Незабытое

Она взглянула на стол. Письмо Уитфилдам лежало отдельно, с одной только датой вверху.

– Ты собираешься уезжать раньше?

– Думаю, в конце месяца.

Мать села напротив. В её лице появилась та сосредоточенность, с которой она принимала решения, уже зная, что спорить бесполезно.

– Ты говорил о конце июня.

– Если я нужен дяде, нет смысла откладывать.

Это было верно. Алан ощутил облегчение, произнеся вслух вполне достаточную причину своего решения.

Мать спросила, сколько времени он рассчитывает пробыть во Франции.

– До следующей весны. Возможно, дольше. Я смогу сказать точнее, когда увижу, что там происходит.

– Уильям наверняка пишет, что ничего серьёзного нет.

– Разумеется.

Они улыбнулись друг другу. Дядя давно выучил, что любую неприятную новость легче сообщать после двух страниц о погоде и урожае. Мать знала его лучше, чем Алан, и потому тревожилась сильнее.

– Я рада, что ты поедешь, – сказала она наконец. – Но буду скучать.

Он накрыл её руку своей.

– Я стану писать.

– Знаю. И всё-таки буду скучать.

После её ухода Алан ответил на приглашение миссис Уитфилд.

В пятницу он приедет. У него будет достаточно деловых новостей, чтобы говорить об отъезде, о дороге, о дяде. Софи, вероятно, обрадуется возможности держаться в стороне. Она тоже не захочет вспоминать кабинет.

Ему хотелось увидеть её. За эти дни желание стало таким настойчивым, что он несколько раз садился на лошадь с намерением ехать к Уитфилдам и сворачивал на другую дорогу. В последний раз он понял, что заранее представляет её выход в гостиную: как она остановится возле двери, куда посмотрит, улыбнётся ли ему.

Алан взял ещё один лист и принялся составлять список вещей, которые требовалось закончить до отъезда.

* * *

В пятницу Софи узнала о приезде Алана от матери, когда спустилась после прогулки.

– Он будет к пяти, – сказала миссис Уитфилд. – Надеюсь, ты успеешь переодеться. И, пожалуйста, попроси Нэнси проследить за твоим подолом: на нём половина садовой дорожки.

До пяти оставалось больше часа.

Софи успела переодеться, распустить и снова заколоть волосы, отказаться от голубой ленты и рассердиться на себя за то, что всё это имеет значение. Внизу хлопнула дверь. Она сидела перед зеркалом, держа в руках брошь, и никак не могла попасть булавкой в застёжку.

Нэнси помогла ей.

Когда Софи вошла в гостиную, Алан разговаривал с отцом. Он тотчас повернулся к ней.

– Добрый вечер, Софи.

– Добрый вечер.

Она подошла и протянула руку. На этот раз сама.

Он взял её пальцы, ненадолго задержал их в своей ладони и отпустил. Софи почувствовала его взгляд на своей руке – или ей только показалось. Следов почти не было видно.

– Надеюсь, ты здорова? – спросил он.

– Вполне. А ты?

– Тоже.

Оба замолчали. Впервые за всё время знакомства им понадобилось придумывать, о чём говорить.

– Ты вернул Томасу книгу? – спросила Софи.

Алан посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло облегчение.

– Да. Хотя он ещё не доказал, что она принадлежит ему.

– Он сказал, что на полях есть его замечания.

– В основном пятна. Я предлагаю сравнить их с пятнами на других его книгах. Возможно, удастся установить владельца.

Софи рассмеялась. Ей сразу стало легче. Он тоже улыбнулся, и на несколько мгновений показалось, что опасаться было нечего.

Мать попросила Софи налить чай. Алан отступил к отцу, продолжая начатый разговор. Софи переставила чашки на подносе, открыла чайницу и услышала:

– Значит, уже в конце месяца?

Она не сразу поняла, что речь об отъезде.

– Да, – ответил Алан. – Я рассчитываю сначала заехать в Лондон. Надо встретиться с человеком, который вёл здесь дела дяди.

Софи положила ложечку на блюдце.

– Ты уезжаешь во Францию?

Он повернулся.

– Да. Мне казалось, ты знаешь.

– Ты говорил о письме. Я не поняла, что ты собираешься ехать.

