Белый Шум

Анна Гаранина

Белый Шум

1. Ветры лютые

Шумите, ветры лютые,

Грозите, ветры лютые,

Носитесь, ветры лютые,

Пугайте, ветры лютые,

Не доходя до сердца,

Будто у лани громкое,

Будто у мыши робкое,

Будто у птицы знобкое.

Не троньте,

Уходите.

А ты, подруга-вьюга,

Да замети пороги,

Да застели пути, где зарева

простуженное меццо…

А ты, жилища полумрак…

Скрой как ребенка, что в слезах ползет под одеяла…

Да убери всполохи с глаз…

Да успокой дыханьем ровным…

Смети с предметов сглаз

И одари как леденцом

Нежно-серебряным покоем.

2. Облачная мука

Я закаляемая облаком,

Я вынимаемая из

извивающейся личинки

болезни,

Я угнетаема запретами,

Я гонимая из человеческого шатра.

Вижу, как небо чёрное перемешивает,

чтоб вышла белая мука,

которая превратится

в хлеб.

И я, смеясь,

узнаю Бога.

И выброшу в океан-море чёрный

позвоночник и глаз, что в борьбе ослеп.

3. Круги на воде

Накануне светлого праздничка

танцует водяной с водяночкой, толпятся

тени,

будто в мясном ряду.

Плывут виденья,

и я плыву, неосторожно взглянув на воду,

но разрешилась она кругами,

пропала нечисть,

и тени

сразу пропали.

4. Стекло

Отчего-то сердце застучало

тихо-тихо-тихо, тяжело…

Паутина сна слегла.

Нагая я была, бездушное стекло!

Отраженье страшно,

что приходит

сумрачным чудовищем сюда,

маленькое, тонкое и злое,

стёклышко, иголки изо льда!

Пропади, виденье, дай

проведать небо, ясным облаком,

пчелой,

босоногим голубем,

сиренью,

что, смеясь, подбросил майский зной!

5. Замолчавший

Кричащий на облако,

наглый завистник,

расхаживал,

творя преступленье,

только посвистывал,

радуге отмашку дал,

голубю, ангелу,

цветку, добрым людям

и дальнему, кто смотрит в окно…

Облако растворяется,

и тот, кто кричал,

замолчал,

а в сторонке бес кается.

6. Белая река

Я увидела белую реку

и спросила ее, в чем была:

«Отчего ты в истому одета

и в оранжевый всполох – бела?

По тебе не уходят кувшинки,

по тебе не проносятся льды,

по тебе не вихляются рыбы,

разевая прозрачные рты?»

И ответила мне, чуть смутившись

плеском медленным,

чуть помолчав:

«Оттого не качаю кувшинки

и косматые головы трав,

что колдун площадными

словами

по вершине моей рябь пустил,

и на дне моем только

бывает лишь огарок песчаный да ил».

И дохнула я мотыльками,

и глядела с жалостью ив,

и река голубела,

и рано

заплескалась ватагою рыб.

Благодарная мне

заплескалась

в золотистых оборках вода,

и корабль распускал пену дальше

своего запотевшего рта.

7. На матовом стекле

Стекло застало меня врасплох

среди конфетти чувств,

среди благолепия навозной жижи,

где вольготно воробьям,

среди детей притихших,

в обойме речи,

среди праздничных приготовлений,

тостов среди,

строй моих солдат

разбежался, отдохнув

от невинно брызнувшего света

на матовом, вообще-то, стекле…

Но стрелки часов равнодушно идут,

и каждое сердце несет по стреле.

8. Кошачья порода

Ты не любишь собак, это так,

у тебя кошачья порода.

Ты сказала мне: у собак

некрасивая, злая морда.

А собаки умеют просить,

будто за углом рупь пьяница.

Но замахиваться на них

тебе больше ласки нравится.

Я смотрю на тебя,

я скулю, и глаза январём сочатся.

Ты замахиваешься,

боясь, но смиряясь с цепи сорваться.

9. Медаль

Нет, нам не разойтись

в вечерней мгле,

где бушевал рояль и ныла скрипка.

