Аудит и прочие шалости

Она зашла в переписку сотрудников отдела маркетинга за тот период. И нашла странное письмо от начальника отдела Семёна Пыжова финансовому директору Косте Турецкому: «Костя, по рекламным турам для закрытых партнёров — документы не требуются, Максим Александрович разрешил. Проведи по безналу, основание устное».

Устное основание. Это была красная тряпка для аудитора. Устное основание — значит, нет письменного приказа, нет официального распоряжения, нет ничего, что можно проверить. Это либо безответственность, либо умышленное сокрытие.

Инга взяла ручку и написала в своём блокноте: «Рекламные туры — 4 млн руб. без подтверждения. Запросить приказы, договоры с партнёрами, расшифровку кодовых имён. Возможно, вывод средств или личное использование».

Она посмотрела на часы: 11:30. Самое время для разговора с Беркутовым. Но сначала — кофе. Тот самый кофе, который он присылал каждый день, хотя она ни разу не попробовала. Сегодня она решила: пусть стоит. Не из принципа, а чтобы не отвлекаться.

***

Инга не стала отправлять уведомление через Веронику. Она встала, взяла папку и пошла к кабинету Беркутова сама. По пути её провожали любопытные взгляды сотрудников — она уже привыкла. В её присутствии все замирали, как перед грозой.

Она постучала три раза — сухо, отрывисто.

— Войдите, — раздался голос Максима.

Она вошла. Он сидел за столом, перед ним лежали бумаги, на экране ноутбука — какие-то графики. Увидев её, он откинулся в кресле и изобразил радушную улыбку. Но в глазах уже была настороженность — со вчерашнего ужина она чувствовала, что он смотрит на неё иначе.

— Инга Валерьевна, — сказал он, — доброе утро. Кофе в этот раз не взяли?

— Не до кофе, — она села на свой обычный стул (дальний, у стены). — У меня к вам вопросы по рекламным турам.

— По рекламным? — он удивился. — Это стандартная практика. Мы возим партнёров, показываем отели, заключаем контракты.

— В теории — да. На практике — у меня нет ни одного документа, подтверждающего, что эти туры действительно состоялись. — Она открыла папку и достала распечатанную таблицу. — Четыре тура, почти четыре миллиона рублей. Ни договоров с партнёрами, ни заявок, ни подтверждений перелётов, ни счетов от отелей. Только кодовые имена: А, Б, В, Г. И устное распоряжение вашего маркетолога о том, что «Максим Александрович разрешил».

Максим взял таблицу, пробежал глазами. Его лицо оставалось спокойным, но Инга заметила, как напряглись желваки.

— Это рекламные туры для особо важных партнёров, — сказал он после паузы. — Их имена не разглашаются по условиям конфиденциальности. У меня есть отдельный договор с каждым, но они хранятся не в общем доступе.

— Где они хранятся? — спросила Инга.

— В... — он запнулся. — В моём личном сейфе.

— В сейфе? — она подняла бровь. — То есть документы, касающиеся финансово-хозяйственной деятельности компании, вы храните не в архиве, а в личном сейфе?

— Потому что они конфиденциальны. — Голос Максима стал жёстче.

— Конфиденциальность не освобождает от обязанности предоставлять документы по требованию проверяющего органа, — отрезала Инга. — Статья 93 Налогового кодекса, пункт 2. Я требую доступ к вашему личному сейфу для изъятия копий договоров по рекламным турам.

Тут Максим не выдержал. Он встал, опёрся руками о стол и наклонился вперёд.

— Требуете? — переспросил он. — Яковлева, вы не в прокуратуре. Вы аудитор. У вас есть право запрашивать документы, но нет права обыскивать личные вещи.

— Если документы имеют отношение к деятельности компании, они не являются личными вещами. — Инга тоже встала, не отводя взгляда. — Ваш сейф может содержать договоры, которые вы обязаны предоставить. Если вы отказываетесь — я буду вынуждена составить акт о воспрепятствовании проверке. Это влечёт административную ответственность, Максим Александрович. Штраф до ста тысяч рублей и приостановление деятельности.

