Незабытое

Анна Ларен

Незабытое

Глава первая

Хэмпшир, май 1828 года

В то утро Софи решила не выходить к Алану сразу.

Она услышала его голос из холла, когда складывала письмо к кузине, и ещё несколько мгновений честно занималась своим делом: прижала сгиб, отодвинула чернильницу, нашла промокательную бумагу. Внизу засмеялся Томас. Алан что-то ответил, но слов было не разобрать, и Софи встала, чтобы закрыть дверь.

Дверь она оставила открытой. Зато вспомнила, что обещала матери спуститься за образцами лент.

В малой гостиной Алан стоял у окна, держа в руках испачканную глиной подкову. Томас доказывал ему что-то с видом человека, чья честь поставлена под сомнение. Эдвард, сидевший возле матери, улыбался, не поднимая глаз от письма.

– Это ничего не доказывает, – сказал Томас.

– Разумеется. Только то, что я нашёл её под самой изгородью. А следы твоего серого оттуда уходили обратно к дороге.

– Я сказал, что он мог бы её перепрыгнуть.

– Теперь, когда она лежит на земле, – вставила Софи.

Алан обернулся.

– Вот и свидетель. Доброе утро, Софи. Ты спасла меня от необходимости выслушать эту историю до конца.

Он протянул ей свободную руку, и она вложила в неё свою – так привычно, что лишь потом почувствовала, как холодны её пальцы по сравнению с его ладонью.

– Я не видела, как Томас прыгал через изгородь. Зато видела изгородь. Она лежит со вторника.

Мать покачала головой.

– Надеюсь, вы не станете обсуждать здесь все ограды в округе. Алан, положите эту ужасную вещь хотя бы на подоконник.

– Простите, миссис Уитфилд. Я принёс её как доказательство, но, кажется, достаточно было позвать вашу дочь.

Он отпустил Софи и положил подкову на сложенную газету. Она осталась возле него, хотя могла бы сесть рядом с матерью. От его сюртука пахло свежим воздухом и лошадью. Тёмные волосы над виском были ещё чуть влажными; должно быть, он сполоснул лицо после дороги и торопился, как всегда, когда ехал к ним. Здесь его никто не заставлял являться к определённому часу. Его просто ждали.

– Ты писала? – спросил он.

Софи удивлённо посмотрела на него.

– Откуда ты знаешь?

Алан коснулся пальцем собственной щеки.

Она тотчас потёрла щёку. На перчатке остался чернильный след.

– Теперь стало ещё лучше, – заметил Томас.

– Вот так, – сказал Алан, вынул платок и, не переставая слушать её брата, легко провёл им у неё возле скулы.

Софи замерла. Он делал это без малейшего смущения, точно снимал приставший к платью лист. Она видела совсем близко его рот, небольшую складку у щеки; ей захотелось поднять глаза, но она побоялась, что он что-нибудь в них заметит.

– Готово. В следующий раз пиши пером, а не щекой.

– Непременно попробую, – ответила она и даже сумела улыбнуться.

Алан уже повернулся к Эдварду.

Софи отошла к матери за лентами. Ей было досадно и на себя, и немного на него. Впрочем, на него она сердилась недолго: он ничего не обещал, ничего не отнимал и, вероятно, вообще не заметил, что произошло. Именно это и было обиднее всего.

Восемнадцать ей исполнилось в феврале. По этому случаю мать позволила перешить два платья и подарила ей маленькую золотую брошь. Томас объявил, что теперь ей следует иметь собственные мнения, – и за завтраком немедленно оспорил первое же из них. Алан прислал корзину цветов и приехал к обеду. Софи помнила каждое его слово в тот вечер, хотя ничего особенного он тогда не сказал.

Она давно привыкла его любить. Новым оказалось то, как трудно стало рядом с ним вести себя по-прежнему.

– Мы едем к южному лугу, – сказал Алан. – Ты с нами?

Софи подняла голову слишком быстро.

– Если вы меня возьмёте.

– Попробовали бы мы тебя не взять, – отозвался Томас.

Мать попросила их вернуться до полудня. После обеда ожидали миссис Нортон, а Софи ещё предстояло переписать для неё песню. Софи пообещала всё успеть и пошла переодеваться, стараясь не торопиться до тех пор, пока её было видно из гостиной.

