Общество летучих мышей

Я стиснул зубы, подавляя желание закричать или заплакать, и вместо этого выплюнул ответ, словно отраву:

– И тебе доброго времени суток, гнилая женщина.

Я сплюнул ей под ноги, на грязный линолеум, и, низко опустив голову, чтобы не видеть её лица, шагнул вперед, намеренно задев её плечом.

– Который час?

– Время купить матери выпивки, – резко бросила она. Её рука метнулась вперед, и пальцы, пахнущие табаком и дешевым вином, мертвой хваткой вцепились в рукав моей футболки. Ткань натянулась. Это прикосновение вызвало у меня физиологический спазм отвращения, будто меня коснулась дохлая крыса.

Я рывком выдернул руку, едва не порвав ткань. Мои мышцы напряглись, готовые к удару, но она лишь покачнулась, потеряв равновесие.

Не оборачиваясь, я прошел дальше по темному коридору, стараясь дышать реже, чтобы не вдыхать исходящий от неё запах распада. Мне нужно было увидеть часы. Мне нужно было знать, сколько часов моей жизни украдено этой ночью. Сколько времени я провел в холодной ванной, пока она спала или пьянствовала. Цифры на часах в конце коридора наконец-то проплыли перед глазами. 06:42. Я выдохнул, чувствуя, как каменная глыба в груди слегка сдвигается. Я успеваю. Я успеваю уйти до того, как начнется новый день ада.

– Ты что, головой стукнулся, или окончательно сошёл с ума?

Голос прозвучал прямо у моего затылка. Я вздрогнул, хотя не слышал ни шагов, ни шороха одежды. Мелисса материализовалась за моей спиной словно призрак, возникший из стен. Я почувствовал её дыхание – кислое, тяжелое – на своей шее.

– Меня устроит любой вариант, – прошептала она, и в её тоне сквозила не забота, а холодный расчет. – Главное, чтобы руки работали.

– Заткнись, – процедил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Я резко развернулся, чтобы скрыть реакцию, и сделал шаг назад, в сторону ванной. Мне нужно было забрать блокнот и недокуренную пачку. Это были мои якоря.

– Твое счастье, что я не обратился в службу защиты детей, – бросил я через плечо, пытаясь ударить Мелиссу её же оружием – страхом перед системой. – Один звонок, и тебя увезут в клинику, а меня…

Я не договорил. Мелисса оказалась рядом быстрее, чем я ожидал от женщины с такой шаткой походкой. Её рука, сухая и жилистая, метнулась вперед с точностью змеиного удара. Пальцы ловко выхватили пачку сигарет из моей ладони.

– Даже если бы ты хотел это сделать, – она усмехнулась, и в углах её рта собрались глубокие, жесткие морщины, – то не смог бы.

Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел в тишине коридора. Огонь осветил её лицо на мгновение: желтые белки глаз, удовлетворение хищника, который загнал добычу в угол. Она глубоко затянулась, выпуская дым мне в лицо.

– Слишком большой груз вины, сынок, – сказала она, и её голос стал мягким, почти ласковым, отчего стало еще страшнее. – Ты не сможешь говорить. Языком можно двигать, а вот совесть… она привязывает крепче любых цепей.

Мать рассмеялась – тихо, грудно, без радости.

– В этом мы с тобой одинаковы. Яблочко от яблоньки.

Она развернулась и пошла на кухню, оставляя меня стоять в коридоре с пустой рукой. Я смотрел ей вслед, сжимая и разжимая пальцы. Она была права. И это знание холодило меня сильнее, чем сквозняк из открытой ванной.

Школа для меня никогда не была местом знаний. Она была вторым домом. А если мой первый дом – ад, то школа стала его идеальным продолжением, филиалом с теми же правилами выживания, только под ярким светом люминесцентных ламп и под присмотром учителей, которые предпочитают не замечать происходящего.