Твое лицо вколочено в медаль,

что разменяла с боем я на рынке.

В какой-то сложный

рук размах, в аккорд

мы снова мчимся, снова мы по полю.

Крутой твой лоб,

синих очей сполох

за занавеской, что я не закрою.

10. В сачок

Зеркало поймало меня в сачок.

«Сядем рядом, –

сказало оно, –

я тебя напугаю».

И я ушла в подземелье,

где было одно окно,

из которого слабый свет говорил:

«Я спасу тебя».

И я чуть подалась,

чтоб увидеть на елях снег,

чтоб рыдать над каждой лапой его, смеясь.

11. Язык болезни

Я с тобой говорю на языке болезни,

я рыдаю над тем, что вижу.

Ты же ёлки заснеженные

мне показываешь

и зиму,

что ласковей нет.

А я сравниваю

ее с постелью

и голыми стенами,

где кричат и боятся.

И медленно начинаешь ты злиться,

замазав пейзаж,

где недоуменные лица

и ёлки в снегу, и птицы,

но зловещи в преддверье краж.

12. Жёлтая полоса

На ослепительно-белой коже жёлтая полоса.

Нехорошо в просторном доме

сердцу, где лгут глаза.

Глупое сердце, за дверями

падает и стучит,

тикает в пустоту,

не зная ни про такт, ни про стыд.

Кухня желта, будто больная,

и никого в ней нет.

Только горчит, меры не зная,

кольцами сигарет.

Бедная женщина,

как виденье,

замкнута и строга.

Сердце торопится,

сердце знает

ключ своего замка.

13. Насекомое

Ты боишься, ты насекомое,

страх велик

средь приличных семей.

Ты не слышим,

и целого города не хватило бы, дорог елей.

Небо, видимое сквозь

капельку,

занялось серой пеленой.

И лежишь ты кверху лапками,

больше мертвый, чем живой.

14. Больничная палата

Зима белая, больничная палата,

гнусный дух

словес из новостей,

запах старой обуви,

и трата, трата, трата

дорогих людей.

Снег ласкает щеки,

ну так что же?

Взгляд невидящ,

слезы – не халва, мозг нетрезв.

И трата, трата, трата,

и скупые, странные слова.

15. Встряхни меня

Рояль, встряхни меня, как ткань,

скрипка, сшивай мои растрёпанные нервы

и собери, будто табун,

мысли мои.

Одним смычка тычком

отправь недруга

в дом, где зимовать

и где ему кончаться.

Гурьба тяжёлых нот,

смычок, будто крючок,

вяжет диковинные вещи,

что вымашут из недр

сор.

Мои глаза в покое,

зал рукоплещет.

16. Вошедший

За мной пришли. Мой обожжённый нерв предпочитал

уединённость.

Но вот за мной пришли,

как будто дождь

вступил,

когда траве примятой

доверил жизнь.

Вошедший суетлив,

он громко говорит, безудержно хохочет,

как будто небеса,

свернув в пергаментную трубку,

торопят.

И не знаю я – на счастье или муку?

В захламленном пространстве ещё ошмёт

сиреневого цвета.

Благословило небо

и – в поход.

17. Небо смеётся

Небо смеётся, небо смеётся,

всё обойдется,

только б уродцы

цвета подошв

не забренчали.

Только б обдал

изумленьем светлым

выси ковш.

Подставим руки, головы

под свистящий ш-ш…

Трубы небесные,

туш заиграли,

небо воспел стриж.

18. Новый день

Доброго здравия, новый, кружевом оснеженный день!

И на лице твоём детском дай я поправлю чепчик, кудри твои взобью.

Тихо вздохнул младенчик

с краской зари сердечной веры

на круглом лбу.

И, протянув ручонки,

балуясь,

вдруг расколдует

от тёмных чар.

И я забудусь, цвет его

чуя, красный как жар.

19. Чёрная вода

У меня нет тем,

но есть чёрная вода.

И я черпаю чёрную воду,

в которой вдруг промелькнет звезда

или всплывёт чудовище,

или часть чертова хвоста.

Может возникнуть

маргаритка,

может звенящий серп,

что отсекает

от жути отекший и обнажённый нерв.