— Угрожаете? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Констатирую факты. — Она скрестила руки на груди. — Я не враг вам, господин Беркутов. Я выполняю свою работу. А вы, создавая препятствия, только усугубляете своё положение.

— Моё положение? — он выпрямился и обошёл стол, оказавшись с ней лицом к лицу. — Вы пришли в мой дом, в мой офис, перерыли мои документы, требуете открыть мой личный сейф, и говорите, что я усугубляю положение? Да вы, Яковлева, вообще понимаете, что такое частная собственность? Что такое личное пространство?

Его голос повышался. Инга не отступала.

— Я понимаю, что такое закон. И закон гласит...

— Закон! — перебил он. — Вы прячетесь за закон, как за каменной стеной. А что внутри вас? Есть там что-то живое или только параграфы и статьи?

— Это не относится к делу.

— Это относится ко мне! — он чуть не крикнул. — Потому что вы лезете в мою жизнь, в мои вещи, и я имею право знать, зачем вам это. Договоры? Вот прямо сейчас, сию минуту, вам нужны договоры? Или вы просто хотите доказать, что я преступник?

— Я хочу найти правду, — ответила Инга ледяным тоном. — Если вы чисты, вам нечего бояться.

— А если я нечист, то вы меня посадите? — он почти смеялся, но в глазах горела обида. — Знаете что, пойдёмте. Прямо сейчас. Я открою сейф. Но учтите: если вы ничего там не найдёте, кроме того, что не касается компании, вы извинитесь. Публично. Перед всем офисом.

— Договорились, — сказала Инга, хотя внутри у неё всё сжалось. Публичные извинения — это не её стиль. Но она была уверена в своей правоте.

***

Они вышли из кабинета. Максим шёл впереди, широкими шагами, Инга — за ним, держа папку как щит. В коридоре было людно: менеджеры шли на обед, секретари разносили бумаги. Все замерли, увидев эту процессию.

— Максим Александрович, что случилось? — пискнула секретарша Алиса, но он даже не взглянул.

— Расходитесь, — бросил он через плечо. — Не ваше дело.

Но его голос был таким громким, что услышали все. В отделе бронирования приоткрылась дверь, высунулась голова Светланы. В коридор выглянул Костя Турецкий, побледневший ещё сильнее обычного.

— Она требует открыть мой сейф, — сказал Максим, обращаясь уже не к Инге, а к пространству. — Говорит, там договоры по рекламным турам. Хотя ясно, что это личные вещи.

— Если договоры имеют отношение к деятельности компании, они подлежат проверке! — повторила Инга, чувствуя на себе десятки взглядов. Ей было неловко, но она не могла показать это.

— А если у меня там фотографии? Если там дневники? Если там то, что не имеет никакого отношения к вашим чёртовым проверкам? — Он развернулся к ней, и на секунду их взгляды встретились. Инга увидела в его глазах не столько злость, сколько боль. Это её сбило с толку, но она не подала виду.

— Тогда я извинюсь, — сказала она тише. — Как мы и договорились.

— Ладно, — он резко развернулся и пошёл дальше. — Идёмте.

Они подошли к кабинету Максима, но он провёл её мимо, в конец коридора, где за неприметной дверью оказалась маленькая комната. Хранилище, судя по всему. В углу стоял массивный сейф, встроенный в стену, с кодовым замком и ручкой.

— Это личный сейф, — сказал он, поворачиваясь к Инге. — Здесь нет ничего, кроме моей памяти. Вы уверены, что хотите это увидеть?

— Я уверена, что хочу увидеть договоры, — ответила она, стараясь не смотреть на него.

Максим вздохнул, набрал код (она отвернулась, этично), повернул ручку. Тяжёлая дверца открылась с лёгким шипением.

— Смотрите, — он отошёл в сторону, давая ей доступ.

Инга наклонилась и заглянула внутрь.

***

На двух полках металлического ящика лежали не папки с договорами, не денежные пачки, не компромат. Там лежали вещи, от которых у Инги перехватило дыхание.

На верхней полке — старые путеводители. Потертые, с выцветшими обложками: «Крым 1995», «Золотое кольцо России», «Париж для романтиков». На корешках некоторых были надписи от руки — женским почерком, аккуратным.