***

Не могу с уверенностью сказать, досталась ли мне хоть черта лица от матери, кроме, пожалуй, этой седой пряди в рыжих кудрях. Но её острый, ядовитый ум я унаследовал целиком. А иногда, в моменты холодной ясности, мне кажется, что я даже превосхожу её. Разница лишь в том, что она использует свой разум, чтобы разрушать жизни вокруг, а я – чтобы находить уязвимые места тех, кто хочет разрушить мою.

Годы одиночества и постоянной осады научили меня не прятаться, а выжидать. Я изучаю своих врагов так, как хирург изучает анатомию перед операцией. Я знаю, у кого из этой стаи дрогнет рука при первом же сопротивлении. Знаю, какое слово, сказанное шепотом в нужный момент, заставит лидера шайки покраснеть от унижения перед своими же приспешниками. Я просчитываю их траектории не для того, чтобы увернуться, а чтобы подставить подножку в самый неожиданный момент. Я запоминаю каждый удар, каждое оскорбление, каждую пощечину, складывая их в аккуратный список долгов. Моя память – это реестр будущей мести. Я не играю в шахматы на победу. Я играю на истощение. Моя цель – не выжить любой ценой, а сделать так, чтобы цена моей крови стала для них слишком высокой. Чтобы следующий удар причинил им больше боли, чем мне.

Я сидел на задней парте, склонив голову над телефоном, спрятанным под углом стола, вне зоны видимости мистера Хендерсона. Экран светился тускло, буквы расплывались. Пальцы нервно забарабанили по стеклу, сжимаясь в кулак.

– Неужели сегодня без происшествий? – пробормотал я себе под нос, механически листая ленту новостей

Тишина в классе была обманчивой; я чувствовал взгляды, скользящие по моей спине, как лезвия бритвы. Они просто ждали звонка. Ждали момента, когда учитель отвернется, а двери откроются, выпуская хищников на охоту.

Глаза лихорадочно бегали по экрану в поисках «той самой» новости. Заголовки мелькали перед глазами: «ДТП на трассе 95», «Пропавший без вести ребенок», «Несчастный случай в порту».

Неужели я ошибся? Неужели неправильно сопоставил координаты и время? Сердце предательски ёкнуло, пропуская удар. А вдруг это уже случилось? Вдруг я упустил момент?

– Мистер Блэквуд.Я стиснул зубы, заставляя дыхание выровняться. Ещё только начало одиннадцатого. Мой невыспавшийся мозг просто дает слабину, рисуя худшие сценарии. Но мне нельзя ошибаться. Мне нужно найти подтверждение ещё до финального звонка. Мне бы хотелось в последний раз выжать свой разум на самый максимум.

Голос прозвучал сухо, разрезая тишину класса. Я медленно поднял голову. Мистер Хендерсон стоял у доски, его рука с куском мела зависла в воздухе, так и не коснувшись поверхности. Весь класс повернулся ко мне. Тридцать пар глаз – кто с злорадством, кто со скукой.

– Вам кажется, – начал учитель, нависая над кафедрой и пытаясь изобразить строгость, – что ваша переписка в телефоне несколько важнее квадратных уравнений, которые, между прочим, определят ваше будущее?

В классе послышался смешок. Брэд, развалившись на стуле, громко хмыкнул, перекрикивая шепот соседей:

– Да забей, мистер Х. Он там явно не теоремы смотрит. Спорю на сотню, у него порно или ставки на бойцовский клуб. Эй, Итан, поделишься ссылочкой, когда освободишься?

Класс взорвался коротким, злым смехом. Кто-то свистнул.

Я спокойно заблокировал телефон и положил его экраном вниз на парту. Движение было плавным, почти ритуальным.

– Вы путаете понятия, мистер Хендерсон, – мой голос прозвучал ровно, с легкой, почти вежливой насмешкой. – Будущее – категория временная. Оно предполагает продолжение. А то, чем я занят сейчас, касается исключительно… завершения текущих процессов. Так что, простите, но ваши уравнения для меня сегодня нерелевантны.

Хендерсон моргнул. Я видел, как его брови поползли вверх, а пальцы крепче сжали мел, словно он искал опору.