У конюшни Алан держал под уздцы её гнедую кобылу. Софи подошла, подхватив длинную юбку тёмно-синей амазонки. Он оглянулся на звук шагов, что-то сказал конюху и повернулся к ней.

– Ты опять надела эти перчатки.

– Они удобные.

– Они тебе велики.

– Зато в них помещаются все пальцы.

– Достоинство, которого нельзя недооценивать.

Она рассмеялась. С ним легко было смеяться – гораздо легче, чем потом вспоминать, как именно он посмотрел на неё в эту минуту.

Алан помог ей сесть. Софи опёрлась на его плечо и, уже устроившись в седле, почувствовала, что всё ещё держится за него. Он проверял подпругу и этого не заметил. Она убрала руку раньше, чем он выпрямился.

На лугу Томас предложил ехать наперегонки до старого вяза. Эдвард отказался: его конь недавно захромал, и он взял другую лошадь, которую не хотел гнать по непросохшей земле. Алан посмотрел на Софи.

– А ты?

– Если потом не станешь утверждать, что нарочно мне уступил.

– В таком случае мне придётся выиграть.

Он действительно выиграл, но совсем ненамного. Софи подъехала к вязу раскрасневшаяся, с выбившейся из-под шляпы прядью. Алан успел развернуть лошадь и теперь смотрел на неё с весёлым ожиданием.

– Ты начал раньше, – сказала она.

– Конечно. И конь у меня сговорчивее.

– И дорога под твоими копытами была суше.

– Пожалуй, тебе следует написать жалобу отцу. Пусть велит осушить луг с твоей стороны.

Софи рассмеялась и отвела прядь со лба тыльной стороной перчатки. Алан наклонился, вынул зацепившийся за ленту шляпы сухой лист и показал ей.

– Вот что тебя задержало. Непомерная тяжесть.

Она хотела ответить, но ветер принёс запах примятой травы, лошади стояли почти вплотную, и он всё ещё был совсем близко. Софи смотрела на его пальцы с зажатым между ними листом. Ей вдруг стало очень хорошо и почти сразу грустно: через минуту он отъедет, заговорит с Томасом, забудет этот пустяк.

Так и случилось.

Обратно она ехала рядом с Эдвардом. Тот рассказывал о письме знакомого, который предлагал ему помочь с управлением небольшим имением. Эдвард собирался съездить туда и посмотреть всё самому.

– Ты хочешь уехать из дома? – спросила Софи.

– Пока только хочу понять, стоит ли соглашаться.

– А если стоит?

Он посмотрел на неё и улыбнулся.

– Тогда уеду. Не очень далеко.

Софи кивнула. Ей не нравилось, когда кто-нибудь из близких собирался уезжать, хотя она понимала, что нельзя всю жизнь держать братьев возле себя. Впереди Алан обернулся на слова Томаса, и утренний свет упал ему на лицо. Софи невольно подумала, что он, по крайней мере, никуда не собирается. Его дом был всего в нескольких милях от их дома. Он мог приехать завтра, послезавтра, в любой день.

Она так привыкла к этому, что даже не называла такую уверенность счастьем.

После прогулки Алан остался обедать. За столом спорили о дорогах, о новом садовнике Нортонов, о том, будет ли лето сухим. Мистер Уитфилд спросил Алана, получил ли тот ответ из Франции. Он ответил, что письмо пришло вчера, но Томас тут же заговорил о лошадях, и Софи не расслышала продолжения.

Она ждала случая спросить, поедет ли Алан вечером к Нортонам. Ей хотелось показать ему новое платье: на его пошив ушло немало уговоров, и теперь Софи почти нравилось собственное отражение. Но разговор всё время уходил в сторону, а когда они поднялись из-за стола, Алан ушёл с её братьями осматривать молодую лошадь.

Софи проводила их взглядом и отправилась за обещанной песней.

Ноты лежали в отцовском кабинете. Накануне отец просил её сыграть ему одну мелодию, а потом унёс листы вместе с газетой. Софи нашла их под раскрытым атласом и уже собиралась уйти, когда заметила на краю стола небольшую бутылку.

Внутри была груша.

Софи поставила ноты на место и подошла ближе. Стекло слегка искажало очертания плода, но груша была настоящая: с тонкой кожицей, бурым пятнышком возле хвостика и неровным боком. При этом горлышко бутылки было таким узким, что через него едва прошли бы два пальца.