Рядом — компас. Старый, латунный, с потускневшей шкалой и треснувшим стеклом. Похоже, из девяностых, а может, и старше. На обратной стороне гравировка: «Максиму от отца. В добрый путь».

И на нижней полке, в рамке под стеклом, — фотография. Женщина лет тридцати, с длинными светлыми волосами, улыбающаяся. Стоит у моря, на фоне заката. В руках держит детскую панамку. На обороте надпись: «Сочи, 2015. Ксюше пять, мы счастливы».

Инга узнала эту женщину — из досье. Анна Беркутова, погибшая в авиакатастрофе. Жена.

Никаких договоров. Никаких кодовых имён. Только память.

Она выпрямилась, чувствуя, как горячая волна стыда заливает лицо. Стыда, которого она не испытывала годами. Последний раз, кажется, в детстве, когда случайно разбила мамину любимую вазу и не призналась.

— Я... — начала она, но голос сел.

— Что, Яковлева? — спросил Максим. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё.В его взгляде не было злорадства. Была усталость. — Нашли свои договоры? Или хотите проверить компас на подлинность?

Инга молчала. Она смотрела на фотографию, на улыбающуюся Анну, на ребёнка в панамке, и внутри неё что-то ломалось. Та стена, которую она выстроила между собой и миром, дала трещину.

— Простите, — выдавила она наконец. — Я не знала.

— Откуда вам знать, — он вздохнул, закрыл сейф (она снова отвернулась от кода) и повернулся к ней. — Вы же не видите людей. Вы видите только цифры.

— Это неправда, — тихо ответила Инга.

— Правда. Я для вас — объект проверки. Счёт в банке. Статья расхода. Вы даже не подумали, что за этими «мелочами» может стоять что-то человеческое. Вам лишь бы докопаться.

— Я... извините, — повторила она. — Я была неправа. Требуя доступ к сейфу. И публично... я извинюсь перед сотрудниками, как обещала.

— Не надо. — Он махнул рукой. — Пусть лучше поработают, а не слушают начальственные разборки.

Они вышли из хранилища. В коридоре уже никого не было — сотрудники разбежались по своим кабинетам, но за закрытыми дверями явно шептались. Инга шла за Максимом, чувствуя себя маленькой и ничтожной. Она ненавидела это чувство. И ненавидела его за то, что он заставил её его испытать.

***

Они вернулись в кабинет Максима. Он сел в кресло, она — на свой стул. Никто не говорил первые минуты. Тишину нарушал только стук часов.

— Я действительно не хотела... — начала Инга.

— Вам не понять, — перебил он, не глядя на неё. — Вы — проверяльщица. Ваша работа — искать грязь. Вы привыкли, что все врут, все крадут, все прячут концы в воду. А тут я, со старым компасом и фотографией мёртвой жены. Какое разочарование.

— Это не разочарование, — тихо сказала Инга. — Это... я не знаю. Стыдно.

Максим поднял голову и посмотрел на неё. Впервые за всё время его взгляд не был ни насмешливым, ни злым, ни оценивающим. Он был просто человеческим.

— Вы умеете стыдиться? — спросил он. — А я думал, у аудиторов вместо сердца — казённая печать.

— Я умею, — она опустила глаза. — Может быть, не так хорошо, как нужно, но умею.

— Ладно, — он вздохнул и откинулся в кресле. — Забудем. Договоры по рекламным турам я найду. Они действительно есть, просто хранятся в другом месте. Мой маркетолог дурак, что написал «устное распоряжение». Я дам вам копии к пятнице.

— Спасибо, — сказала Инга. — И... я хочу извиниться ещё раз. Не только за сейф. А за... за то, что я веду себя как робот. Может быть, я и есть робот. Но сегодня я поняла, что это не всегда правильно.

Максим посмотрел на неё долгим взглядом. Потом неожиданно улыбнулся — не широко, а уголками губ.

— Вы первый аудитор, который извинился за свою робость. Ладно, Яковлева. Давайте работать. Но в следующий раз, когда захотите проверить мои личные вещи, просто спросите. Может, я и покажу без скандала.