– Нерелевантны? – переспросил он, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность. – Мистер Блэквуд, вы пытаетесь меня запутать своими умными словами? Это не спасет вас от провала семестра. И что же может быть настолько срочным, чтобы игнорировать урок? Надеюсь, это не планирование вечеринки?

Я слегка улыбнулся. Уголок губ дрогнул, но глаза остались ледяными.

– О нет, сэр. Вечеринки требуют гостей. А мое мероприятие сегодня вечером будет строго приватным. Один на один. Просто… чистое решение задачи, которую я решаю уже семь лет.

Тишина в классе стала вязкой. Хендерсон нахмурился, внимательно всматриваясь в мое лицо, пытаясь найти там признак шутки или блефа. Но он увидел лишь спокойствие человека, который уже мысленно собрал вещи.

– Решение задачи? – повторил он медленнее. – Мистер Блэквуд, о какой задаче вы говорите? Если это какая-то игра…

– Игра закончилась, когда я понял правила, – перебил я его, чуть подавшись вперед. Мой взгляд скользнул по окну, туда, где серое небо обещало дождь. Идеальная погода для финала. – Сейчас идет этап сдачи работы. Проверка на прочность. И я хочу убедиться, что всё пройдет точно по плану. Вы же знаете, сэр, как важно соблюдать дедлайны. Особенно если следующий дедлайн может просто не наступить.

Брэд фыркнул, но звук вышел уже менее уверенным.

– Ты чего несешь, фрик? Какой план? Решил сбежать с уроков?

Я повернул голову к нему и посмотрел так, словно видел его сквозь стекло, за которым горит огонь.

– Тот, кто помогает закрыть гештальты, Брэд. Тот, кто ставит точку там, где предложение стало слишком длинным и бессмысленным.

Лицо Хендерсона побледнело. Он выпрямился, и я заметил, как его рука слегка дрогнула, оставив на доске некрасивую белую черту вместо формулы. Он наконец-то услышал то, что скрыто между строк. Не угрозу другим. Что-то другое. Что-то окончательное.

– Мистер Блэквуд, – его голос стал тише, но жестче. – Немедленно уберите телефон. И если вы планируете что-то… глупое… после уроков, то знайте: школа готова помочь.

– Помочь? – я тихо рассмеялся. Звук был сухим, как ломкая ветка. – Помочь мне в чем? Спасибо за заботу, сэр. Но боюсь, моя заявка на продление участия в этом проекте уже рассмотрена отрицательно. Сегодня я завершаю работу. И уверяю вас, процедура будет необратимой.

Учитель открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но слова, казалось, застряли у него в горле. Он смотрел на меня с выражением человека, который внезапно осознал: перед ним кто-то, кто уже сделал выбор, который невозможно отменить.

– Э-э… продолжаем, – пробормотал он, резко отвернувшись к доске. Его плечи были напряжены, когда он выводил следующую формулу. – Только… будьте осторожны, Итан. Жизнь… она ценна.

– Ценность определяется спросом, мистер Хендерсон, – пробормотал я себе под нос, открывая учебник на странице, которую, возможно, стоит дочитать. – А мой график сегодня расписан поминутно. До самого вечера.

Я вернулся к поиску подходящих новостей сразу после звонка, пытаясь игнорировать липкий холодок, оставшийся от разговора с Хендерсоном, но до курилки на третьем этаже так и не добрался. Лестничный пролет между вторым и третьим этажом давно превратился в мертвую зону: камеры здесь не работали уже полгода, а учителя обходили этот темный угол стороной, где воздух был густым от запаха застарелой мочи, дешевого дезодоранта и затхлой штукатурки. Именно там меня перехватил Брэд Морган. Он стоял у стены, лениво подбрасывая теннисный мяч, который глухо ударялся о бетонные ступени. Обычный парень: спортивный, в дорогом сером худи, сын старосты прихода и регулярный посетитель воскресной школы. В его позе не было ни капли агрессии или напряжения, только глаза оставались пустыми и спокойными, словно окна заброшенного дома, за которыми давно погас свет. За его спиной маячили Кайл и Джастин – тени в таких же худи, молча перекрывшие выход и создавшие живой коридор без выхода.