Или на самой глуби

колодца,

где низ глубок,

плещется, но вот-вот свету сдастся

красный цветок.

20. Кобылица

Враг наглел, но неба ночная кобылица отбила несколько звёздных крошек,

и, не расслышав «спасибо»,

взволнованно и сумрачно

скрылась.

А я продолжала свой путь

по искрам ее любви.

И когда сон начал одолевать, уступила ему,

и осталась на

выстриженной для бега

ровной спине травы.

21. Говорите!

– Что? Что? Говорите!

Громче.

(Писк перешёл на бас.)

– Что? Не слышу!

(Голос твердел, раздражённо.)

А с неба

пристально глядела луна, похожая на удивлённый глаз.

22. Страх лютует

Страх лютует, давится слюной,

но

неба ковш

спасителю в угоду,

как пса дождями обдаёт его оскаленную морду.

И что в ковше

осталось – я допью.

И схлынет пот горячий,

сорву цветок цветом в зарю,

и опрокинусь навзничь.

23. Знаки

Есть знаки, хранящие нас, есть, что извести хотят нас,

на поле, где сажены мы,

в пределах капризной зимы.

Всё туже безмолвья петля,

сон сброшен, пустеет земля.

Хранимый нечистыми ты,

скулящая около я.

Пестреет несчастными дом,

жалеют несчастных.

Но что ж,

ты вырос и там, со скалы.

Но, может быть, сбросят тебя

небес разноцветных волы.

24. Страх обжёг

Страх обжёг мне локоть

и пошёл верно и заносчиво,

где снег превращался в месиво.

Но свет, но его

кружавчатая тишь

обернула голову,

дала в руки погремушку

облака

и пробормотала: спи, малыш.

Страх от колыбели отступил,

шёл гонимый, шёл

и жалкий был.

И ребёнок, что пирог доел,

на него из-под кружев смотрел.

25. Крыса страха

Крадётся крыса страха

по золотым оборкам

небес.

По мере продвижения

крупнея

и с гору раздуваясь,

теряет вес.

Небо смеётся сквозь росинки слёз,

будто ребенка в одеяле грея.

Перевернувшись на бок золотым, оно не спит,

в особом карауле.

И в груде хлама – крысы труп,

и рыж воздушный шар,

что оба мы надули.

26. Ты это видишь?

– Ты это видишь?

– Нет.

– Окно, бутылка, телефон,

и мокрый пол.

Там я была, не веришь?

– Нет.

Когда спала,

я чувствовала жирный след.

Ты его тоже чуешь?

– Нет.

Звенел баян, сгущался мрак.

Ты видишь, как

растет луна?

И иногда белесый свет взвивается и мучит?

– Нет.

Закрой глаза, ты говоришь,

под ними небо, ночь и тишь.

27. Свет тащит страх

Свет, ростом с годовалого ребенка,

тащит страх за хвост,

будто крысу.

Из ее напряжённого горла разносится: «Уа, уа»,

переходящее в крещендо: «А-а-а-а!»

Свет тащит

существо,

подбрасывает, ломает ей кости.

Страх думает, что он велик,

свет сражается с ним.

А из узкого горла

в тёмной комнате под одеялом – крик.

28. Ящики открыты

Пахнет страхом, пахнет молоком

в доме, где все ящики открыты.

Сон прерывист,

беспокоен сон

накануне радостных событий.

Ёлка есть, но нарядить – кому?

В доме, где все ящики открыты,

двор кисельный с видом на тюрьму,

слишком широко глаза открыты.

Кошка прячет свой игривый нрав,

даже если остаётся сытой.

Где неправый

прав,

где страшна явь

в доме, где все ящики открыты.

29. Сквозь дыру сознания

Струилось небо сквозь дыру сознания,

лип страх, как будто

овод,

что смахнуть –

наука.

Лепит двойки-восклицания

учитель, что с указкой

ходит разума,

задев ею сознанье,

открыв блаженство неба,

где читают

прекрасные стихи,

и небо смотрит голубыми глазками

в испуганные, дикие мои.

