Белый Шум

Коли от боли в душе глуши

не закричу.

49. Что-то смею?

Неужели я что-то смею?

Неужели широк мой взмах?

Неужели я поумнела?

Неужели меня на землю

отпустил как добычу страх?

В тёмной комнате

песни, шумы,

ожиданье перемен.

Это я – навострила

струны,

это я одолела лень.

Будет вечер играть огнями,

будет пахнуть полынью дом.

Это я – в окружении странном,

это я – разошлась со злом.

50. Вишня

Смотрю и вижу:

на терпком небе вишня.

Твоя помада была с таким же вкусом.

Я знаю, мама,

ты там с Иисусом.

Я продолжаю идти

и чуять

румяный запах,

что другой, смерти, перебивает.

Как неуютно, темно и пусто,

и равнодушны к слезам, кто меня знает.

Закрыты двери,

и там за ними

дух пряной вишни.

Нет смерти, нет.

И небо в мороси

мне пишет,

кренясь звёздами, твой портрет.

51. Во сне

Во сне взволнованно я ищу,

ссутулившись будто тролль,

как будто лист, то, чем я дышу,

и нужный на нем пароль.

Мне снится несколько книг,

ещё в чернильных пятнах тетрадь.

Ищу я то, о чём мне никто

не в состояньи сказать.

Значенье злое сна –

потерять и не найти.

Но зато

меня обидеть, чтоб выше стать,

уже не может никто.

52. От света кружится голова

От света кружится голова, а ты не права.

Где твой след?

Укрылся в норе ли

житейской,

едва не нарушив хребет.

Осколки холодного света

молчат, как быстро пожухла трава.

И я продолжаю:

я робок, но цел, я рядом, но ты не права.

Я остановился на хрупкой доске,

катился – трава-мурава

мне пела, сминаясь,

о хрупком виске.

Я выжил, но ты не права.

Прижал уши, чтобы не слышать гудок

утра, одеяло поднял.

Как ты не права, Боже мой!

Снова лёг в слезах,

твои руки разнял.

53. Запрещаю страху

Из-под козырька седого неба

я гляжу на солнце,

и качели, что на старой ёлке,

полетели,

и, раскачиваясь то так, то сяк,

запрещаю страху, что он – страх.

Обметая с ног

звёздную пыль,

запрещаю страху, чтобы был,

чтоб, послушный слову моему,

дал уснуть,

и сон – любовь саму.

54. Ничего, переждём

Ничего, переждём.

У печали и лени

вовсе нет аппетита,

зато ты сыта.

Ты запрыгнула мне на колени,

мурлыча.

Неужели присуща и мне доброта?

Размяукалась, следом

мила и изящна.

И спросил я себя,

отряхнув с себя снег:

неужели во мне ни измен, ни коварства… столько лет?

Неужели и я – человек?

Мои нервные пальцы

тебя оплетают,

твои пятна на шкуре – мои маяки.

Я

слезами кофейную муть

зведаю

и смотрю, как твои дышат в душу зрачки.

55. Несмотря ни на что

Несмотря ни на что, обними меня,

отряхни от снега пальто,

искупай в словах меня ласковых, несмотря ни на что.

Я к тебе сиротой прибилась,

уходя, но зато

я тебя ждала и

любила, несмотря ни на что.

Ты стал тучным и грязным,

я другой, ну и что?

Оба мы в одиночестве вязнем,

несмотря ни на что.

Дом, где лампы мерцают,

ни за что не сдадим.

У двери повстречались,

поутихли, сидим.

И вязала я строки,

их случилось за сто.

О тебе пишу столько,

несмотря ни на что.

56. Вздохнули

Всё успокоились, вздохнули, порозовели. О чём он?

Срослися с нитью за ночь бусы, раскрылся и

запах пион.

Реки срослись, сгустились сутки,

тщеславья хрустнул леденец.

Душа, оттаяв, встрепенулась,

будто за пазухой птенец.

Наверное, это причуда и всё то

не по календарю. Удивлена,

рисую ночью зарю,

чтоб не проспать зарю.

