Общество летучих мышей

Анна Гунькова

Общество летучих мышей

Дисклеймер

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ: ГРАНИЦЫ РЕАЛЬНОСТИ И ТЬМЫ

Вы держите в руках произведение, которое сложно отнести к разряду обычного чтения для расслабления. Эта книга – эксперимент над человеческой психикой, погружение в самые темные, заброшенные уголки сознания, где свет надежды гаснет, уступая место холодному, липкому ужасу повседневности. Прежде чем перевернуть страницу и шагнуть в данный мир, автор считает своим долгом предостеречь вас от того, с чем вам предстоит столкнуться. Это не попытка испугать ради эффекта; это акт уважения к вашей ментальной безопасности и честности перед материалом.

Данное произведение классифицируется как психологический хоррор. В отличие от традиционных ужасов, где монстры скрываются под кроватью или в темных переулках, главный страх этой истории рождается внутри. Здесь нет спасительного финала, нет внезапного чуда, которое всё исправит в последнюю секунду. Атмосфера книги характеризуется нарастающим чувством изоляции, экзистенциальной безысходности и неизбежности. Реальность в повествовании часто преломляется через призму травмированного восприятия главного героя, стирая грань между тем, что происходит на самом деле, и тем, что является плодом его распадающегося разума. Если вы ищете историю со «светом в конце туннеля», эта книга не для вас. Здесь туннель длинный, темный, и выход из него может оказаться иллюзией.

Содержание книги включает в себя детальные и откровенные описания следующих тем, которые могут выступать мощными триггерами:

Систематический буллинг и психологическое насилие. Сцены травли показаны не поверхностно, а с физиологической и эмоциональной достоверностью. Вы станете свидетелем методичного уничтожения личности подростка, унижения достоинства, физической агрессии и социальной изоляции. Описания могут вызывать чувство острой эмпатической боли, гнева и беспомощности.

Суицидальные мысли, депрессия и желание смерти.Главный герой находится в состоянии глубокого клинического расстройства. Его внутренний монолог пронизан мыслями о самоубийстве, которые подаются не как романтический бунт, а как логичный, холодный расчет уставшего человека. Книга исследует механику суицидального поведения, планирование конца и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Этот контент может быть крайне опасен для людей, находящихся в кризисном состоянии или страдающих депрессивными расстройствами.

Сексуальное насилие над несовершеннолетними и его последствия.Хотя сцены самого акта насилия могут не быть показаны в деталях в настоящем времени, тема детской педофилии и изнасилования является центральным элементом травмы главного героя. Книга подробно исследует долгосрочные последствия этой травмы: посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), флешбэки, диссоциацию, чувство вины выжившего и разрушение личности. Упоминания носят тяжелый, давящий характер.

Домашнее насилие и токсичные семейные отношения.Изображены сцены физического и вербального абьюза со стороны родителя, алкоголизм, эмоциональное отвержение и манипуляции. Отношения между матерью и сыном показаны как деструктивная связь, где любовь смешана с ненавистью и желанием уничтожить друг друга.

Хладнокровное восприятие убийства и смерти.Один из главных персонажей является профессиональным киллером. Его философия, методы работы и диалоги о смерти лишены моральной оценки в традиционном понимании. Смерть здесь подается как работа, как товар, как единственное возможное избавление от боли. Нормализация насилия в диалогах может вызвать когнитивный диссонанс и дискомфорт.

Ментальные расстройства и искажение реальности.Повествование ведет герой с нестабильной психикой. Читатель может столкнуться с ненадежным рассказчиком, галлюцинациями, дереализацией и другими симптомами тяжелых психических нарушений.

Кому категорически не рекомендуется чтение этой книги:

Лицам младше 18 лет. Произведение содержит материал, неподходящий для детской и подростковой психики в силу своей жестокости и сложности поднимаемых вопросов.

Людям с диагностированными тревожными расстройствами, клинической депрессией, ПТСР, склонностью к суицидальному поведению или находящимся в стадии острого эмоционального кризиса.

Пережившим опыт сексуального насилия, особенно в детском возрасте. Описания последствий травмы могут спровоцировать ретравматизацию и острые приступы паники.

Всем, кто обладает высокой эмпатией и чувствительностью к сценам страдания детей и подростков.