Мать объяснила что-то о его дяде, о его здоровье, о том, как давно он просил племянника приехать. Софи слушала, старательно удерживая в памяти каждое слово. Поездка обсуждалась ещё зимой. Значит, дело было вовсе не в том, что она сказала Алану.

Она налила ему чай и передала чашку.

– Надолго?

– Пока трудно сказать. По меньшей мере на год.

Мать пододвинула к ней сахарницу, решив, что дочь ищет её взглядом.

– Благодарю, – сказала Софи.

Алан что-то добавил о том, что надеется разобраться быстрее. Отец покачал головой: прежде следовало понять, с чем предстоит разбираться. Томас спросил, что именно дядя выращивает в своих виноградниках, и получил в ответ, что, по последним сведениям, всё ещё виноград.

Все засмеялись. Софи тоже улыбнулась и лишь потом заметила, что налила чай себе в пустое блюдце.

Она переставила чашку так, чтобы никто этого не увидел.

За обедом Алан рассказывал о дороге и отвечал на расспросы. Он был почти таким, как прежде. Только к Софи обращался реже, чем обычно, и, когда она поднимала глаза, всякий раз смотрел на кого-нибудь другого.

Ей очень хотелось вернуться к тому облегчению, которое она почувствовала, услышав о зимних письмах. Его отъезд был решён давно. Следовало запомнить это и больше не искать в нём никакого особого смысла.

Но все эти четыре дня он не приезжал.

Вечером они ненадолго остались возле фортепиано. Мать ушла проводить гостью, отец с братьями разговаривал у камина. Алан поднял с пола соскользнувший нотный лист и положил на пюпитр.

– Ты сегодня не играешь?

– Могу сыграть, если хочешь.

Он задержал на ней взгляд.

– Только если тебе самой хочется.

Софи села. Ей было нужно занять руки. Она выбрала знакомую мелодию и начала, надеясь, что он останется рядом. Алан отошёл к камину, когда отец окликнул его.

Она доиграла без ошибки. Это показалось ей маленьким, никому не нужным достижением.

Потом он приезжал ещё дважды, и оба раза в доме было много людей. Софи помогала матери собирать для него какие-то мелочи в дорогу, слушала советы отца, спорила с Томасом, уверявшим, что через год Алан вернётся с отвращением ко всему английскому.

– Ничего, – сказала она. – Мы его перевоспитаем.

– Софи возьмётся за тебя лично, – пообещал Томас.

Алан посмотрел на неё поверх стола.

– В таком случае мне лучше вести себя осмотрительно.

Она выдержала его взгляд и улыбнулась. Только потом, поднявшись к себе, обнаружила, как сильно устала за этот вечер.

Ей казалось, что теперь он всё время следит за собой. Раньше мог усесться возле неё на скамью, заглянуть через плечо в книгу, подать руку, даже не глядя. Теперь выбирал кресло напротив. Если ему нужно было что-то показать, клал вещь на стол. Софи старалась убедить себя, что замечает слишком много, но однажды он потянулся убрать с её рукава прилипшую нитку – и опустил руку, не коснувшись.

Она сняла нитку сама.

В последние дни перед отъездом всем нашлось дело. Миссис Уитфилд вспомнила о знакомой, которая возвращалась из Франции прошлой осенью, и послала за адресом гостиницы. Томас составлял список вопросов, на которые Алан должен был ответить из Бордо. Эдвард обещал навещать его мать и рассказывал о собственных планах, словно их жизнь теперь тоже предстояло согласовать с предстоящей разлукой.

Софи никого не просила ни о чём. Ей хотелось, чтобы Алан сам сказал ей что-нибудь, предназначенное только для неё.

* * *

Он приехал проститься после обеда. На следующий день собирался выехать рано, и поэтому теперь всё должно было закончиться обыкновенным визитом: чашка чая, несколько повторённых советов, рукопожатия у дверей.

Софи знала об этом с утра и всё-таки была не готова, когда увидела его шляпу на столике в холле.

Алан стоял у окна, а отец показывал ему письмо к знакомому в Лондоне. Софи прошла мимо них в гостиную, осторожно неся вазу, которую мать велела переставить с каминной полки. У неё оказалось очень много дел, которые непременно следовало закончить именно сейчас.

Когда чай был выпит, Алан поднялся.

Мать обняла его и попросила беречься в дороге. Томас вышел распорядиться о лошади. Отец вспомнил о карте, которую обещал дать, и позвал Эдварда помочь её найти.