57. Зимняя мишура

Зимняя мишура, так любимая всеми,

угнетает меня,

уронила в меня

ночь безумное семя.

Неба чёрный квадрат

и прохладный мой угол.

Голубеют утра,

нас относят ветра

по чужим сторонам,

подобрав,

будто кукол.

Но в разлуке такой не тревожны и жалки.

Ели мы бережём,

оставляет нам сон,

как под ёлкой

седой – долгой ночи

подарки.

58. Пустота-змея

Пустота – змея, прилегла на миг, пробует, но не жалит,

и унесла в кусты, будто

брезгуя, жалость.

Там, где обычно бывал

ночник,

след потянулся жидко.

Это от рук небрежных в стих

спряталась улитка.

Я убежала в ночь, и там цокали цикады.

Руки по сторонам,

глаза часто моргают – рады.

И осветила ночь луна,

что видны были крошки.

И пошла по ним, и пошла

к вымытой ливнем стёжке.

И подмигнули

огоньки

глаз бесподобно синих.

Я растерялась: были они… но

были они отныне!

59. Вечер, тушью пахнет небо

Вечер, тушью пахнет небо,

волочится небосвод.

На краю у тихих вод

я стою холста белее,

в Богом данной душегрее

томной,

в окружении звёзд.

И насытятся печали

патокой густой волны,

где друг другу клятву дали,

где траву сухую мяли,

где как будто бы бывали,

ко всему чужие мы.

И внимательному взгляду

я отвечу серебром,

на предательство – добром,

и покроется снегами,

и усыпется звездами

вязких чувств высокий холм.

60. А теперь надо спать

А теперь надо спать.

Делать нужные вещи

на потом.

Ну, расслабь запотевшие вежды,

прислони ухо к

шуму: на взгорье

высоком скачет ворон

по следу неспешному – боком.

Временами голубка

головку накренит,

направляя на шаг хлопотливый мой

зренье,

чтоб покой снизошёл,

чтоб сгинули страхи,

чтоб льняные на сон

мы надели рубахи,

чтоб гудел белый шум,

чтоб спалось безмятежно.

Ну, расслабь, дорогой,

осторожные вежды.

61. Не можешь это видеть?

– Не можешь это видеть?

– Не могу, разбросанные ящики комода,

в грязи природа,

в пепельной грязи.

Что с тебя взять,

кому твоё «спаси»?

Привычна телу грязь,

шалман, и жижа,

куда вступаешь будто по ковру.

Кому твои косые: «Помогите», кому твоё «спаси,

а то умру».

Испачкано крыло в пыли шунгита,

лицо в провалах,

медленная дрожь.

Кому твои: «Отсюда заберите»,

куда пойдёшь?

Невыносимый быт, прокурен воздух,

а себя боишься в зеркалах.

Твоё – «побойся бога», зритель!

Сбылось… из комнаты на

розовых крылах.

62. Что с вами?

– Что с вами? Вам нехорошо? –

Чуть дрогнули лысые веки.

Каморка, замызганный пол,

бумаги навалом,

что в стол не сложены,

выхватил ветер.

Он слушал рассеянный мрак,

в котором ютились два слова.

Ответ не найдя, промолчал,

но свет был включён,

и еда была вполовину готова.

Блуждал взгляд, нерв рвался, звенел.

Пустой, он молчал

над тарелкой.

От запаха пыльных портьер чесался нос,

и надоел

сумбур, что взрывался и меркнул.

Он чёрные стены хотел

не видеть и чёрное солнце.

Но воздух простудой болел

от липнущих к хаосу тел.

И нехотя что-то он ел

под бравый мотив в голове:

«Бороться, бороться, бороться».

63. Звенят стаканы

Звенят стаканы

от движения и веса дрожи,

летят направо и налево

вилки и ложки.

Растения без влаги маются,

и сохнет стебель

когда-то лилии.

Густеет небо.

Грустнеют сумерки,

куда серьёзней

мода на скуку

и мода на слёзы.

Простыли засветло

глаза и губы.

Одну бы ласточку, одну бы!

