Deja vu

Реальность начинала трещать по швам, а предметы вокруг расплываться в неясные очертания, освещенные красным. Свет тех символов и того, что он увидел за миг до аварии. Почему они преследуют его? В голове всплыла Элира с ее теплой улыбкой и любопытным :”Мы не встречались раньше?”, усиливая боль. Элиас сжал виски сильнее, чувствуя как пот проступает на лбу. Это “оно”, та зловещая сила, что смотрела на него через символы, будто вгрызалась в его мозг. Дождь за окном, бесконечный как его мучения, хлестал все громче, и Элиасу казалось, что он тонет в этом сыром зыбком мире. Он потянулся к телефону на тумбочке, решив, что сегодня не пойдет в университет. Ни с этой болью.

Сообщив о своем отсутствии, Элиас повалился обратно на кровать, позволив комнате сжиматься вокруг него. Он ничего не чувствовал, кроме все нарастающей боли в голове, которая, как яд, разливалась по всему телу. А воспоминания хаотичным хороводом крутились в его сознании так быстро, что он не мог зацепиться ни за одно из них. Они кружились и кружились все быстрее, увлекая Элиаса за собой. Вита, проезжающая мимо дома на велосипеде с подпрыгивающими от движения кудряшками. Элира, ее зеленые глаза, их встреча в библиотеке и еще где-то. Он не мог разобрать, но он точно видел эти глаза прежде. Затем остались лишь зеленые искры, которые начали меняться, превращаясь в уже так ненавистный красный. Все смешалось, образы и воспоминания держали его в жгучем вихре, не давая возможности их остановить или вырваться самому. Ему хотелось кричать, а они все продолжали вращаться, сужая круг. Все уже и уже становился их танец. Все страшнее Элиасу было находиться среди этого смерча все накатывающих моментов из его жизни, которые, как порывы ветра, хлестали по нему цепкими колючими лапами. Вита смеялась, но затем ее голос искажался, превращаясь в жуткий хриплый шепот символов. Хоровод сужался, как удав, сердце Элиаса колотилось, грудь сдавливало. Он упал на колени в самом центре этого дикого танца пытаясь вырваться, но воспоминания секли его ударами, а их танец становился лишь яростнее и энергичнее. Ужас поглотил его. Элиас хотел, чтобы это прекратилось, но вихрь был жесток, неумолим, затягивал все глубже. В конце концом Элиас сдался. Он перестал сопротивляться, позволив хороводу утянуть его в непроглядную темноту, где образы начали распадаться, растворяясь в черноте вокруг. Остался только он, Элиас, и сгущающаяся вокруг тьма. Он провалился в сон.

Элиас оказался в стареньком заброшенном парке за их семейным домом. Это место и в жизни не было самым привлекательным, но во сне оно было более темным, зловещим, словно пропитанным тайной. Местный парк всегда привлекал детвору своей загадочностью. Их манили секреты, скрывающиеся в дрожащих тенях разросшихся повсюду деревьев и кустарников. А главное, хоженые, но поросшие сорняком тропинки словно звали ребят побродить по ним в поисках невероятных сокровищ. Они змеились между высокими, заслоняющими солнце елей, петляли через весь парк, уводя куда-то глубоко-глубоко к спрятанным одним им ведомо где находкам. Ржавые качели скрипели под порывами холодного ветра, их цепи звенели, словно предупреждая о некой опасности, а запах сырости, мха и прелой листвы заполнял легкие. Некогда планировалась стройка жилого комплекса в этом месте, но город забыл о своих планах, оставив парк на попечение природы, которая взяла свое, превратив когда-то милое место в дикий лес, тихо охраняющий свои тайны.