Автор понимает, что художественная литература обладает силой воздействовать на наше подсознание. Цель этой книги – не пропагандировать насилие или суицид, а исследовать природу человеческой боли, вины и той тонкой грани, где жертва и палач меняются местами. Это история-предупреждение, история-крик, который требует мужества, чтобы быть услышанным. Однако цена этого погружения может быть слишком высока для неподготовленного читателя.

Если в процессе чтения вы почувствуете нарастающую тревогу, головокружение, приступы паники или навязчивые мрачные мысли – немедленно прекратите чтение. Закройте книгу, отложите устройство, выйдите на свежий воздух, переключите внимание на что-то светлое и безопасное. Ваше психическое здоровье важнее любой истории. Помните: то, что происходит на страницах – это вымысел, сконструированный автором, но ваши чувства реальны и заслуживают заботы.

ВАЖНОЕ НАПОМИНАНИЕ О ПОМОЩИ: никто не должен оставаться один на один со своей болью. Если темы, поднятые в этой книге, отозвались в вас личной трагедией, или если вы чувствуете, что жизнь потеряла смысл, пожалуйста, обратитесь за профессиональной помощью. Существуют люди, готовые выслушать и поддержать вас бесплатно и анонимно.

В России работает Единый общероссийский телефон доверия для детей, подростков и их родителей: 8-800-2000-122.

Телефон неотложной психологической помощи в Москве (МСХ): 051 (с городского) или +7 (495) 051.

Если вы находитесь в другой стране, пожалуйста, найдите локальную службу поддержки в вашем регионе.

Вы не одни. Ваша жизнь имеет ценность, даже если сейчас кажется иначе. Эта книга – лишь отражение чьей-то выдуманной тьмы, но ваш реальный мир полон возможностей для света, который еще не погас.

Принимая решение продолжить чтение, вы подтверждаете, что ознакомлены с содержанием данного предупреждения, осознаете потенциальные риски для своего психического состояния и добровольно берете на себя ответственность за свое эмоциональное самочувствие в процессе знакомства с этой историей.

Добро пожаловать во тьму. Берегите себя.

Пролог

В кафе «У Молли» время, казалось, застыло в сладком, тягучем янтаре. Я помню, как воздух там никогда не был просто воздухом – он всегда представлял собой густой, обволакивающий коктейль из ароматов, от которых у меня тогда кружилась голова и таяло сердце. Постоянным фоном служил запах свежезаваренного чая с тонкой, едва уловимой ноткой дикой земляники и жирных сливок, смешанный с духом горячей корицы, ванильного сахара и только что вынутых из печи круассанов. Их золотистая корочка звонко хрустела при малейшем прикосновении. Этот аромат действовал как теплое одеяло, стоило лишь переступить порог и стряхнуть с плеч уличную пыль.

Молли Фрау, хозяйка заведения, частенько задирала свой носик-картошку, и в этом жесте читалась её безмерная гордость за собственное «детище». Для неё кафе было не просто бизнесом, а живым организмом, которому она посвятила более тридцати лет жизни. Она любила повторять, что её стены впитали больше историй, чем любые книги в городской библиотеке. И я знал, что это правда: каждое новое поколение горожан проходило через эти двери. Каждое поколение оставляло здесь частичку своей души, впитанную полированными деревянными столами и мягкими креслами цвета топленого молока.

Я тоже был частью этой тихой летописи. Я помню свой первый визит сюда с пугающей ясностью, будто это случилось вчера, хотя с тех пор прошло двенадцать лет. Мне было тогда пять, и за руку меня вел отец – высокий, надежный мужчина, от которого пахло зимним морозом, дорогим табаком и абсолютной безопасностью. Отец, чей образ сейчас кажется мне лишь размытым пятном в памяти, стертым годами боли и невыносимой вины. Мы сидели у того самого окна, за которым сейчас монотонно барабанит дождь. Но тогда за стеклом сияло ослепительное солнце, заливая стол лучами, в которых танцевали пылинки. На столе передо мной возвышался огромный бокал с шоколадным коктейлем, увенчанный шапкой взбитых сливок и яркой вишенкой, а рядом дымилась тарелка с идеальными вафлями. Они были золотистыми, хрустящими снаружи и мягкими, почти воздушными внутри, и плавали в луже густого, янтарного кленового сиропа. Сироп медленно стекал по краям вафель, собираясь в тяжелые, сладкие капли на белой керамике. Я макал кусочек в эту липкую сладость, отправлял в рот и чувствовал, как вкус растекается по языку, прогревая грудь изнутри. Это был вкус абсолютного счастья. Вкус безопасности. Вкус момента, когда большая, шершавая ладонь отца бережно вытирала мне испачканный нос, а в его глазах плясали веселые искорки радости за своего сына. Тот день казался бесконечным, наполненным смехом и ощущением, что так будет всегда.