30. Ключи

Уста замкнулись, будто двери, в которые стучишь.

Спишь допоздна,

ища ключи.

Злишься, заботы избегая,

ищешь ключи

в дырах кармана,

в груде вещей,

и за диваном,

под одеялом,

под столом,

где обувь кое-как.

Украли!

Холодным думая умом.

31. Зло высидело яйцо

И наконец зло высидело яйцо,

из которого посыпались отраженья.

Каждое криво,

к ним прирос страх.

И слова глушило

нечто, разметав белье, и, оставив в раковине тарелку,

обмакнув лицо

в блестящий шар,

как по столбу страх лезет.

Вот оно горло, вот оно.

За зло никто не ответит.

32. Вместо маргариток

Мне протягивают вместо маргариток

что-то неприличное

со смачным «на!».

И зачем мне это?

Но колышется только

сумрак и сюжет окна.

Мои руки вымазаны в грязи,

и очистить их – большой труд.

К темноте прижились глаза.

Куда ж деться, где маргаритки дают?

Что венчиком над моим именем,

свежи, как дождь зимой.

Но застоялся столб,

что от скуки со страхом

следит за мной.

33. Оливье

Одень меня, обуй меня, расчеши меня,

положи меня, где

лоснятся жиром куски.

Разлей по стаканам сок,

закуси салатом оливье.

Ткни поглубже вилкой

мой жирный бок.

Смех растет, но нервный, и ночь длинна

разговорами обо мне полна.

Темнота глядит, красноглазый бык,

и завален хламом тяжёлый быт.

34. Замочная скважина

Замочная скважина: ёлка не наряжена.

На полу подушка, крошки на столе.

Бедные, несчастные

дребезжат стаканчики.

На пол сброшен кактус и ковер в земле.

Глаз затикал – Господи,

пожалей их, ну а мне

делать больше нечего

у входной двери.

Собирайтесь, гости,

будто на корм голуби.

А что там за стенами – то огнём горит.

35. Оставить одного

Я боюсь оставить тебя одного,

где предметы почти что враги,

где не видно кому-то.

Дай бог, не тебе,

как гуляют по комнате

цвета зари в туфельках-лодочках

света шаги.

Только ты, повороченный внутрь себя,

вряд ли их услышишь

средь книг, припорошенных пылью,

оставшись один

в сквере злополучных одних.

36. Печаль

Глаза, руки болят, чешутся, набухли.

Происходит зимняя явь.

Я закрыла глаза ей,

как пластмассовой кукле,

чтобы вспомнить,

как в повседневной скуке

целовать приходит печаль.

Завывает декабрь

и хрустит ветвями.

Расторопных движений – миг,

нагоняет вечер иные дали.

И ребёнок, что доедает пряник,

на тебя глядит как старик.

Что-то будет? Дай бог,

превращенье в зверя

будет кратким, чтобы потом

вдруг заплакал ребёнок

в преддверье рая

под двери ломаемой гром.

37. Кошмар

В окне и там и сям я вижу, что не позволено глазам.

Открылся мир,

откуда вышел

его величество кошмар.

Гонима, бедная, гонима,

всё ищет звёздочку в ночи.

Но только в узком горле жизни

она, как бусина,

бренчит.

Зевают двери,

заскулили замки,

исполнилась звезда.

Но кто-то ведь разбил

бутылку,

но кто-то ведь пришёл сюда.

38. Обрывок света

В грязной кухне возле туалета

ухватила ты обрывок света,

будто фотовспышка,

не фальшивя,

небо разукрасила красиво,

где торчала туча

и звенела как посуда

сердцевина нерва.

Расплакался свет,

заплакал страх.

Вот он ищет плащ

и собирает

маленький, потёртый саквояжик

и рукой даёт тревоге знак.

Нехотя уходят.

Зренье режет

кромка света,

образуя стержень

всех хлопот и даже суеты.

И легла в постель ты, сладко плача,

бедная, измученная ты.

39. Ёлки на праздник

Ёлки на праздник,

ёлки на праздник выращивают,

их выбирают,

чтобы поставить –

радоваться.

Трудно представить

в частых слезах красавицу.