Она взяла бутылку и повернула к свету. Ни шва, ни следа склейки не было. Можно было бы предположить, что стекло выдули вокруг груши, но от этой мысли получалось ещё непонятнее.

Пробка поддалась легко. Софи понюхала напиток и удивилась: пахло так, будто грушу только что разрезали. На подносе возле шкафа стояли маленькие рюмки. Она налила совсем немного, попробовала, закашлялась и поспешно поставила рюмку.

Вкус оказался крепче запаха. Зато потом во рту осталась сладость, и Софи решила, что в первый раз просто слишком поторопилась.

Со второй попытки вышло лучше.

Она снова принялась разглядывать грушу. Напитка в бутылке стало чуть меньше, и плод легче перекатывался внутри. Если наклонить бутылку, хвостик оказывался возле самого горлышка. Софи подумала, что, возможно, сумеет подцепить его и подтянуть грушу выше. Тогда стало бы видно, мягкая ли она. Вдруг её всё-таки как-то сжали, прежде чем поместить внутрь?

Когда в коридоре послышались шаги, она сидела на краю отцовского стола и пыталась понять, как теперь вынуть пальцы.

Дверь открылась.

– Так и знал, что ты здесь, – сказал Алан. – Твоя матушка ищет ноты, миссис Нортон уже…

Он остановился.

Софи улыбнулась ему. Она была рада, что вошёл именно он: присутствие Алана всегда делало затруднения менее серьёзными.

– Ты ведь знаешь множество совершенно бесполезных вещей?

– Я предпочитаю думать, что все они однажды пригодятся.

– Тогда ты пришёл вовремя. Посмотри.

Она показала бутылку. Алан подошёл и взглянул на неё, потом на рюмку, на мокрый след возле промокательной бумаги и наконец на Софи.

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь достать грушу.

– Это я вижу. Зачем?

– Чтобы понять, как она туда попала.

Он помолчал, и Софи поняла, что сейчас он рассмеётся.

– Алан, не надо. Я уже сама вижу, что начала не с того конца.

Он всё-таки засмеялся, но не так громко, как она ожидала.

– Сколько ты выпила?

– Немного.

Он посмотрел на рюмку.

– Она маленькая, – пояснила Софи.

– А сколько раз ты её наполняла?

Ей пришлось задуматься. Алан перестал улыбаться.

– Софи.

– Два. Кажется. Первый раз было совсем на донышке. Я же не знала, что он такой крепкий. Он пахнет грушей.

– Потому что это грушевый напиток.

– Теперь я это понимаю.

У неё немного кружилась голова, но вовсе не неприятно. Кабинет казался теплее обычного, и она была уверена, что говорит вполне разумно. Только Алан почему-то смотрел так, словно каждое её слово подтверждало самое дурное предположение.

– Дай сюда, – сказал он и взял бутылку за дно.

Софи не отпустила.

Он поднял глаза.

– С удовольствием бы отдала, – призналась она. – Но я не могу вынуть пальцы.

Он тихо выдохнул, и в этом звуке одновременно слышались смех и отчаяние.

– Давно?

– С тех пор, как услышала твои шаги. До этого я думала, что могу.

– Больно?

– Пока нет. Только не тяни.

– Я и не собираюсь.

Он придвинул стоявший возле стола стул, но Софи покачала головой: ей было удобнее сидеть здесь. Алан поставил бутылку на стол, поддерживая её руку, и наклонился, чтобы рассмотреть горлышко.

Теперь он находился так близко, что она видела светлую пыль на плече его сюртука. Софи свободной рукой смахнула её. Он даже не поднял головы.

– На ветку надевают пустую бутылку, – сказал он. – Когда груша ещё маленькая. Потом она растёт внутри.

Софи посмотрела на него.

– Прямо на дереве?

– Да.

– И бутылка всё лето висит на ветке?

– Полагаю, её ещё чем-нибудь поддерживают. Иначе она оборвёт ветку раньше, чем ты успеешь её выпить.

Софи засмеялась. Объяснение было таким простым, что она почувствовала себя обманутой.

– Значит, она никогда не проходила через горлышко.

– В отличие от твоей руки.

– Ты теперь всегда будешь это вспоминать?

– Пока не знаю. Всё зависит от того, удастся ли нам вернуть тебе пальцы.

Он поднял её руку чуть выше и попросил расслабить кисть. Софи послушно разжала плечо, но пальцы от этого только сильнее упёрлись в стекло.