Но иллюзия вечности разбилась так же легко, как тонкое стекло витрины. Я моргнул, и солнечный свет за окном сменился серой пеленой дождя. Запах кленового сиропа испарился, уступив место затхлому воздуху дешевого кафе и металлическому привкусу крови во рту. Тепло отцовской ладони исчезло. Вместо неё передо мной на столе лежали мои собственные руки. Или то, что от них осталось. Это было не просто больно. Это было отвратительно.

Мои кисти превратились в бесформенное, пульсирующее месиво из синей кожи, багровых кровоподтеков и неестественно вывернутых суставов. Левая рука была сломана в трех местах: мизинец, безымянный и средний пальцы торчали под невозможными углами, напоминая сломанные ветки после урагана. Кожа на них натянулась до блеска, местами содрана до мяса, откуда медленно сочилась сукровица, смешиваясь с грязью. Правая рука выглядела чуть «лучше», если так можно сказать о переломе большого пальца, который был развернут тыльной стороной к запястью, образуя жуткую выпуклость под опухшей тканью.

Я даже не мог сжать кулак. Любая попытка пошевелить пальцами посылала по нервным окончаниям такие разряды тока, что перед глазами вспыхивали белые искры. Руки беспомощно лежали на клеенке стола, похожие на чужие, изуродованные конечности манекена, которого кто-то яростно бил молотком, пока тот не хрустнул и не обмяк.

Макс сидел напротив. Он спокойно дожевывал свой леденец, перекатывая разноцветный шарик за щекой. Его взгляд скользнул по моим рукам – по этому кровавому месиву, по дрожащим, искалеченным пальцам, которые я не мог даже убрать со стола, чтобы не задеть край тарелки. В его глазах не было ни шока, ни жалости, ни даже профессионального интереса к степени повреждений. Только скука. Легкая, вежливая скука человека, который спрашивает о погоде, просто чтобы заполнить неловкую паузу.

– Твои пальцы, – произнес он, и уголки его губ дрогнули в подобии мягкой, ничего не значащей улыбки. Он сделал паузу, словно подбирая максимально нейтральные слова. – Кажется, это будет долго болеть?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и циничный. Он спросил об этом так, будто интересовался, не простужусь ли я под дождем. Для него мои сломанные кости были просто фактом биографии, строчкой в отчете, не более того.

– Пройдет, – хмыкнул я, облизав сухие губы, и от этого движения грудной клеткой в ребрах тоже прострелило болью. Голос звучал хрипло, чужим. – Пара сломанных фаланг не испортит моего настроения.

Конечно, головой я прекрасно осознавал весь абсурд ситуации. Я должен был вскочить, опрокинув стул. Я должен был бежать отсюда сломя голову, игнорируя агонию в руках, мчаться в больницу, чтобы мне наложили гипс, сделали рентген, вкололи обезболивающее. Потом – в полицейский участок. Писать заявление. Описывать Брэда и его свору. Требовать справедливости. Делать хоть что-то, чтобы обезопасить свою жизнь, чтобы остановить этот конвейер боли. Любой нормальный человек на моем месте уже звонил бы в скорую, трясясь от страха и адреналина. Но я просто сидел. Смотрел на свои изуродованные руки, которые больше не могли держать ни ручку, ни ложку, ни защитить меня от удара. И внутри была только ледяная, звенящая пустота.

А надо ли мне это?

Зачем лечить руки, которые завтра могут понадобиться, чтобы снова защищаться? Зачем чинить инструмент, если мастер решил отказаться от ремесла жизни? Боль была реальной, острой, невыносимой, но она казалась… заслуженной. Как очередная плата за то, что я все еще дышу, когда Ким – нет.

Макс наконец проглотил леденец. Звук был громким в тишине нашего столика.

