Одно ритмичное и такое завораживающее своим звучанием произведение само прорезалось в памяти неповторимой гаммой переплетающихся аккордов скрипки.

Я точно помню, что записала его на диск в подборке избранных сочинений бабушки, которые постоянно слушала в машине. Так и есть: насыщенное и стремительно уносящее в страну, по имени любовь, – это произведение, как огненно-красный рубин, горело в короне творчества Елены, ярким мерцанием переливающихся звуков, притягивая к себе слушателя. Нарастающая кульминация мелодии, словно бурлящий водопад, раскаты которого оглушают по мере приближения к нему; внезапно мелодия обрывается… Ты срываешься вниз с неистовым потоком воды, а впереди ждет спокойное русло. Нет, ты не захлебываешься, течение само выносит тебя на мелководье и оставляет приходить в себя от внезапного и такого стремительного путешествия.