— Спрошу, — кивнула она и встала. — Ещё раз извините.

Она вышла. В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось как бешеное. Она пыталась понять, что с ней происходит. За двадцать лет работы она ни разу не извинялась перед объектом проверки. Ни разу. И вот сейчас — извинилась дважды. И чувствовала не унижение, а облегчение.

«Беркутов, — подумала она, — что ты со мной делаешь?»

***

Она вернулась в кабинет 7.04, закрыла дверь и села, глядя на разложенные документы. Цифры, таблицы, накладные — всё это вдруг показалось плоским, ненастоящим. Настоящей была та фотография в сейфе. Женщина, которая улыбалась, не зная, что через несколько лет умрёт. Мужчина, который хранит её улыбку в железном ящике. И ребёнок в панамке, который теперь взрослый и живёт в Питере, далеко от отца.

Инга вдруг поняла, что завидовать этой женщине. У неё была любовь, семья, ребёнок. Даже смерть не отняла у неё память. А у Инги что? Квартира, где никто не ждёт. Кошка, которая не разговаривает. Работа, которая заполнила всё пространство, но не согрела.

— Ты слабачка, — сказала она себе. — Расклеилась из-за старой фотографии. Что с тобой?

Она взяла телефон и набрала номер психолога, к которому ходила после развода. Та самая женщина, которая говорила: «Инга Валерьевна, вам надо проживать эмоции, а не подавлять». Инга тогда не послушалась. Может, сегодня послушает?

Но тут же отключила звонок. Не время. Проверка идёт.

Она взяла ручку и попыталась вернуться к документам, но перед глазами стоял компас. Латунный, потускневший. С гравировкой: «В добрый путь». Она вдруг подумала: а кто ей пожелал доброго пути? Никто. Она сама себе пожелала, когда уходила от мужа. И пошла. Одна.

— Хватит, — вслух сказала она. — Работай.

Она открыла следующий файл, но цифры расплывались.

***

Максим остался в кабинете один. Он смотрел в окно на апрельское небо, но видел не облака, а её лицо. Когда она увидела фотографию, оно изменилось. Ледяная маска треснула, и на секунду показалось что-то живое, человеческое, почти ранимое.

«Извините», — сказала она. Дважды. Он не ожидал от неё извинений. Он ожидал, что она начнёт оправдываться, ссылаться на закон, на инструкции. Но нет. Она просто извинилась. И это было... искренне.

— Чёрт, — сказал он себе. — Ты начинаешь её жалеть. Или уважать. Или то и другое.

Он достал телефон и позвонил дочери.

— Пап, привет, — ответила Ксюша. — У тебя голос странный. Что стряслось?

— Ничего. Просто... я открыл сейф. При аудиторше.

— Что-о? — Ксюша присвистнула. — Ты серьёзно? И что она сказала, когда увидела мамину фотку?

— Извинилась. Сказала, что ей стыдно.

— Ого. Значит, она не робот.

— Похоже, что нет. — Он помолчал. — Ксюш, я не знаю, что делать. Она с одной стороны достаёт меня этими проверками, а с другой... она живая. Просто прячется очень глубоко.

— Пап, ты только не влюбись в аудиторшу, — засмеялась дочь. — Это будет странный роман.

— Я не влюбляюсь. Я просто... наблюдаю.

— Наблюдай. Но осторожно. Она же может тебя посадить, если что.

— Не посадит. Я чист. — Он усмехнулся. — Ладно, давай. Люблю тебя.

— И я тебя, пап.

Он положил трубку и снова посмотрел на окно. Внизу, на Поклонной, уже зажглись фонари. Вечерело. А он думал о женщине в кабинете 7.04, которая, наверное, тоже смотрит сейчас в окно и видит этот же закат. И, может быть, тоже думает о нём.

«Вам не понять, проверяльщица», — сказал он тогда. А теперь думал: а может, поймёт? Если дать шанс?

***

Утром следующего дня у служебного входа снова собрались Светлана, Ирина и Денис. Тема была только одна: вчерашний скандал.