64. Я цвет обыкновенный

Я цвет обыкновенный,

хлебаю влаги глотки.

Что ж так часто и жалко

дрожат мои лепестки?

Что ж так на ладонь Божью

осыпается цвет?

Напоила ты вволю

мой сутулый скелет.

И волшебная влага

пролилась широко.

Цветом я обрастала

белым, как молоко.

65. Я Емеля

Я Емеля, лежу я на печке.

Отцветала худая ветла.

Я взмолился: пока жизнь не съела,

из избы колченогой – пошла!

Мимо чёрных оконных разводов, мимо ветоши,

брошенной в таз,

мимо драных обоев и пола,

там, где звёзд, сколько жалящих глаз.

Разгонись, разгонись, печь, рывками мы ворвёмся в небесную ткань

и прошьём ее розовой гладью,

где в геранях и кружеве – рань.

Страшно вниз глядеть, но занимает

всё, что день-деньской я не любил.

Я лечу, я лечу, я летаю,

облекаемый в звёздную пыль.

66. Свидание

Хорош, хорош, синими глазами именно.

Ах, проходите, но прошу извинить, у меня не прибрано.

Бельё набило бельмо,

и волосы не расчесаны,

но нравится всё-таки мне, притом что ваши глаза

серьёзные.

Аллен так вас называть? Иду я за угощениями.

Хотите, руки в свои взять? Но они у меня

сухи давно и с некрасивыми венами.

О, рада, что вижу огонёк

и что могу отогреть их.

Нам на двоих – сухой пирог и две пачки

сигаретных.

О, заходите хоть иногда,

несчастную

проведать,

врасплох

застаньте – страх, суета в

меню – пора обедать.

Ну вот и всё, пора вам –

путь

ваш изукрашен белым,

как будто бы цветок на грудь, чей аромат – забудь, забудь

и будь здорова – мелом.

67. Бесснежно

Бесснежно, угрюмо, ненастно,

затёртый, замызганный быт.

Бельё пересохло,

помято, и

пол, поотвыкнув от тряпки,

от уличной грязи хрустит.

И голос хрипящий баяна

над всем этим

вырос,

и твой неровный мотив

воздыхает над тем, что давно угнетает,

и всё, чего так не хватает,

давно уже пахнет зимой.

68. Две льдины

Мы две льдины, коль растаем,

будет бежевой вода,

где ходили б в путь незримый быстроходные суда.

Если тронуть нас,

сольётся изумленье талых вод,

загудит вдали огромный белокрылый

пароход.

Если нас взласкает солнце,

станет небо голубым,

и кто мёрзнет, плачет, мнётся, расцветёт,

почуяв дым.

Если нас столкнуть друг с другом,

будет звон сзывать

народ.

Приходите, приходите

на весёлый пароход.

69. Загадала

Сегодня я загадала:

при встрече чтоб мне сказали:

«Стоп! Задержитесь у двери.

Я вас не узнаю.

Как вы похорошели.

Не видел вас один день,

но как изменился шеи

изгиб

и бледность ланит».

Я двери вам открыла.

Вошли вы – веский и злой,

и мимо, мимо и мимо.

А я попятилась тихо

и улеглась,

и наивность казалась моя смешной.

70. Мои руки быстро вяжут

Мои руки быстро вяжут,

словно пряжу, строка за строкой.

Будет тёплый шарф или

даже будет пёстрый шарф с бахромой.

Мои руки всё веселее

погружаются в ремесло.

Я спешу к тебе, я согрета,

а ты вдруг спросила:

«Одета?» И добавила: «Немало?»

71. Я пишу тебе

Я пишу тебе, до рассвета не считаясь вовсе ничьей.

Я вожму в твои одежды

влажный нос новостей.

Ты поймёшь, кивнёшь

и, утихнув,

будешь громко

размешивать чай.

Заклинать я буду:

«Слышишь, не спеши, ещё наливай».

Зашуршит оранжевый ветер,

тишину наколдовав,

и меня в коридоре встретил

тёплый твой с узорами шарф.