Элиас стоял на краю тропинки, сердце колотилось, озноб пробирал до костей. Ему всегда было неуютно в этом месте, но сейчас подсознательный страх окутывал его, не давая пошевелиться. Грудь часто-часто вздымалась от прерывистого дыхания. А в это время парк жил своей жизнью, вдыхал, крадя остатки и без того спертого кислорода. Свет между елями мигнул, воздух стал густым, и дышать было почти невозможно. Где-то скрипнули качели, а вдали послышался детский смех и шаги, которые становились все ближе. Элиас бросил взгляд в сторону неуместных здесь звуков веселья и был ошеломлен: по соседней тропинке бежала Вита. Живая, пышущая здоровьем и радостью. Она бежала, разбрасывая влажные комья грязи, которые липли к ее кроссовкам. Волосы развевались, лицо освещала озорная улыбка, а смех, звонкий как колокольчик, разносился над парком, контрастируя с его мрачным безмолвием. Все внутри Элиаса замерло. Она была точно такая, какой он ее помнил. Словно и не было этих долгих лет без нее. Старший брат не мог пошевелиться, боясь разрушить столь прекрасное видение из прошлого. Вдруг свет в парке стал меркнуть, как будто кто-то медленно поворачивал фитиль газовой лампы. Ели, возвывающеся над остальным миром великаны, постепенно смыкали свои длинные цепкие, будто пальцы старой карги, ветви. Вита продолжала свое неудержимое веселье, словно не замечая сгущающейся вокруг тьмы. Она ярким пятном мелькала среди стволов деревьев. То и дело останавливаясь, она с улыбкой вглядывалась в тени, словно ожидая кого-то. И Элиас также ощутил чье-то присутствие. Что-то, казалось, притаилось за деревьями, наблюдая за ними. Его не покидало чувство, что это нечто готовилось рвануть из своей засады и нещадно вонзить свои острые когти в едва представший перед ним образ давно погибшей сестры. Оно страстно желало снова разорвать жизнь Элиаса на кусочки, накрыть его новой волной боли, а затем тихонько удалиться в свою тень и наблюдать как Элиас раз за разом оказывается во власти нарастающей вины. Старший брат попробовал сделать шаг вперед, хотел позвать сестренку, уберечь от возможной опасности, но ноги увязли во мхе и не слушались его как и голос, который заглушала царящая вокруг давящая тишина. Из открытого рта выходило лишь дыхание, паром клубящиеся в промозглом воздухе.

Вита же и не замечала его, продолжая свою беготню. Она бегала по кругу, садилась на старые качели и не переставала смотреть в сторону, откуда пришла. Кого она ждала? Лес смыкался вокруг них, сужая пространство, игрался с картинкой перед Элиасом. Парень дрожал, озноб не проходил, но лишь принял более мучительную форму. Тело одеревенело, не слушалось его. Он мог только стоять и наблюдать за игрой света и теней, за своей сестрой, ожидающей появления чего-то, от чего Элиас не мог ее уберечь.

–Лео! – голос Виты звонким эхом задребезжал в сгустившейся тишине.