Софи осталась возле раскрытой двери на террасу. На дорожке лежала длинная тень от перил. За клумбой садовник собирал в корзину срезанные ветки; слышался сухой треск секатора.

– Ты на меня сердишься? – спросил Алан.

Она обернулась.

Он стоял в нескольких шагах. Так, чтобы их было видно из гостиной, если кто-нибудь вернётся.

– Нет.

– Ты в последние дни очень молчалива.

Софи чуть улыбнулась.

– Я думала, ты, напротив, заметил, как много я говорю.

– Со всеми остальными – да.

Она опустила глаза на его перчатки. Он держал их в руке, сложив одну в другую. На костяшке большого пальца виднелась царапина. Софи захотелось спросить, откуда она, взять его руку и посмотреть поближе. От этой простой мысли сжалось горло.

– Я не знала, что сказать тебе про отъезд, – ответила она. – Ты и так всё решил.

– Софи…

Он подошёл ближе. Она почувствовала движение воздуха, знакомый запах его одежды и чуть отступила, чтобы можно было свободнее дышать.

Алан остановился.

– Мне тоже будет вас недоставать.

Софи кивнула. Ей следовало согласиться, спросить о дороге, пожелать хорошей погоды. Вместо этого она сказала:

– Ты будешь писать?

– Конечно. Эдвард обещал отвечать мне аккуратнее, чем Томас.

– Да. Он будет.

Алан посмотрел на неё с тревогой. Софи поняла, что сейчас заплачет, если он ещё немного постоит рядом и будет так на неё смотреть.

– Я не сержусь, – сказала она. – Правда. Мне просто трудно представить, что тебя так долго не будет.

Он улыбнулся – осторожно, ласково. Совсем недавно она отдала бы многое за такую улыбку.

– За это время у тебя будет столько нового. Поездки, знакомые, балы. Когда я вернусь, ты сама станешь смеяться над нынешними огорчениями.

Софи подняла глаза.

Он всё-таки считал, что это пройдёт. Должно быть, поэтому и был теперь так осторожен: хотел обойтись с ней бережно, пока она сама не поймёт, какая смешная вещь с ней случилась.

Она попыталась представить, что когда-нибудь они вместе посмеются над её признанием. От этой мысли стало так больно, что больше не осталось сил притворяться.

– Пожалуйста, не говори так.

Улыбка исчезла с его лица.

– Я хотел сказать…

– Я понимаю.

Она действительно понимала. Он не чувствовал того же и не знал, как объяснить ей это, не обидев. Софи было даже жаль его – он привык легко с ней ладить, а теперь каждое слово оказывалось неправильным.

Он протянул руку, и она подумала, что сейчас он коснётся её щеки, как в то утро, когда заметил чернила. Ей хотелось этого так сильно, что она невольно подалась к нему.

Алан взял её за пальцы.

Несколько мгновений они стояли молча. Софи смотрела на его руку. На этот раз она знала, что он замечает прикосновение: чувствовала это по тому, как неподвижно он держал её ладонь, как неровно провёл большим пальцем возле сустава.

Её надежда успела ожить прежде, чем он отпустил.

– Береги себя, – сказал он.

Софи выпрямилась.

– И ты.

Из кабинета донёсся голос отца. Он нашёл карту.

Алан обернулся, затем снова посмотрел на Софи, будто хотел добавить что-то ещё. Она постаралась улыбнуться. Ей нужно было, чтобы он ушёл сейчас, пока она ещё могла стоять спокойно.

Он вернулся в гостиную.

Софи осталась на террасе. Сквозь открытую дверь было слышно, как отец объясняет дорогу, как Эдвард обещает прислать письмо сразу после своей поездки. Томас торопил Алана, уверяя, что тот ещё передумает ехать, если простится с каждым дважды.

Она могла бы выйти вместе со всеми. В другое время непременно так бы и сделала: проводила бы его до лошади, продолжила разговор, придумала последний вопрос.

Теперь Софи держалась за перила и смотрела на срезанную ветку у края дорожки. Садовник не заметил её, когда собирал остальные. На самом конце раскрывался маленький лист.

Копыта застучали по двору.

– Софи? – позвала мать из гостиной.

Она обернулась.

– Ты не проводила Алана?

– Мы уже попрощались.

Мать подошла, заметила её лицо и без дальнейших вопросов обняла за плечи. От этого простого сочувствия Софи едва не расплакалась.