– Ну, как знаешь, – равнодушно пожал он плечами и отпил черного кофе. – Мне лишь нужно было знать, сможешь ли ты подписать бумагу, если потребуется. Хотя, судя по виду твоих рук, оттиск пальца тоже не получится снять.

Он усмехнулся. Сухо, без радости.

– Ладно. Неважно. У нас есть время подождать, пока отеки спадут.

Я посмотрел на него, потом снова на свое месиво вместо кистей.

– Подпишу чем угодно, Макс, – тихо сказал я. – Хоть зубами. Хоть лбом. Лишь бы быстрее закончить.

Макс кивнул, словно я подтвердил время встречи, а не собственную казнь.

– Тогда доедай свой сэндвич.

И я послушно протянул свои сломанные, бесполезные руки к холодной еде, чувствуя, как каждый сустав ныл в унисон с дождем за окном.

Последний день

Обжигающая искра пепла коснулась кожи, заставив меня инстинктивно дернуться. Локоть с глухим, костяным стуком ударился о холодный фаянс ванны. Резкая боль прострелила руку, отдавшись тупым эхом в затекшем нерве. Я лишь фыркнул, стряхивая пепел на мокрый кафель, и вновь поднес сигарету к губам.

Глубокий вдох – едкий, горячий дым обжег горло, заполняя легкие тяжелым никотиновым туманом. Медленный выдох. Белесая струя растворилась в воздухе, пахнущем сыростью, старой плесенью и дешевым табаком. Мои пальцы, привычно нащупавшие шершавую обложку, продолжили листать черный, потрепанный альбом при свете единственной тусклой лампочки. Шуршание бумаги в этой тишине казалось оглушительным.

Мать сошла с ума. Очевидно, её пропитый мозг окончательно спекся, раз она полгода назад перенесла выключатель внутрь. До этого момента я годами сидел здесь в кромешной тьме, запертый снаружи, как крыса в банке. Но самое гадкое чувство, которое сейчас сосало меня изнутри, было направлено не на неё, а на самого себя.

Я был в ярости от собственной тупости. Ведь я знал! Я прекрасно знал с самых малых лет, что эта ванная – моя потенциальная тюрьма. Я знал, что меня могут запереть здесь в любой момент, на всю ночь, на сутки. Я знал каждый сантиметр этой комнатушки метр на метр. И всё равно, все эти годы я так и не додумался провести сюда свет самостоятельно. У меня были руки, был разум, была возможность найти решение еще до того, как мать вообще вспомнила о выключателе. Я мог бы вкрутить лампочку, протянуть провод, смастерить фонарь – что угодно! Но нет. Я просто терпел темноту. Год за годом я сидел во мраке, словно покорное животное, даже не пытаясь изменить условия своей клетки, хотя шанс был у меня всегда.

Теперь, листая альбом при этом жалком свете, который дали мне только полгода назад, я чувствовал лишь горечь упущенного времени. Минимум два, а то и три раза в неделю мое ночное рандеву проходило именно так: наедине с мыслями, спрятанной за трубой бутылкой водки и пачкой сигарет. Но раньше это происходило в полной, абсолютной темноте, потому что я оказался слишком слаб и безынициативен, чтобы зажечь свет самому. Я знал это пространство лучше, чем свое лицо, мог с закрытыми глазами назвать любой предмет, но так и не нашел в себе сил сделать простейшее действие – провести свет.

Сделав ещё один глубокий, обжигающий вдох, я перевернул страницу. Причина, по которой я снова оказался заперт в этой сырой клетке, была проста: моё собственное существование. Мелисса Блэквуд – женщина, чей разум давно растворился в вине и паранойе, родила меня от наркомана. Имени отца она так и не назвала, стерев его из памяти вместе с совестью, но я помню. Помню смутное, теплое ощущение его доброты, которое теперь кажется единственной реальной вещью в этом безумном мире.