Лес туже сомкнул свои пальцы, свет потускнел, послышался звук легких, но уверенных шагов, который разорвал гнетущую тишину леса. Вита, услышав их, сорвалась с качелей и побежала им навстречу. Из тени, где деревья стояли плотнее, вышел мальчик. Он был не многим старше Виты, аккуратно одетый в куртку и серые джинсы, его рыжие волосы сияли как пламя на фоне окружающей детей серости. Он распахнул объятия, и Вита, не колеблясь, прильнула к нему, полностью доверившись этому незнакомому ребенку. Лео, так она назвала его. Лео… Лео… имя ударило Элиаса как молния, волосы зашевелились на затылке. Он напряг все силы, чтобы вспомнить где слышал его. Лео. Так, кажется, Элира называла своего двоюродного брата, которого навещала в больнице. Тот их разговор в библиотеке затуманенный символами, всплыл в памяти, но был мутным, как сон, который он силился ухватить. И вдруг это имя всплыло в этом месте. В это время, дети отстранились друг от друга и взявшись за руки повернулись к Элиасу. Они стояли замерев, уперев свои тяжелые неподвижные взгляды вперед, словно только сейчас заметив в сумраке парка неподвижного гостя. Они синхронно сделали несколько шагов. Элиас не мог оторвать взгляда от детей. Вита, всегда такая живая, казалась сейчас совсем другой. Отстраненно она покорно повиновалась мальчишке, который вел ее за руку в направлении брата. Тени за ними шевельнулись, а свет мигнул красным. Воздух словно наэлектризованный, вызывал зуд, ветер усиливался, заставляя качели раскачиваться сильнее. Напряжение нарастало, сгущаясь красным светом вокруг детей. Лео смотрел на Элиаса, а Вита начала смеяться, сначала по-детски беззаботно, затем смех начал перерастать в подобие рычания. Ее лицо исказилось, явственно выступили голубые вены на шее, ее хрупкое тело начало биться в конвульсиях. Элиас в ужасе уставился на эту сцену, беспомощно опустив руки. Лео, все это время державший Виту за руку, тоже начал меняться. Его рыжие волосы продолжали выбиваться яркими всполохами в уже абсолютной темноте, а лицо уже не было по детски невинным, оно выражало смесь ненависти и отвращения. Глаза начали наливаться красным, пока полностью не приобрели все тот же преследовавший Элиаса алый оттенок. Взгляд Лео, устремленный прямо на него, стал злобным, нечеловеческим. Ухмылка исказила его и без того, ставшее отвратительным, лицо. Тени от ярко-красного свечения за детьми запульсировали, начали складываться в знаки. Разреженный воздух давил на Элиаса, вызвав новый приступ головной боли. Он задрожал, пот струился по вискам, жар охватил тело, словно красный свет глубоко проникал внутрь. Он пытался крикнуть, но только хрип вырывался из его груди. Парк превратился в ловушку, где только он и наполненные ненавистью красные глаза, где его драгоценная сестра корчится в агонии так рядом, что протяни он руку, сумел бы облегчить ей боль. Но он не мог и пальцем пошевелить. Вдруг мальчик открыл рот, из которого как из глаз вырывался красный свет, а голос не принадлежащий ребенку прогремел: “ПРОСНИСЬ!”

И Элиас начал падать и падал, казалось целую вечность, пока не коснулся чего-то ледяного, покалывающего его кожу. Крик Элиаса эхом отразился от стен его комнаты. Он проснулся на полу, который приятно охлаждал его горячее вспотевшее тело. Элиас не мог отдышаться, казалось, его может вырвать в любую секунду. Он скорчился на, прижав колени к груди. Все тело болело, будто парк продолжал сдавливать его своими корнями. В груди жгло, а на глаза наворачивались слезы, смешиваясь с заливающим его лицо потом. Образ Виты покорной, ведомой чужеродной силой, ее муки и неспособность что-то изменить, разрывали сердце. Красные глаза Лео, злобные, хитрые, до сих пор прожигали Элиаса, а его голос гремел в ушах, сливаясь со звуками дождя за окном.

Элиас сжал голову, но боль не проходила. Слезы текли по щекам, он повторял имя Виты, как в день аварии. Элиас был в ярости: даже во сне он не сумел ее защитить. Шатаясь, парень поднялся. Цепляясь за край кровати он почувствовал, как холодный пол обжигает босые ноги. Стиснув зубы Элиас заставил себя собраться. Он должен смыть этот кошмар, изгнать красный свет. Спотыкаясь, он побрел в ванную, ощущая как что-то наблюдает за ним из теней комнаты.

Элиас ввалился в ванную, где над раковиной мигала тусклая лампочка, вырисовывая его отражение в зеркале. Он замер, рассматривая себя: бледное, изможденное лицо, круги под глазами, губы дрожали,а в глазах застыл страх, словно он до сих пор был в том сне. Он повернул кран, который скрипнул как ржавые качели в парке и брызнул ледяной водой в лицо, надеясь прогнать кошмар, унять жар, сжигающий грудь. Вода стекала по щекам, смывая пот. Он снова поднял взгляд и остолбенел: из зеркала на него смотрели красные глаза, но не Лео, а его самого. Они буравили его своим ехидным взглядом, а лицо, его собственное лицо, ухмыльнулось ему. Этот образ задрожал как отражение в воде. По поверхности зеркала пошла рябь, постепенно искажая видение, а голос сухой, низкий шептал: “Ты не уйдешь”.