Ствол режут, страшная

ампутация.

Ствол разнимают,

пахнут смолой слёзы.

Небо – огромный ковш,

качается,

прыгают звёзды.

40. Четыре утра

Не то четыре дня, не то четыре утра,

обрывок сна,

в иголках белый свет.

Свеча, цветок, знакомая фигура,

моргнула – нет.

И сон найдёт заплаканное имя,

неловкий взмах, и на снегу,

на дорогой

могиле

красный вспыхнул мак.

И памятник легонько тронув,

я побреду наискосок,

и страх коснется справа,

а слева – души рывок.

41. Мучит шуршание

Мучит шуршание, мучат цветы, мучит шершавый след от воды.

Мучают двери, мучает пол,

где в грязных ботах вечер пришёл.

Мучают части досок

и клей,

мучает гора всяких вещей,

мучает в петлях новый наряд,

мучает твой в сторону взгляд.

42. Позёмка

Позёмка тянется змеёй,

сдирает ветер

капюшон.

Замёрзли руки,

что по швам.

Устали пули, что по нам.

Глаза слезятся – расцвести,

глаза боятся – отпусти.

Несешь богоугодный взгляд

за пазухой, ты как котят.

Одежды шелест, запятой

ты оставляешь завтрак свой.

Ладонь открыта,

чтобы день ее коснулся как олень.

Бредем, не ведая о нём,

бредем в запущенный наш дом.

43. Кошка жалуясь

Это кошка, жалуясь по-кошачьи,

умоляла, просила,

знаете, те хозяева били меня,

возмущённые, пьяные били меня,

расторопные, гордые били меня,

чтобы я очутилась на наледи.

А ещё я боюсь, что

меня вы покинете,

вон прогоните,

не берите на руки меня.

Я дрожала, когда он поднял

и лениво носить стал по комнате.

У порога стояли пеньки белых лап,

и мяукало-вякало,

мы смеялись.

Ох, жалобно как, ох, умильно-простительно как

о себе по-кошачьи я плакала.

44. Сорняк

На всякий неуют, на всякую беду

мои стихи –

сорняк

в запущенном саду.

Уж четверо недель

ни бури, ни песка.

Похожая на ель

ограда высока.

Не обагрит пожар,

и не испортит ввек.

Рабочая пчела

торопится наверх,

чтоб угостить цветком

свой повседневный быт.

Негодным сорняком

мой голос отболит.

45. Под электрическим светом

Ужасна, ужасна квартира под электрическим светом.

Грязна покрышка сортира,

белье не свежо под пледом.

Нагроможденье подушек

скривили шею до боли.

Вчера тяжёлая туша

под робкий лепет отбоя

легла на грудь, будто кошка.

Свело немытое тело,

кошмары снятся – обжоры,

корысти снятся – метели.

Мой крик тебе, и проснуться, и задержаться на миге.

И старых комнат обуза

к чему глаза не привыкли.

46. Страх на кончиках пальцев

Страх задержался на кончиках пальцев.

Затем сбежал на кухню

резвым чертёнком, затем превратился в кошку,

что гадит на наволочку ребенку,

и, затаившись в

грязи квартиры

и в полумраке, гадает:

когда напасть

или сны какие,

чтобы задавить, наслать?

Дрожат четыре его подбородка,

блестят

от злости глаза.

В соседней комнате

он.

Я ж солнце пью с розмарином, бальзам.

47. Ждёшь падения

Взмолилась о спасении,

о верных часовых.

А ты моего ждёшь падения,

как официант чаевых.

Глаза закатив блудливые:

«Когда же, когда же,

когда ж?»

В тетради на моём имени

твой яростный карандаш.

Расти же, солнце, расти же, цвет, расти ж, мирный уют.

Расти же с гору, где чаевых

за подлость не дают.

48. Цветы желтеют

Цветы желтеют, сохнут, вянут

и тянут пить, и тянут пить.

Но зло желанье – причитанье,

но зло желанье – повторить,

лишь услыхав тревожный шорох,

в котором я себя ищу.

И может, скоро, очень скоро

напиться дам.