— Вы видели, как она выходила? — спросил Денис, затягиваясь электронной сигаретой. — Белая как мел.

— Я слышал, она требовала открыть личный сейф, а там оказались фотки жены Максима Александровича, — добавил кто-то из бухгалтерии, подошедший к компании.

— Бедная женщина, — вздохнула Светлана. — Представляю, как ей было стыдно.

— А мне её не жалко, — хмыкнула Ирина. — Сама полезла. Кто ж в личный сейф лезет?

— Аудитор, — ответил Денис. — У них такие правила.

— Дурацкие правила, — заключила Светлана.

Разговор стих, когда из дверей вышла Вероника. Она посмотрела на них строгим взглядом.

— Работать надо, а не сплетничать, — сказала она. — И запомните: Инга Валерьевна — профессионал. И она извинилась. Не каждая женщина на это способна.

Все разошлись. Вероника осталась одна и задумалась. Она работала с Максимом шесть лет и знала, как он дорожит сейфом. То, что он открыл его при посторонней, было знаком. Может быть, знаком доверия. Или знаком того, что эта женщина для него не просто проверяющий.

«Интересно, — подумала Вероника, — чем это кончится?»

***

Инга пришла в офис в обычное время, в обычном костюме, с обычной папкой. Но что-то изменилось. Она уже не смотрела на сотрудников как на врагов. Когда Светлана из отдела бронирования робко поздоровалась, Инга кивнула и даже чуть улыбнулась — уголком губ, но это было больше, чем обычно.

Она села за стол, включила диктофон, но не стала начитывать «день пятый», а просто задумалась. Вчерашняя сцена с сейфом не выходила из головы. Она пыталась анализировать её как аудитор: что было правильно, что нет, какие нарушения допустила. Но выводы были неутешительными: она нарушила нормы профессиональной этики, вторгшись в личное пространство без достаточных оснований. Извинилась — и правильно сделала. Но осадок остался.

В дверь постучали. Вошёл Максим. Без кофе на этот раз. С папкой в руках.

— Доброе утро, — сказал он. — Я принёс копии договоров по тем рекламным турам. — Он положил папку на стол. — И извините за вчерашнюю сцену в коридоре. Не надо было кричать. Сотрудники теперь шепчутся.

— Я тоже виновата, — ответила Инга. — Мне не следовало настаивать прилюдно.

Он помолчал, потом произнёс:

— Вы знаете, Яковлева, вы вчера сказали, что я вам не враг. Я хочу вам поверить. Но для этого вы должны тоже поверить, что я не вор.

— Я не считаю вас вором, — ответила она тихо. — Я считаю вас руководителем, который не всегда контролирует своих подчинённых. Это другое.

— Может быть. — Он повернулся к выходу, но задержался. — И всё-таки: спасибо, что извинились.

— Не за что, — она опустила глаза.

Он вышел. Инга открыла папку с договорами. Всё было в порядке: имена партнёров, подписи, печати. Она облегчённо выдохнула. Теперь можно закрыть этот вопрос и двигаться дальше.

Но внутри осталось странное тепло. Там, где раньше был только лёд.

***

Максим сидел в своём кабинете и смотрел на закрытый сейф в хранилище (он его открыл, чтобы достать папку с договорами, и не закрыл сразу). На верхней полке лежал компас отца. Он взял его в руку. Старый, тёплый от времени металл.

— Папа, — сказал он мысленно. — Ты всегда говорил: «Не бойся открывать душу тем, кто боится открыть свою». Я открыл сейф, и она не украла, а извинилась. Это хороший знак?

Он положил компас на место, закрыл сейф и вернулся в кабинет.

На столе лежала салфетка из ресторана — та самая, с расчётом НДС. Он не выбросил её. Он не знал почему. Может быть, потому что это было первое послание от женщины, которая считала его не только туристическим магнатом, но и должником по ужину. Это было... честно.

— Инга, — прошептал он. — Что ты со мной делаешь?

За окном смеркалось. А где-то в кабинете 7.04 Инга Яковлева перебирала договоры и чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, когда она слышит шаги в коридоре. И она знала: это не потому, что она боится проверяемого. А потому, что ждёт. Сама не зная чего.