Ванная, как деревья в парке, начала сужаться, лампа часто замигала, усиливая ужас Элиаса. Натыкаясь на углы, он рванул к выходу из квартиры. Непослушными пальцами он завязал шнурки на кедах и выбежал в ночь, где дождь хлестал по асфальту, превращая его в черное зеркало, в котором красным отражались мигающие фонари. Его кеды скользили по мокрым тротуарам, свитер промок и лип к телу, холодные струи били по лицу, но не могли смыть ужас, засевший в груди. Он бежал как сумасшедший, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры. Запах мокрого бетона напоминал влажный запах в парке, а вой ветра был так похож на гул во сне. Его собственные глаза горели алым в его памяти, отражались в каждой луже, как будто следили за ним. Дыхание срывалось от бега, но страх , что он стал частью своего кошмара, гнал его вперед.

Каждый шаг отдавался болью в черепе, но он не мог остановиться. Вита, ее бледное лицо на фоне красного маячило в его сознании. Он снова не сумел спасти ее. Он бежал все быстрее через пустынные переулки, бежал от себя, от красных глаз и от символов, от непрекращающейся боли и безысходности. Что если то страшное “оно” и есть он сам? Элиас споткнулся, ноги подкосились и он рухнул в лужу, успев опереться на руки. Красный свет фонаря заливал его лицо. Отражаясь в воде, оно врезалось в него как образ в ванной. Элиас яростно ударил по нему кулаком, разбрызгивая воду в разные стороны, затем попытался встать. Только тело не слушалось, а холод пробирал до костей, перекрывая боль в запястье. Он снова рухнул на колени, но не успел упасть, как чьи-то мягкие руки подхватили его за плечи. Элиас замер в этих объятиях. И тут случилось то, чего ему нестерпимо хотелось. Дождь затих, красные блики в лужах исчезли. Его окутали тишина и покой и он провалился в исцеляющую темноту.

Глава 4

В белых коридорах

Элиас медленно приоткрыл глаза. Ресницы дрожали на тяжелых веках, словно рваные занавески пропуская яркий свет помещения, в котором он очутился. До слуха доносился монотонный писк каких-то приборов. Тело тяжелое, еле узнаваемое. С большим трудом Элиасу удалось повернуть голову и осмотреться вокруг. Белые стены, кафельный пол. Больница. Палату окутывало тонкое свечение, исходящее от завешенного окна. Мягко рассеиваясь, оно нежно касалось белых стен, мебели и аппаратов. Он не помнил как оказался здесь. В памяти всплывали только фрагменты: бесконечный дождь, жгучий страх, его собственные глаза, отливающие алым лужи и чье-то присутствие рядом. Кем бы ни был тот человек, подхвативший его в подворотне, Элиас был ему безмерно благодарен. Ведь сейчас было так тихо. Именно этой тишины ему не хватало последнее время. Элиас с наслаждением сделал глубокий вдох, полный спокойствия, какой-то чудотворной гармонии, которая пропитывала все его утомленное тело. Здесь, в стерильных палатах больницы он всегда чувствовал себя в своей тарелке. Надежность, безопасность – вот, что он ощущал, бродя по длинным коридорам, когда выполнял простые поручения докторов или навещал знакомых детей. Еще один глубокий вдох. Легкие ликующе пропустили через себя чистый воздух, слегка отдающий антисептиком. Захлестнувший Элиаса покой нарушался только проносящимися в голове путанными мыслями. Кто привел его сюда? Руки, что обнимали его казались такими знакомыми, но он не мог вспомнить ни лица того человека, ни даже дороги до этой больничной койки. Все покрывал густой туман, скрывая под собой ответы на мучающие его вопросы.