Тишина стала такой густой, что в ушах начал нарастать высокочастотный звон. Нужно было заполнить эту вакуумную пустоту любым звуком. Даже своим собственным, хриплым голосом.Я бездумно перебирал страницы, пока альбом не кончился, обнажив пустую заднюю обложку. Сигарета догорела, обжигая пальцы последним жаром. В этой запертой коробке время теряло всякий смысл, растворяясь в запахе плесени. Иногда Мелисса спала до полудня, морив меня голодом сутками, забывая про ужин и завтрак. Иногда дверь отпиралась под самое утро, когда мне уже нужно было брести в школу. Всё зависело от того, какой демон шептал ей сегодня на ухо: жалкое подобие трезвости или всепоглощающий бред. Угадать ход её мыслей было невозможно; это был хаос, в котором не существовало логики, а значит и безопасности.

– Ну что, Итан, – прошептал я в затхлый воздух, обращаясь к невидимому собеседнику в углу. – Опять тупик? Альбом кончился. Сигарета догорела. А ты всё ещё здесь.

Я усмехнулся своему отражению в тусклом хроме смесителя. Лицо было бледным, глаза запавшими, но взгляд… взгляд все еще пытался фокусироваться.

– Помнишь правила? – спросил я сам себя, и мой голос эхом отразился от кафельных стен. – Правило номер два: «Страх – это просто сигнал». А правило номер четыре? Мы его сами придумали той ночью, когда Ким предложил добавить ещё одно.

Я закрыл глаза, и губы сами зашептали старую считалочку, которую мы любили повторять перед сложными решениями. Но слова вышли перекошенными, тяжелыми, словно пропитанными свинцом.

– Эни-бени-мини-мо, – начал я тихо, касаясь большим пальцем левой руки каждого пальца по очереди. – Схватил тигра за ребро.

Я почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Тигр уже внутри. Он сидит в груди и рвет легкие когтями каждый раз, когда я делаю вдох.

– Если заорёт – уйдёт, – голос дрогнул. Я перевел палец на указательный, затем на средний, безымянный и мизинец, перечисляя тех, кого больше нет. – Эни-бени-мини…

Я ткнул себя большим пальцем в грудь на последнем слоге, завершая круг.

– …Меня ждёт.

Голос сорвался на шепот.

– Поймать тигра за ребро? Глупые дети. Тигр уже внутри. Он не отпустит. Мать не отпустит. Школа не отпустит. Брэд не отпустит.

Я наклонился ближе к зеркалу, пока мое дыхание не запотело холодную поверхность.

– Знаешь, в чем наша ошибка? Мы всё ещё думаем, что игра продолжается. Что есть победитель и проигравший. Но игра закончилась семь лет назад, когда один маленький мальчик спрятался за мусорным баком. С тех пор мы просто отбываем наказание.

Я выпрямился и провел рукой по волосам, чувствуя жирную пыль.

– Может, стоит постучать? – предложил я своему отражению. – Вдруг она сегодня добрая? Вспомнит про завтрак?

– Не будь идиотом, – ответило отражение в зеркале. – Доброй Мелиссы не существует. Есть только трезвая Мелисса, которая ненавидит тебя чуть меньше, и пьяная Мелисса, которая хочет твоей смерти. Лотерея, в которой нет выигрышных билетов.

Я вздохнул и снова начал считать, уже шепотом, перебирая пальцы на здоровой руке, словно гадал на картах Таро.

– Ушёл он, – прошептал я, загибая мизинец. – Самый тихий. Тот, кто боялся темноты больше всех, но всё равно пошел туда первым.

– Ушёл он, – безымянный палец. – Тот, кто обещал стоять до конца. Но когда подул ветер, его парус оказался пустым.

– Ушёл он, – средний палец. – Та, что видела всё насквозь. Но однажды просто закрыла глаза и растворилась в толпе.

– Ушёл он, – указательный палец. – Тот, чье имя стерли. Остался только призрак в старой фотографии и запах табака, который мне иногда мерещится.

Я посмотрел на большой палец. Единственный, который остался.

– А это я, – бормочу. – Последний из списка. Последний дурак, который всё ещё стоит в этой ванной и ждет, пока дверь откроется.

Я ударил ладонью по холодной плитке рядом с раковиной. Глухой звук резанул слух.

– Хватит, – приказал я себе. – Хватит разговаривать с тенями. Скоро она проснется. Нужно быть готовым. Лицо – нейтральное. Плечи – опущены. Взгляд – в пол. Не провоцируй зверя.

Я сделал глубокий вдох, набирая в легкие остатки спертого воздуха, и попытался натянуть на лицо маску покорности. Маску, которую носил уже столько лет, что она начала врастать в кожу.