– Мы все будем скучать, – сказала миссис Уитфилд. – Но год проходит быстро. Увидишь.

Софи прижалась щекой к её плечу. Она знала: если сейчас начнёт говорить, удержаться уже не сумеет.

* * *

Алан выехал за ворота и остановил лошадь на повороте, где между деревьями ещё был виден дом.

Ему следовало проститься иначе. Он понял это сразу, когда Софи попросила не говорить так, но возле открытой двери уже не нашлось слов. Утешение, которое он приготовил для неё, оказалось жестоким. И всё же за этим сожалением он чувствовал облегчение: прощание закончилось, завтра предстояла дорога.

Алану стало стыдно.

Он оглянулся на дом. С этого места террасы не было видно. Нельзя было узнать, стоит ли Софи там до сих пор или уже вернулась в гостиную.

Он мог ещё повернуть назад. Придумать, что забыл какую-нибудь бумагу. Найти её, сказать, что вовсе не считал её чувства смешными. Взять за руку и остаться рядом, пока она снова не посмотрит на него доверчиво.

Он представил, как она поднимет лицо.

Алан опустил глаза на поводья. Софи ждала от него ответа, которого у него не было. Желание обнять её было слишком ясным; всё остальное становилось труднее, стоило подумать чуть дальше.

Он тронул лошадь.

Дома ему предстояло проститься с матерью, проверить бумаги и закончить сборы. Эти дела были нужны, и он взялся за них с усердием, которое позволило почти до ночи ни на чём другом не останавливаться.

* * *

После ужина Софи поднялась к себе и достала из ящика голубую ленту. Ту самую, которую не надела к его приезду.

Она долго расправляла примятый край, потом позвала Нэнси и попросила завтра приготовить новое платье: мать собиралась с визитом к Нортонам.

– Голубое, мисс?

– Да. И эту ленту.

Софи положила её возле броши. Потом села дописывать письмо кузине. На этот раз она рассказала об отъезде Алана, назвала Францию и Бордо, объяснила, что он нужен заболевшему дяде. Почерк сперва выходил неровным, и ей пришлось писать медленнее.

К концу страницы рука перестала дрожать.

Глава третья

Первое письмо пришло в июле. Эдвард принёс его к завтраку, и Софи узнала почерк Алана ещё прежде, чем брат назвал отправителя. Длинная черта пересекала верхнюю часть конверта: он опять слишком размашисто написал последнюю букву.

Отец попросил читать вслух. Алан благополучно добрался до Бордо, убедился, что дядя гораздо больше нуждается в отдыхе, чем готов признать, и уже успел поссориться с человеком, который обещал за два дня починить крышу над погребом. О крыше он писал весело. О дяде – с осторожностью, выдававшей тревогу. Софи слушала и почти слышала его голос.

В конце стояло: «Передай всем мою любовь. Надеюсь, Софи не забыла, что обещала перевоспитать меня после возвращения».

Томас рассмеялся. Софи тоже улыбнулась. После завтрака, когда Эдвард собирал бумаги, она спросила, можно ли взять письмо.

– Разумеется. Только верни: там есть один вопрос к отцу.

Она прочитала его у себя, сидя возле открытого окна. Читала медленно, словно между словами можно было найти что-нибудь ещё. Алан упоминал собаку дяди, старую лестницу, цвет камня, из которого сложен дом; всё это вдруг стало ей дорого. Но её имя встретилось только однажды.

Перед ужином Софи вернула письмо. Эдвард не спросил, почему на это понадобился целый день.

Летом она познакомилась с Кларой Уоррен. Миссис Нортон привезла её с тёткой на маленький музыкальный вечер. Клара села возле окна и держала на коленях книгу, пока остальные убеждали друг друга петь. Софи сперва решила, что новая знакомая слишком серьёзна. Потом заметила, как та прикрыла книгой улыбку, когда Томас перевернул сразу две страницы и оставил певицу без слов посреди нежнейшего признания.

Софи подошла к ней после песни.

– Вы смеётесь над моим братом?

– Только над его исполнением обязанностей. В остальном я ещё не составила мнения.

– Не торопитесь. Иногда он бывает значительно хуже.

Клара рассмеялась уже открыто, и Софи села рядом.