Густую тишину палаты нарушил скрип открывающейся двери, а мягкие шаги эхом отозвались в практически пустом пространстве.

–Ты проснулся, – констатируя факт, произнес знакомый голос, низкий, с нотками усталости, но привычно теплый. В дверном проеме появился Викто, врач-невролог, чью доброту и твердость Элиас хорошо испытал на себе. Виктор, будучи руководителем группы Элиаса показал ему, что работа в больнице может простираться намного дальше обычных приемов пациентов и постановки диагнозов. Его уроки и искреннее отношение к людям сделали это место вторым домом, местом, где он чувствовал себя полезным, уверенным в своих действиях, не испытывая постоянного чувства вины. Только благодаря этому человеку, Элиас, казалось, обрел новый смысл.

Виктор, высокий, с сединой на висках, поправил очки и шагнул к кровати. Его всегда идеально вычищенный халат мерно колыхался, когда он приближался к своему студенту и проверял что-то на мониторах. Элиас попытался сесть, но игла капельницы неприятно кольнула вену. Он поморщился и оставил эти попытки, продолжая лежа наблюдать за учителем.

– Виктор, почему я здесь? – решил нарушить тишину он. Голос был слабым, срывался на хрип. Элиас прокашлялся и продолжил засыпать доктора вопросами: – Кто меня привез? Что произошло?

Виктор нахмурился, листая записи на планшете.

– Тебя доставили ночью, Элиас. Я не был на смене. Утром увидел твое имя в документах и пришел, – он сел напротив койки Элиаса, обеспокоенно наблюдая за его реакциями, – Говорят, кто-то оставил тебя в приемном покое, всего мокрого от дождя и без сознания. Кто – неизвестно, дежурный врач не видел.

Элиас сглотнул, вспоминая хлещущий по лицу, размывающий силуэты улиц дождь.

– Я не помню ничего кроме дождя и …глаз…– он осекся, вдруг испугавшись, что это прозвучало безумно.

– Глаз? – переспросил Виктор. Элиас промолчал, тупо уставившись на доктора, взгляд которого хоть и был спокойным, но выражал беспокойство.

– Элиас, ты знаешь, что можешь довериться мне. Расскажи, что с тобой стряслось. Знаешь, для тебя не свойственно до изнеможения носиться по улицам, – на этих словах, Алексей слегка улыбнулся, чем развеял напряжение воцарившееся в палате. Элиас глубоко вздохнул, пытаясь поудобнее сесть на койке. Доктор помог ему принять сидячее положение, подложил подушку под плечи и снова выжидающе посмотрел на него. Элиас замялся, он не знал как описать то, что происходит с ним. Да и кто этому поверит? Разве что примут за сумасшедшего. Мерцающие огоньки? Голоса в голове? Это же бред.

– Я, – запинаясь начал он, пытаясь найти способ не произносить этого вслух, – …вижу всякое. Мне кажется, что вижу. Как галлюцинации, но очень реальные. В голове все перемешалось…И.. такое чувство, словно кто-то следит за мной. Постоянно. Даже во снах.

Мысли все больше запутывались. Стоит ли говорить о красном свечении? О своем предчувствии? Они были довольно близки с Виктором как учитель и ученик. Элиас всегда полагался на его советы и ценил, как друга. Но не знал может ли довериться ему в данной ситуации.

Доктор кивнул, скрывая озадаченность и положил свою руку на плечо Элиаса. Чуть сдавив, он спокойно произнес: – Это может быть простой стресс. Ты очень много пережил и многое на себя взял. Когда ты последний раз высыпался? От этого мигрени и даже зрительные галлюцинации, – Виктор замолчал и вгляделся в лицо своего ученика – бледное, уставшее, напуганное. Сочувствуя пареньку, который всегда улыбался детям и с энтузиазмом исполнял свою работу здесь, в больнице, Виктор похлопал его по плечу:– Пройдешь обследование, на всякий случай. Мы со всем разберемся.