Я не успел даже моргнуть, как реакция, притупленная хроническим недосыпом, предала меня в самую решающую секунду. Морган сделал всего один шаг, и Кайл мгновенно оказался у меня за спиной, заломив руки так сильно, что лопатки хрустнули, отдаваясь острой болью во всем теле, пока Джастин вцепился мне в волосы и резко запрокинул голову назад, открывая горло для удара.

– Эй, Блэквуд, – произнес Морган тихо. – Что ты там смотрел? – Морган улыбнулся. – Давай посмотрим вместе. Может, там порно с твоим папашей-наркоманом?

Кайл и Джастин захихикали, и один из них тут же достал телефон, направляя камеру прямо на мое лицо, чтобы запечатлеть каждый момент унижения.

Мальчишка двигался быстро и без лишней суеты: его кулак коротко и хлестко въехал мне прямо в солнечное сплетение, выбивая весь воздух из легких со свистом, похожим на звук прокалываемой шины. Колени мгновенно подогнулись, но крепкая хватка Кайла не дала мне упасть, оставляя висеть в неудобной, вывернутой позе, пока мир не сузился до одной точки невыносимой боли в животе и противного вкуса меди, заполнившего рот.

– Слабый, – констатировал Морган тем же ровным, бесцветным тоном, даже не повышая голоса, а лишь брезгливо цокнув языком, словно оценивая бракованный товар на рынке.

Следующий удар ногой пришелся точно в бок, туда, где еще не зажили старые синяки, и ребра затрещали с таким звуком, будто кто-то наступил на сухие ветки. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с громким звоном разбился о бетонный пол, его экран мгновенно покрылся паутиной трещин. Брэд медленно наклонился, поднял устройство, и капля крови, сорвавшаяся с моей рассеченной губы, упала ему на рукав дорогого худи. Он брезгливо поморщился, тут же вытер пятно о мои волосы, грубо размазывая кровь по лицу и заляпывая ею глаз, отчего мир вокруг окрасился в багровые тона.

– Показывай, сучёнок, – сказал он мягко, почти ласково. – Или мне придется выбить тебе зубы? Ты же не хочешь остаться без улыбки к концу дня?

– Гребаная Мелисса… – прохрипел я, чувствуя, как сознание начинает плыть в красном тумане.Он ударил снова, на этот раз кулаком в лицо. Голова мотнулась назад, и затылок с влажным, тошнотворным стуком ударился о шершавую бетонную стену лестницы. Перед глазами заплясали разноцветные искры, а кровь хлынула из носа мощным потоком, заливая рот, смешиваясь со слюной и стекая по подбородку густой теплой струей.

Морган схватил меня за подбородок, сжимая челюсть до скрипа зубов, и приблизил свое лицо вплотную. Оно было спокойным и холодным, лишенным каких-либо эмоций, кроме скучного любопытства.

– Струсил? – прошептал он, и его дыхание пахло мятой и жвачкой, что создавало чудовищный диссонанс с запахом крови вокруг.

Я собрал последние крохи сил, понимая, что физически победить невозможно, поэтому нужно перегрызть глотку словами. Набрав полный рот крови и слизи, я плюнул ему в лицо густым кровавым сгустком.

– Ты жалок, Морган, – прошипел я, чувствуя, как по щекам течет горячая жидкость. – Ты ходишь в церковь, поешь «Аллилуйя», а сам дрочишь на свое отражение в церковном зале у зеркала. Твой пастор знает, что его любимчик – пустая оболочка? Ты зависишь от моей боли, потому что без неё ты – никто, просто грешник без веры, играющий в святость.

Лицо Моргана дрогнуло лишь на мгновение: маска абсолютного спокойствия треснула, обнажив холодную, расчетливую ярость. Он не закричал и не стал бить в ответ сразу, а лишь медленно, методично вытер плевок со щеки тыльной стороной ладони, глядя на свою кровь на пальцах с каким-то странным интересом.

– Интересно, – произнес он тихо, почти задумчиво. – Очень интересно.