К осени они стали видеться почти каждую неделю. У Клары была привычка внимательно дослушивать ответ. Софи, привыкшая к семейным разговорам, где все перебивали друг друга из самых дружеских побуждений, сначала даже терялась. Потом поняла, как хорошо говорить с человеком, который никуда не спешит увести твою мысль.

Однажды Клара увидела у неё письмо Алана. Софи поспешно положила его под ноты.

– Плохие новости? – спросила подруга.

– Нет. Напротив. Его дяде лучше.

– Тогда почему ты так огорчилась?

Софи провела пальцем по краю нотного листа.

– Он пишет моему брату.

Клара помолчала. И Софи неожиданно рассказала ей про кабинет – сначала только смешное, про грушу и пальцы. Потом замолчала на середине фразы.

Подруга не стала помогать ей шуткой.

– А ещё я сказала ему, что люблю его, – договорила Софи. – Не совсем этими словами. Но он понял.

Клара взяла её руку. Софи уже приготовилась услышать утешение о будущем, и от одного ожидания защипало глаза.

– Ты хотела, чтобы он знал? – спросила Клара.

– Да.

– Значит, теперь знает.

Софи посмотрела на неё. Впервые признание не показалось ей ни несчастьем, ни проступком. Она сказала правду человеку, которого любила. Клара, по крайней мере, не считала это смешным.

В октябре миссис Блейк привезла племянницу на целый день. Шёл дождь, прогулку отменили, и Софи предложила подняться в комнату, где хранились старые книги и вещи, которым мать никак не находила применения. Там было холодно, пахло бумагой и высохшей лавандой. Клара немедленно заметила сломанную спинку стула и спросила, почему его не отдают починить.

– Потому что тогда придётся решить, куда его поставить, – ответила Софи. – А пока он сломан, все знают, где ему место.

Она искала коробку с цветными карандашами. Хотела нарисовать для матери угол сада, где летом стояла скамья. За два года намерение так и осталось намерением: то не было времени, то рисунок выходил таким жалким, что хотелось спрятать его прежде, чем кто-нибудь увидит. Теперь сад изменился, и Софи вдруг стало важно сохранить хотя бы то, что ещё помнила.

Клара сняла с верхней полки плоскую коробку, подула на крышку и протянула ей. Софи обнаружила внутри огрызок зелёного карандаша, несколько целых коричневых и рисунок, который сделала ещё прошлой весной. На нём конюшня оказалась выше дома.

– Здесь явно живут чрезвычайно уважаемые лошади, – сказала Клара.

Софи расхохоталась. Потом села на подоконник и попыталась объяснить, что собиралась нарисовать. Клара слушала, помогая выбрать бумагу. Она не торопилась брать карандаш или исправлять чужую линию. Софи подумала, что именно поэтому с ней так легко начинать вещи, которые прежде казались невозможными.

Через полчаса вошёл Эдвард. Он искал старый план участка и удивился, увидев их среди открытых ящиков. Софи попросила достать тяжёлую папку. Пока он развязывал тесёмки, Клара спросила об имении, где он собирался работать.

Обычно Эдвард отвечал на такие вопросы коротко. На этот раз объяснил, что ему предлагают начать с переписки и проверки счетов, а позднее поручить больше. Говорил спокойно, но Софи заметила, как он расправил лист, прежде чем положить перед Кларой. Ему хотелось, чтобы она поняла.

– Вам нравится разбираться в чужих затруднениях? – спросила подруга.

Он задумался.

– Мне нравится, когда после этого становится немного проще жить.

– Даже если вас за это не благодарят?

Эдвард улыбнулся.

– Я пока только начинаю. Возможно, ещё не успел разочароваться.

Клара покачала головой и стала расспрашивать дальше. Софи рисовала окно, делая вид, что не слушает. Оказалось, брат умел рассказывать интересно, если его не перебивать на каждом слове. А Клара умела спрашивать так, что сухие подробности вдруг приобретали человеческий смысл.

Когда Эдвард ушёл, она ещё некоторое время смотрела на закрытую дверь.

– Он очень серьёзный, – сказала наконец.

– Это мешает ему замечать множество вещей, – отозвалась Софи.

– Но позволяет замечать другие.

Софи подняла голову. Подруга уже снова выбирала бумагу, и выражение её лица было совершенно обычным. Только, спускаясь к обеду, она спросила, всегда ли Эдвард так мало говорит при всех.