Элиас кивнул, но тревога от этого не испарилась. Виктор видел, что не успокоил Элиаса, но сейчас он ничего не мог сделать. Он молча сидел рядом, полный сочувствия взгляд скользил по бледному лицу парня. Он даже представить не мог, через что пришлось пройти этому мальчику после потери сестры и практически полного разрыва с семьей, оставшемуся один на один с болью и удушающей виной, которую он пытался ослабить с помощью волонтерства. У самого Виктора была дочь примерно возраста Виты, в которой он души не чаял. Мысль о ее утрате была невыносима. А Элиас стал для него как второй ребенок, его упорство и умение сострадать трогали сердце. Виктор видел в нем что-то особенное, хотел защитить его, но единственное, что он мог сделать это предложить медицинскую помощь, чем и планировал заняться приехав сюда в свой выходной.

Тяжелое молчание друга и его пристальный взгляд усиливали смятение Элиаса. Пока наконец Виктор не поднялся. Поправляя очки он сказал: – Я обязательно зайду снова. А пока оставайся здесь. Отдыхай. Выспись хорошенько.

Его шаги затихли где-то в коридоре, оставив Элиаса наедине с самим собой. Неравнодушие и дружеское участие учителя вселяло в Элиаса надежду на то, что все происходящее с ним последние пару дней скоро закончится, что он снова вернется к своей привычной жизни. Он знал, что не один и это хоть ненадолго, но прогоняло страхи, мучившие его даже во сне.

Вскоре, монотонные звуки палаты и белый потолок, в который всматривался Элиас, размышляя о своих откровениях, начали нагонять скуку. Последовать совету Виктора и заснуть не получалось. Лежать не было смысла. Элиас заставил себя подняться, не смотря на протесты тянущих после долгого бега мышц. Схватив стойку капельницы он потащил ее за собой. У выхода из комнаты он замер. Над раковиной висело небольшое зеркало. Страх сковал его, сердце как бешеное колотилось в груди. А что если… Дрожащими пальцами Элиас стиснул холодный край раковины. Дыхание сбилось, словно воздух вдруг стал слишком густым. Элиас боялся поднять взгляд, боялся вновь увидеть того, кто смотрел на него из зеркала в его ванной. Элиас сглотнул, чувствуя как пульс бьет в висках. Медленно, как в замедленной съемке, он поднял взгляд. На него смотрели его собственные глаза – да, усталые, ввалившиеся от бессонницы с темными кругами, но его собственные. Никакого свечения, символов и красного полного ненависти взгляда. Облегчение как порыв прохладного ветра нахлынуло на него. Он крепче сжал раковину и громко рассмеялся. Резкий надрывный смех вырывался из груди, эхом отражаясь от стен. Облегчение смешивалось с отчаянием, извергаясь новыми волнами истеричного смеха. Элиас позволил этим чувствам вырваться на волю. “Я схожу с ума”, смотря на свое изуродованное припадком отражение, думал он. Глаза горели диким огнем, не алым, но лихорадочным, рот исказила гримаса безумия, словно он был на грани. Он смотрел на себя, на этот изможденный образ и вдруг ему стало по-настоящему весело. Громкий смех продолжал вырываться из груди, – искренний, долгий, безумный он заглушал писк мониторов и прочие посторонние звуки. Металл раковины впивался в ладони, резонируя с металлическим скрежетом его надламывающегося голоса. Это было сродни освобождению, как будто он сбросил часть того ужаса, что поселился внутри него. Он смеялся до тех пор, пока горло не начало саднить, а смех превратился в хрипы. Постепенно Элиас замолк, дыхание выровнялось. Звонкое эхо еще продолжало нависать над ним, пока полностью не стихло. И снова только тихие естественные больничные звуки. Элиас взял себя в руки, все еще глядя на свое отражение. Свет в лампе моргнул, словно подмигивая его мыслям, подтверждая его сумасшествие. На миг Элиасу почудился алый отблеск, но он выкинул это из головы. Он оттолкнулся от раковины и вышел из палаты, потащив за собой капельницу.