– Не всю руку. Вот здесь. Ты согнула их, когда пыталась зацепить грушу.

Он коснулся её ладони. У Софи сбилось дыхание, и она сердито посмотрела на собственную руку: сейчас было совсем неподходящее время чувствовать что-нибудь подобное.

Алан заметил её лицо.

– Всё-таки больно?

– Нет.

– Тогда не хмурься. И в следующий раз, когда тебе захочется провести опыт, позови меня.

– Ты бы не позволил.

– Ты совершенно права.

– И сказал бы, что я веду себя как ребёнок.

– А ты считаешь, что сейчас у меня нет оснований так говорить?

Софи опустила глаза. Он произнёс это ласково; должно быть, даже хотел её успокоить. От его спокойного голоса вдруг стало невыносимо обидно.

Алан продолжал осторожно поворачивать бутылку.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказала она.

– В таком случае тебе известно, что я сейчас думаю о пробке.

– Ты думаешь, что я ещё маленькая.

Он посмотрел на неё с улыбкой.

– Я думаю, что тебе следует держаться подальше от отцовского шкафа.

Софи помолчала. Его рука обхватывала её запястье, и она смотрела на его пальцы, надеясь, что сумеет не сказать того, что уже поднималось к горлу. Но он был здесь, рядом, и всё казалось таким очевидным, что молчать было почти нелепо.

– Ты мне нравишься совсем не так, как Томас и Эдвард.

Его рука остановилась.

На какое-то мгновение в кабинете стало очень тихо. Софи слышала, как в коридоре прошёл кто-то из слуг, как скрипнула половица за дверью. Потом Алан снова взглянул на бутылку.

– Боюсь, твои братья окажутся весьма оскорблены таким сравнением.

Она поняла, что он пытается ей помочь. Оставляет возможность рассмеяться, согласиться, сказать что-нибудь ещё столь же глупое и тем самым всё исправить.

Ей не хотелось ничего исправлять.

– Алан, я серьёзно.

Он поднял голову. Софи выдержала его взгляд, хотя теперь ей хотелось спрятать лицо у него на плече. От этой мысли она покраснела ещё сильнее.

– Ты выпила больше, чем следовало, – негромко сказал он.

– Но я и раньше так думала.

Он отвёл глаза первым.

Софи почувствовала короткую, почти счастливую растерянность. Она никогда прежде не видела его таким. Ей вдруг захотелось успокоить его, сказать, что ему вовсе не обязательно немедленно отвечать. Но нужных слов не нашлось, а бутылка, которую она невольно потянула к себе, больно сдавила пальцы.

– Осторожнее, – сказал Алан. – Дай мне твою руку. Всю, вот так.

Он шагнул ближе, встал возле самого края стола и положил её кисть себе на ладонь. Чтобы не тянуться за ним, Софи опёрлась свободной рукой о его плечо.

Её волосы задели его подбородок.

Алан перестал двигаться.

Софи почувствовала это раньше, чем увидела: под её ладонью напряглось его плечо, пальцы на запястье на мгновение сомкнулись крепче. Она подняла лицо. Он был так близко, что ей пришлось немного откинуться, чтобы встретиться с ним глазами.

Улыбки больше не было.

Она не знала, что изменилось в его взгляде, но от этого взгляда у неё стало жарко под воротом платья. Ещё минуту назад можно было говорить, смеяться, сердиться на себя. Теперь любое движение казалось слишком заметным. Даже то, как она вдохнула.

– Я… – начала Софи и замолчала.

Алан посмотрел на её рот.

Это длилось совсем недолго. Затем он опустил голову, осторожно выпрямил сначала один её палец, потом другой и повернул бутылку. Стекло скользнуло по коже, и рука освободилась.

– Вот, – сказал он.

Голос прозвучал непривычно глухо.

Софи посмотрела на красные следы возле костяшек. Алан всё ещё держал её ладонь. Он провёл по одному следу подушечкой пальца – очень легко, словно проверяя, не поранено ли, – и тотчас отпустил.

Она убрала руку с его плеча.

Вместе с этим простым движением всё снова стало возможным: взять ноты, слезть со стола, поправить юбку. Софи попыталась сделать всё сразу. Алан поддержал её за локоть, когда она встала, и отступил, едва убедился, что она стоит ровно.

– Тебе нужно умыться и выпить воды.