72. Ты пишешь рассказ

Ты пишешь рассказ, заболевшее сердце.

Ты тронул баяна осипшие кнопки,

ты греешься над

астрой конфорки.

Да, прав ты, в молчании можно

согреться.

Ты пишешь, наверное,

как одолели

бессонные ночи

и дни в сине-чёрном,

что ты, будто ласточка в сонме морозном,

под жухлым листом

притворившийся мёртвым.

Однако есть что-то ещё в твоём пенье.

Наверное, солнце, наверное, солнце,

иль звёздочка на

дне колодца,

крадётся неспешно счастливое, шумное время.

73. Странный день

Сегодня странный день,

сейчас ужасный миг.

Потом, а что потом?

Вчера, а что вчера?

Сипят с набитым ртом

глухие вечера,

будто кошмарный сон

завёл со мной игру,

как с мандарина сок,

сдирая кожуру.

Затихла солнца песнь,

о чём она была?

Сегодня странный день,

могла бы – проспала.

Но где-то бродит

луч,

но как упасть ему?

Лишь нежный поцелуй

страшней всего кому.

74. Долго ли иль коротко

Долго ли иль коротко говеть?

Ты непредсказуем, ты медведь.

Как у корабельного руля,

кошка настороженная – я.

75. Обида

Вы знаете, что такое страшно?

Не когда тишина опасна,

ни когда в тишине

шум шагов – шорох сов,

не тогда, когда, вращая лопастями,

прибывают дурные

новости,

не тогда, когда в одеяло зарываешься с головой,

не тогда, а когда самый верный твой,

душу чью любила больше всех,

слушает закадровый смех.

76. С колокольни

С колокольни ввечеру звонят,

осыпаются дорогой листья,

засыпают дикий сад, шуршат: не боимся, не боимся.

Самый маленький задребезжал,

взвизгнул

следом нерв второго.

Колокольчики – мои глаза,

повстречали голубые – Бога.

Запах сажи и земли,

ещё что-то злое сникло, испаряясь.

Колокольчики мои…

Я ж на миг всего лишь испугалась.

77. Небесный пастух

Я небесный пастух,

когда

забоялась града,

разбежалось кто куда

там, где не было ни луча,

тучное моё стадо.

Вышел сильный дождь, вышел град,

люди мимо – сердито,

и не жаль было миру

стад,

что, намокнув,

рыдали в лад

у пустого корыта.

Но однажды я, слёзы смыв,

вознеслася высоко

и скликала с волненьем сих,

что глядели, будто с картин, ясно и

волооко.

Дружной парой с

дыханьем нив

погнала тучи дале,

и пошли облака

и сны обещали

иные дни

и иные печали.

78. Хлопушки, ёлки

Хлопушки, ёлки, серпантин, бокалы, туфли, бусы, зайцы,

а из-за пошлых, грубых спин

взгляд малолетнего страдальца.

Он мой, трепещет и зовёт

и пустоту губами ловит,

и каждый, кто смеётся, – мёртв,

и в каждом глянце – запах крови.

Смотри, смотри,

как тяжело летят на ворот хлопья снега.

Но за ворот берётся длань

жестокого к страданью века.

79. Зелёные чернила

Я окунула кисть в зелёные чернила

и написала море.

Краски не хватило,

тогда подписывала я ещё

багряно-синим –

вышло хорошо.

Песок я выполнила

белым и чтоб жёг.

Я написала, как далёк песок,

и две фигурки, что по нему шли,

изобразила я лиловым,

и залюбовалась.

Розовым взяла пятно заката,

стул и край стола,

и очертила круг,

чтобы никто

не смазал краски,

не помял цветов,

что фиолетовым

царапали глазком.

80. Тонкий гвоздь

Я тонкий гвоздь… еле держу я хлипкий стул.

Ты стал вколачивать

его, и вот согнул.

Но переменчива судьба,

и кто-то умный стал по нему стучать,

и выпрямился он.

И стул, что еле уцелел,

в красном углу,

и кто-то грузный сел,

придвинув стул к столу.