Выскользнув из палаты, Элиас решил побродить по знакомым коридорам. Этажом ниже находилось детское отделение. И именно туда Элиас решил отправиться. Для начала навестить знакомых ребят, но самое главное, ему нестерпимо хотелось разузнать о кузене той девушки из библиотеки. Он не понимал почему это казалось столь уж необходимым, но внутренний голос говорил ему, что где-то наверняка существуют подсказки, которые помогли бы ему разобраться с тем, что с ним происходит. И как знать, может та девушка была тем, что он искал. Элиас нажал на кнопку лифта. Всматриваясь в свое отражение на металлической поверхности, он ощутил тревогу, но она улетучилась, как только двери лифта впустили его внутрь. Он шел медленно, поддерживая стойку капельницы, мысли блуждали между воспоминаниями о Вите из сна и жестокими образами брата Элиры, Лео, яркими густыми красками нарисованными в его сознании.

В детском отделении Элиас почувствовал знакомую горечь. Словно паутина она обвивала собой этот этаж, где красочные рисунки на стенах и улыбки медсестер слабо помогали избавиться от ощущения несправедливости. Дети, такие маленькие и беззащитные не должны были попадать в такое место.

Он приоткрыл дверь в одну из палат, где лежала восьмилетняя Арина. Элиас навещал ее каждый раз, когда бывал здесь. Арина, худенькая, зеленоглазая малышка с открытым взглядом заметила его и широко улыбнулась.

–Элиас!– крикнула она, вороша кучу разрисованных бумаг перед собой, – а я для тебя нарисовала, – сказала она, протягивая ему мятый листок с детским рисунком. Человечек в белом халате мог похвастаться своей огромной несоразмерной телу головой. Элиас улыбнулся в ответ и потянув за собой капельницу, прошел к девочке. Улыбка сошла с лица Арины, когда она заметила, протянувшуюся за Элиасом трубку.

–Ты болеешь? – обеспокоено спросила она. Элиас присел на край кровати и взял врученный ему рисунок. На картинке он улыбался до ушей.

–Очень похож, – натягивая на свое реальное лицо такую же улыбку, заметил он. – С таким большим ртом здорово кусать маленьких девочек, – и он игриво щелкнул перед ее носом зубами. Арина звонко рассмеялась и зарылась с головой под одеяло, отчего рисунки разлетелись в разные стороны, медленно опадая на пол.

– Как дела? – дождавшись, когда ребенок закончит хохотать, спросил он. Выглядывая из под своего убежища, Арина произнесла,– Хорошо, доктор говорит, что скоро я могу поехать домой, – Выбравшись из под одеяла, девочка уставилась на капельницу и указав на нее пальцем озадаченно спросила, – А зачем тебе эта штука?

–Устал немного, как ты после игр,– В ответ Арина лишь промычала что-то неразборчивое и спустилась с кровати собирать свои рисунки. Здесь, окруженные белыми стенами, дети становились другими, не такими наивными как до этого места. Их жизни на фоне постоянного лечения круто менялись, как и они сами. Элиас собрал листочки на кровати и вручил их Арине, она с благодарностью взяла их и положила на столик. Забравшись обратно к Элиасу, она крепко обняла его и пожелала выздоравливать и никогда-никогда больше не болеть. Элиас обнял ее в ответ и утонул в воспоминаниях о сестренке. Она вот так же обнимала его и желала выздоровления, когда он подцеплял простуду. Глаза защемило. У этой девочки еще вся жизнь впереди. Ее заболевание не было чем-то смертельным. Да, ей придется долгие годы соблюдать режим и проходить обследования, но она будет жить. Он крепче стиснул малышку, собираясь с духом. Сейчас не время и не место раскисать. Нужно выяснить, что с ним не так и начать можно прямо здесь. Ведь лучше больницы места для выяснения проблем не найти.