Я посмотрел в запотевшее зеркало, пытаясь разглядеть за слоем конденсата того, кем я должен был быть. Из темноты на меня глядел семнадцатилетний призрак. Мои когда-то рыжие кудри, которые мать раньше называла «огненными», теперь были сплошь покрыты пепельной сединой. Она пробивалась сквозь темные локоны неравномерными прядями, делая меня старше на добрых двадцать лет. Будто жизнь высосала весь цвет из моих волос, оставив только этот грязно-серый иней. Зеленые глаза, окруженные сеткой мелких морщин от постоянного прищура, казались слишком большими для этого бледного лица. Веснушки – те самые золотистые точки, что должны были рассыпаться по носу летом, – сейчас выглядели как ржавчина на фарфоре. Они густо усеивали лицо, шею, ключицы и руки, создавая контраст с фиолетовыми и желтыми пятнами свежих синяков.

Синяки были везде. На предплечьях – от хватки Брэда. На ребрах – от пинков в раздевалке. На спине – от ремня или случайного удара об угол стола дома. Мое тело стало картой боли, где каждый новая гематома обозначала очередной прожитый день. Под тонкой футболкой угадывались бугры старых шрамов и свежие кровоподтеки, которые я тщетно пытался скрыть длинными рукавами даже летом. Я выглядел приятно, если не всматриваться слишком глубоко. Правильные черты лица, мягкие кудри, необычный цвет глаз – обычно это нравилось учителям и родителям одноклассников. «Какой милый мальчик», – говорили они, не замечая, что под этой оболочкой нет ничего, кроме пустоты и ожидания нового удара. Моя внешность была идеальной ловушкой: ты смотришь на седого подростка с веснушками и думаешь, что видишь ребенка, а внутри там старик, который устал дышать.

За тяжелой дверью не было слышно ни шагов, ни храпа, ни сонного бормотания. Тишина давила на уши сильнее, чем любой крик. Вдруг она умерла? Вдруг сердце не выдержало очередной дозы алкоголя, и я останусь здесь запертым навсегда? Один, в этой сырой коробке, пока мое тело не превратится в такой же труп, как и её? Эта мысль должна была принести облегчение, но вместо неё внутри взметнулся липкий, животный ужас. Остаться одному – значит исчезнуть бесследно. Значит, никто никогда не узнает, что я здесь был.

Однако, вопреки нарастающей панике, замок снаружи громко щелкнул. Ручка медленно повернулась, и дверь со скрипом отворилась, впуская в ванную полоску тусклого света из коридора.

В проеме стояла женщина, которая когда-то, говорят, была ослепительно красивой. Мелисса Блэквуд. Теперь же от той красоты остались лишь жалкие осколки. Её кожа, прежде фарфорово-бледная, теперь обвисла серыми мешками под глазами, испещренными сеткой лопнувших капилляров. Волосы, когда-то густые и блестящие, висели жирными, спутанными прядями, местами покрытыми перхотью, словно мертвый мох. Она пахла перегаром, кислым потом и чем-то сладковато-гнилостным – запахом распадающейся жизни. Её фигура, некогда стройная, расплылась и одрябла, теряясь в растянутом халате, который когда-то мог быть белым, а теперь приобрел грязно-желтый оттенок. Только глаза оставались прежними – безумные, лихорадочно блестящие, в которых плескалась ненависть, смешанная с полным отсутствием узнавания.

Она была ниже меня ростом, эта маленькая, сломленная женщина, но в этот момент она казалась выше любой горы. Она заполнила собой весь дверной проем, заслоняя свет.

– Жив, значит, – проскрипела она голосом, похожим на трение наждачной бумаги о камень. В её глазах не было ни капли материнского тепла, только холодное, липкое разочарование от того, что я всё ещё дышу. – А я уж думала, ты там сдох в тишине. По крайней мере, было бы меньше шума.

Её слова ударили меня под дых, точнее, чем любой кулак. Они просочились сквозь мою броню равнодушия и обожгли изнутри. «Почему это всё ещё больно?» – мелькнула предательская мысль. Разве я не должен был оглохнуть к этим словам за семнадцать лет? Но нет. Каждое такое «сдох» оставляло свежий шрам на душе, который ныл сильнее новых синяков.