Вечером мать похвалила незаконченный рисунок. Софи собиралась немедленно объяснить, что у неё неправильно получились деревья, но Клара незаметно коснулась её локтя, и она удержалась. Миссис Уитфилд предложила дорисовать его к Рождеству. Софи согласилась, удивляясь, почему позволить себе похвалу бывает труднее, чем выслушать насмешку.

Позднее она принесла Кларе тёплый платок для дороги. Тётка уже ждала внизу, слуга открывал дверь. Подруга медленно завязала ленты шляпы.

– Ты так много помнишь об Алане, – сказала она вдруг. – А что он любит из того, что любишь ты?

Софи не сразу нашлась с ответом. Они оба любили лошадей, прогулки, весёлые семейные вечера. Она перечислила это и почувствовала, что вопрос был о чём-то ещё.

– Он слушал тебя, когда ты говорила о чём-нибудь важном? – уточнила Клара.

– Конечно.

Но тут же вспомнила, как часто важным оказывалось то, что она старалась рассказать, чтобы рассмешить его. Она знала истории, которые ему нравились, и порой сама выбирала их, отодвигая другие. Даже рисунки прятала: боялась, что он станет добродушно хвалить, как хвалят старание маленького ребёнка.

– Я, наверное, не обо всём рассказывала, – призналась Софи.

Клара посмотрела на неё без жалости.

– Тогда у тебя ещё многое осталось для следующей встречи.

Софи не ответила. Ей хотелось сказать, что, может быть, следующая встреча уже ничего не изменит. Но после отъезда подруги она поднялась наверх и снова раскрыла рисунок. Деревья действительно получились неудачно. Она взяла новый лист и начала с окна, которое видела каждый день. Работала до тех пор, пока Нэнси не пришла напомнить об ужине. В этот вечер ей впервые захотелось закончить вещь прежде всего потому, что она сама могла получиться хорошей.

Зимой стало легче. Софи много ездила верхом, помогала матери, вместе с Кларой разучивала музыку. Она обнаружила, что хорошо запоминает лица и разговоры, умеет рассмешить робкого собеседника и не обязана соглашаться с каждой пожилой дамой, хотя говорить об этом вслух следовало осторожнее, чем с Томасом.

В феврале ей исполнилось девятнадцать. Алан прислал через мать шёлковый платок. Подарок выбирала, вероятно, сама миссис Хартвелл: именно такие спокойные цвета она любила. Софи поблагодарила её и не стала расспрашивать.

Весной выяснилось, что Алан задержится. Дяде требовалось лечение и покой; найти надёжного управляющего удалось только к концу зимы. «Я не могу бросить его сейчас», – написал Алан Эдварду. Софи прочитала эту строку несколько раз. Она понимала. И всё-таки вечером долго стояла у шкафа, не зная, зачем открыла его.

В тот год они с матерью провели часть весны в Лондоне. Софи впервые увидела так много людей, которым ничего не было известно ни о её детских проделках, ни об Алане. С ней разговаривали серьёзно. Её приглашали танцевать. Один молодой человек оказался настолько уверен в собственной привлекательности, что Софи весь вечер думала, как рассказал бы о нём Алан, а потом рассердилась: даже чужое ухаживание она мысленно превращала в разговор с отсутствующим человеком.

На одном из небольших вечеров её попросили сыграть. Софи согласилась, а сев за незнакомое фортепиано, вдруг почувствовала, что забыла начало. В комнате продолжали разговаривать, кто-то передвинул стул. Ей стало невыносимо неловко, словно все уже заметили её растерянность.

Прежде она посмотрела бы на Алана. Нашла бы его среди слушателей, увидела насмешливо ободряющее лицо и вспомнила музыку вместе с возможностью посмеяться над собственной оплошностью. Теперь смотреть было не на кого. Мать разговаривала с хозяйкой у другого окна.

Софи положила руки на колени, вдохнула и сказала пожилой даме, сидевшей рядом:

– Кажется, я так стремилась исполнить вашу просьбу, что опередила собственную память.

Дама засмеялась и спросила, не принесут ли ей ноты. Софи поблагодарила, подождала, пока слуга найдёт нужную папку, и сыграла. На середине первой страницы пальцы перестали дрожать. Она услышала мелодию, почувствовала тяжесть клавиш и к концу уже забыла, как испугалась вначале.

В карете она неожиданно рассмеялась.