– Я могу идти.

– Я вижу.

Он вложил ноты ей в свободную руку. Вторую Софи спрятала в складках юбки; ей почему-то хотелось сохранить на ладони тепло его пальцев.

Возле двери она задержалась.

– Ты расскажешь?

Алан посмотрел на неё.

– Про грушу, – быстро добавила она.

– Нет.

Она кивнула. Ей очень хотелось спросить ещё кое о чём, но теперь смелость куда-то исчезла. В голове было слишком много ощущений, и каждое мешало найти слова.

На лестнице им встретилась Нэнси с охапкой чистого белья. Алан попросил её помочь Софи переодеться: на манжете осталось пятно. Горничная забрала ноты и с озабоченным видом посмотрела на покрасневшую руку своей барышни.

– Я сейчас принесу воды, мисс.

– Спасибо, Нэнси.

Софи обернулась к Алану, но он уже спускался. У нижней ступеньки его остановила её мать. Они о чём-то поговорили. Софи слышала его голос и не могла разобрать слов – как утром, когда он только приехал.

Она ждала, что он поднимет голову.

Он не поднял.

В своей комнате Софи села возле умывального столика. Нэнси принесла воду, помогла расстегнуть манжеты и оставила её ненадолго одну. Софи опустила пальцы в прохладную воду. Красные следы на коже стали бледнее.

Нужно было стыдиться. Взрослая девушка, которая украдкой пьёт из отцовской бутылки, а потом не может вынуть оттуда руку, – Томасу хватило бы этого рассказа на год. Софи даже тихо засмеялась, представив его лицо. Но смех сразу оборвался.

Она сказала Алану правду.

Положив мокрые ладони на край таза, Софи долго смотрела на собственные пальцы. Вспоминала, как он держал их, как вдруг перестал улыбаться. Он услышал. По крайней мере, теперь он знал.

Она всё ещё боялась их следующей встречи. И всё-таки не хотела, чтобы сказанное исчезло.

* * *

Алан задержался возле лошади, поправляя перчатку, которая и без того сидела как следует.

Миссис Уитфилд просила его остаться к чаю. Он отказался, сославшись на письмо, которое требовало ответа до вечера. Письмо действительно лежало у него дома. Утром оно не казалось таким срочным.

Он вложил ногу в стремя, сел и лишь тогда позволил себе посмотреть на верхние окна.

Софи была там, в одной из знакомых комнат. Вероятно, уже жалела о своей откровенности. Завтра ей станет неловко, и он должен будет помочь ей забыть этот случай. Прийти, заговорить как обычно, дать понять, что ничто не изменилось.

Алан собрал поводья, но не тронул лошадь.

Он помнил её тёплую ладонь у себя на плече. Несколько волосков, скользнувших по подбородку. Её поднятое лицо, когда он оказался так близко, – и собственное внезапное желание наклониться ещё немного.

От этого воспоминания у него снова напряглись пальцы.

Он привык касаться её без всякой мысли. Теперь, стоило представить, как завтра он возьмёт её за руку, перед глазами возникали её губы.

Алан наконец направил лошадь к воротам. Он ехал медленно, глядя на дорогу, и впервые за много лет не знал, когда снова сможет приехать в этот дом.

Глава вторая

На следующий день Софи переписала письмо к кузине начисто и ни словом не упомянула о том, что произошло в кабинете.

Она рассказала о прогулке, о лошади Томаса, которая, по общему мнению, прыгала через изгороди только в его рассказах, и о новом платье. В конце приписала: «У нас всё по-прежнему» – и долго смотрела на эти слова, прежде чем сложить лист.

Красные следы на пальцах почти исчезли. При утреннем свете происшествие с бутылкой казалось гораздо нелепее, чем накануне. Софи помнила всё: собственные объяснения, смех Алана, то, как легко сказала ему правду. Она даже помнила пыль на его плече. Только его взгляд теперь никак не удавалось понять. Вчера ей казалось, что в нём было что-то совсем новое. Сегодня она боялась, что сама это придумала.

За завтраком отец спросил, куда подевалась его грушевая настойка.

Софи уронила ложечку.

– Она в кабинете, – сказала мать. – Кажется, вы сами оставили её на столе.

– Странно. Я был уверен, что убрал в шкаф. Нортон вчера хотел на неё посмотреть. Придётся послать за ним ещё раз.