81. Тишина нависла

Тишина нависла как меч,

или, если нежнее, маятник,

или, если уютней, часы,

или, если светлее, радуга.

Или, или… грустить иду

и раздумывать, какой из «или».

И ворочаются как в стогу

будто пара влюблённых – мысли.

Простынь старая на столе,

пахнет тёплыми пирогами.

Тишина, приходи ко мне

облаками, облаками.

82. И от заката и до восхода

И от заката и до восхода

встречай, сырая, меня, погода.

Я окунулась в твои чернила

и написала о том, что было.

Тебе, уставшей от жалоб мига,

тебе, икающей от слёз,

вихри минутных жалоб,

где я, взметнувшись,

легла жемчужным пером на сушу.

*

Рассыпанных листов

горы, исписанных листов торбы,

бесснежной, дикой, распутной, ленной,

почти безгласой и бестелесной.

Тебе, отдельным огнём сверкнувшей

на перекрёстка ревущей туше,

моя тупая до зверства робость.

Чернила вышли, минула пропасть.

83. Сколько боли у ребенка

Сколько боли у ребёнка!

Тени маленьких страдальцев.

Вот в пелёнках старушонка,

вот с игрушкой новой старец.

Новый день рождает муку,

новый день рождает немощь.

Не туда ли ты, надежда,

разрумяненная, едешь?

Только вёрсты, вёрсты, вёрсты,

расстоянья,

расставанья.

Милая, я твой ребёнок в тёмной вьюге

ожиданья.

84. Отныне я встаю

Отныне я встаю по трещотке стрижа,

смотрю спросонок в стекло – хороша?

Я в ёлочный шар гляжу

сквозь смех,

как будто медленный шаг

идёт снег.

Ни окрика, ни поры,

где тикает глаз.

Оборки и башмачки

с узорами – вальс.

И снится Индия,

и под воду нырок.

Мать: «Дочь любимая…»

И на слёз кипень – вздох.

85. Дула нового дня

Я смеюсь, но глядят на меня дула нового дня:

«Неужели?

Пожалей же меня, пожалуйста,

пожалей же».

Не уйти от прицела.

О,

были б благими

и заряжены

в гуще

хлопот

холостыми.

И гадаю: уйду ли живой

иль по склону

покачусь, покачусь, хохоча,

вслед

патрону.

Ничего. Только тишь и взведённые ружья.

Улыбается время – сейчас ему жертвы не нужно.

86. Жук карабкался

Жук карабкался

по оборкам

и по сгибу пальто,

и молитвы сестра читала влажным ртом.

Загорелись свечи

и тлел тучный нагар,

и разъехались гости,

и дверь глотала пар.

И когда стал извергаться потолок,

на ковёр полуистёртый мёртвым лёг.

Занимался белый день,

ушёл народ

без улыбки в повседневный

свой поход.

87. Увитый розами альков

Увитый розами альков

и твой неровный почерк.

Ты прогнала

из кухни псов,

на щедрый пир охочих.

Ощерясь, по стеклу двери

скребли когтями,

лая.

Земных существ, что веселы, перегоняла стая.

Но месяц стаю скликал вдруг

из золотой кибитки,

мелькнули запотевших псов горячие затылки.

И снег валил, и пригласил,

исполнен ясных кружев,

нас величавый исполин

на свой вечерний ужин.

88. Качается звезда

Ты мне сказал: «Качается звезда».

А я ответила: «Не верю».

Ты мне сказал:

«Уходят поезда».

А я ответила: «Не верю».

Ты мне сказал:

«Прекрасно то, что ждёшь».

А я ответила: «Не верю».

Ты мне сказал:

«Шумят овёс и рожь».

А я ответила: «Не верю».

Ты мне сказал: «Ну что ж,

я буду ждать» – и растворился за тяжёлой дверью.

Я вышла в сад.

Он в темноте погряз.

Ты мне сказал: «Смотри, звезда, смелее»,

и подсадил меня, будто дитя,

и я узнала, как она близка.

И вот уже их вдоволь вдоль аллеи.

89. Я бежала

Уже стемнело, я бежала, кикиморами лес гудел.