Он кивнул Кайлу, тот отпустил мои руки, и я тяжелым мешком рухнул на грязный бетонный пол лестницы. Морган тут же начал пинать меня, делая это методично и безэмоционально: носок его кроссовка впивался в ребра, в спину, в голову, звучали глухие удары плоти о кость, и я чувствовал, как внутри что-то рвется, а кровь заполняет рот настолько, что становится трудно дышать. Я кашлял, выплевывая темно-красные сгустки ему на белые кроссовки, окрашивая их в отвратительный бурый цвет.

– Достаточно? – просипел я, выплевывая вместе со слюной обломок зуба.

Морган остановился, тяжело дыша, но его лицо оставалось бесстрастным, словно он только что закончил обычную тренировку. Он присел на корточки, схватил меня за волосы и рывком поднял мое окровавленное лицо, заставляя смотреть на себя.

– Мы еще не закончили, – прошептал он мягко, почти ласково, и в его голосе прозвучала угроза, от которой по спине побежали мурашки. – Сегодня вечером. Я хочу видеть, как ты будешь умолять. Я сломаю тебе всё, что можно сломать, один за другим, и ты будешь слушать хруст своих костей. Это будет твоя последняя исповедь.

Он с силой оттолкнул мою голову, и она глухо стукнулась о бетонную ступень, рассыпая перед глазами новые искры боли.

– Жди. Если не придешь – я найду тебя дома, и тогда шоу понравится твоей мамашке еще больше.

Брэд выпрямился, небрежно отряхнул худи и бросил своим приспешникам, даже не взглянув на них:

– Пошли. От него воняет.

Они развернулись, чтобы уйти, оставляя меня лежать в луже собственной крови на холодных ступенях. И в этот момент я сделал то, чего они совершенно не ожидали. Превозмогая адскую боль, разлившуюся по каждому суставу, я оперся на дрожащие колени и медленно, рывками поднялся. Меня шатало, кровь текла по подбородку непрерывным потоком, капая на одежду и образуя багровые пятна на полу, но я стоял, держась за холодные металлические перила, чтобы не упасть снова.

– Эй, Морган! – мой голос прозвучал хрипло, но четко, эхом отразившись от стен лестничной клетки.

Брэд остановился и обернулся, на его лице играла легкая усмешка ожидания мольбы:

– Что, передумал?

Я медленно поднял обе руки, которые дрожали от боли и были покрыты грязью, кровью и пылью. Посмотрев прямо в холодные глаза Брэда, а затем на камеру телефона в руке Джастина, я с нарочитой, демонстративной тщательностью поднес средние пальцы ко рту и облизал их, размазывая свою собственную кровь по коже, делая их скользкими и ярко-красными, словно только что окунул в свежую рану. После этого на моем изуродованном лице расцвела безумная улыбка, и два окровавленных фака были направлены прямо в лицо Брэду, поднятые высоко над головой как знамя тотального безумия и вызова.

– Встретимся в аду, ублюдок, – прохрипел я, и моя улыбка, полная крови и безумия, растянулась от уха до уха, обнажая выбитые зубы. – Только не опаздывай. Ад сегодня переполнен такими, как ты, а я буду тем, кто откроет тебе ворота.

Брэд замер на месте. Его уверенная улыбка исчезла бесследно, и в его холодных глазах впервые мелькнуло нечто иное – не злость и не презрение, а настоящий, глубокий, первобытный страх перед тем, кто лежит в грязи, истекает кровью, но смеется смерти прямо в лицо. Джастин медленно опустил телефон, перестав снимать, а Кайл инстинктивно сделал шаг назад, словно боясь, что мое безумие заразительно.

– Ты псих, – тихо пробормотал Морган, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– Возможно, – ответил я, медленно опуская руки, но продолжая улыбаться этой страшной, окровавленной улыбкой. – Но сегодня вечером я буду психом, который заберет тебя с собой.

Сделка

Боль накатила волной, стоило Брэду скрыться за поворотом лестницы. Сначала – лишь гул в ушах, похожий на шум п