– Боюсь, он захочет не только посмотреть, – заметил Томас.

Отец согласился, и разговор перешёл к мистеру Нортону. Софи подняла ложечку и постаралась доесть яйцо. Оказалось, что её тайна вполне могла существовать посреди обычного завтрака, не меняя ни звона посуды, ни разговоров домашних. От этого было немного легче и почему-то одиноко.

К полудню она перестала надеяться, что Алан приедет утром.

После обеда мать попросила помочь ей разобрать бельё для деревенской семьи, у которой недавно сгорел дом. Они работали в комнате рядом с кладовой. Софи складывала детские рубашки, отмечала на листе недостающие вещи и прислушивалась к шагам за дверью. Один раз ей показалось, что внизу засмеялся Алан. Она ошиблась.

Вечером Томас осведомился, почему тот не приехал: они собирались вместе посмотреть молодую лошадь ещё раз. Софи продолжала перебирать ноты. Теперь, когда отсутствие Алана заметил кто-то другой, стало чуть спокойнее. Значит, она не требовала слишком многого, ожидая его с самого утра.

На другой день Томас сам съездил к нему и вернулся с известием, что Алан занят письмами и счетами.

– Совсем одичал, – сообщил он за обедом. – Вместо того чтобы предложить мне вина, показал какие-то ведомости. Я едва спасся.

– Вероятно, он хотел попросить совета, – сказал отец.

– Тогда ему следовало начать с вина.

Софи засмеялась вместе со всеми. Потом спросила, как будто это только что пришло ей в голову:

– А он не говорил, когда приедет?

– Кажется, собирался завтра. Или послезавтра. Я не запомнил.

Она опустила глаза к тарелке.

После обеда Эдвард нашёл её в саду. Софи подвязывала молодые побеги розы, хотя садовник просил оставить это до его возвращения. Ветер то и дело вырывал ленту из пальцев.

– Хочешь, подержу? – предложил брат.

Она благодарно уступила ему ветку.

Некоторое время они работали молча. Эдвард держал побег осторожно, не сминая нежных листьев. Софи завязала ленту и отступила, проверяя, достаточно ли свободным получился узел.

– Вы с Аланом поссорились? – спросил он.

Она слишком резко повернулась.

– Нет. Почему?

– Ты расспрашивала о нём за обедом.

– А разве это означает, что мы поссорились?

Эдвард посмотрел на неё внимательнее.

– Ничего не означает. Я просто спросил.

Софи снова взялась за ленту, хотя узел уже был завязан. Ей хотелось рассказать брату всё и немедленно запретить ему задавать вопросы. Обе возможности были одинаково невыносимы.

– Мы не ссорились, – повторила она тише.

– Хорошо.

Он отпустил ветку только тогда, когда убедился, что она держится. Потом заговорил о своей поездке в имение, и Софи была благодарна ему за это больше, чем сумела показать.

К четвёртому дню она уже знала, в какие часы ожидание бывает особенно мучительным. До завтрака Алан почти никогда не приезжал. К вечеру надежда ослабевала: если он не появлялся к обеду, оставалось совсем немного вероятности, что приедет позже. Хуже всего было между одиннадцатью и часом, когда каждый звук со двора мог оказаться стуком его лошадиных копыт.

Софи стала уходить в это время из дома.

* * *

Алан получил от Уитфилдов две записки. В первой Томас требовал вернуть книгу, которую сам оставил у него зимой. Во второй миссис Уитфилд приглашала его обедать в пятницу и просила передать матери, что будет рада видеть её вместе с ним.

На вторую записку следовало ответить немедленно.

Алан сел за стол и несколько минут смотрел на чистую бумагу. Потом отодвинул её и взял письмо из Франции.

Дядя Уильям снова был нездоров. Он писал об этом вскользь, гораздо подробнее описывая неполадки в своём хозяйстве возле Бордо. Управляющий хотел уйти, человек, которого прочили ему на смену, не внушал доверия; в счетах за прошлый год оставались неясности. Дядя просил приехать, если Алан всё ещё намерен выполнить данное зимой обещание.

Он намеревался. Поездка готовилась давно, но до сих пор состояла из писем, примерных сроков и разговоров о том, что следует сделать до отъезда. Теперь можно было назначить день.

В комнату вошла мать.

– Мне сказали, ты отменил поездку к Льюисам.

– Я должен закончить с бумагами.