Глава 5

Москва за окном спала. Было два часа ночи, но Максим Беркутов не мог сомкнуть глаз. Он лежал в своей спальне на огромной кровати, которая когда-то принадлежала ему и Анне, и смотрел в потолок. Мысли метались, как звери в клетке: сейф, Инга, её извинения, её глаза, когда она увидела фотографию жены.

— Чёрт, — выдохнул он, садясь на постели.

Он включил ночник. Слабый жёлтый свет осветил комнату: шкаф, кресло, на котором висел пиджак, и фотографию на тумбочке — Анна с Ксюшей на руках, именинная, с тортом. Он взял рамку в руки, провёл пальцем по стеклу.

— Аня, — тихо сказал он. — Ты бы что посоветовала?

Фотография молчала. Анна улыбалась, но её улыбка была для другой жизни, не для этой.

Пять лет назад она погибла. Рейс Москва — Симферополь, «Боинг» компании, с которой у Беркут-Тур был контракт. Техническая неисправность, жёсткая посадка, пожар. Из ста сорока двух человек выжили тридцать. Анна не выжила. Максим узнал об этом по телефону, когда был на переговорах в Дубае. Он бросил всё, прилетел в Москву, но успел только к опознанию.

Ксюша тогда училась в восьмом классе. Он помнил её лицо в морге, белое, как бумага, и как она сказала: «Папа, мама не хотела лететь, ты её уговорил, потому что билеты были дешёвые». Это была ложь — Анна сама хотела навестить мать в Крыму, но Ксюше нужно было кого-то винить. И она винила его. Три года они почти не разговаривали. Сейчас наладилось, но осадок остался.

Максим поставил фотографию на место, встал и пошёл на кухню. Налил виски, выпил залпом, налил ещё. В голове шумело.

— Ты думаешь об этой женщине, — сказал он себе. — Об аудиторше. О ледяной королеве, которая чуть не заставила тебя плакать прилюдно. Что с тобой?

Он знал ответ. Она напоминала ему Анну. Не внешне — Анна была светловолосой, смешливой, открытой. А внутренним стержнем. Анна тоже не сдавалась, когда была права. Она тоже могла смотреть в глаза и говорить правду, даже если больно. Инга была другой версией Ани: жёсткой, непробиваемой, одинокой. И это притягивало.

Или отталкивало? Он не мог решить.

Виски не помогал. Он поставил бутылку на стол и достал из ящика альбом с фотографиями. Старый, потрёпанный, который Анна собирала сама. На первой странице — они с Аней в Крыму, первый год знакомства. Ему двадцать пять, ей двадцать три. Они смеются, обнявшись у скалы. На второй — свадьба, скромная, в загсе, без гостей. На третьей — Ксюша новорождённая, сморщенная и красная. На пятой — они в Египте, Ксюше пять, она строит замок из песка. На десятой — Анна на фоне самолёта, за два месяца до гибели. «Летать боюсь, но ради тебя и Ксюши готова», — написала она на обороте.

— Прости, — прошептал Максим. — Прости, что я не уберёг.

Он закрыл альбом и убрал в ящик. Виски начал действовать, но мысли не утихали. Наоборот, они стали ярче, как под лупой.

***

Он вдруг понял: вся его борьба с Ингой была борьбой с самим собой. Он сопротивлялся проверке, потому что боялся, что она найдёт не столько финансовые нарушения, сколько его человеческую уязвимость. Боялся, что увидит его сейф, его память, его боль. Она уже увидела. И не воспользовалась. Извинилась.

— Она не враг, — сказал он вслух, и от этих слов стало легче. — Она просто делает свою работу. И если я буду с ней бороться, я проиграю. Если начну сотрудничать — может, выиграю. Не только проверку, но и... что-то ещё.

Что именно «ещё», он не мог сформулировать. Но внутри затеплилась надежда, которую он не чувствовал годами.

Он взял телефон и написал сообщение Веронике (время было неподходящее, но он знал, что она не спит — у неё маленький ребёнок, она привыкла вставать по ночам): «Вероника, завтра приготовь для Инги Валерьевны кофе с корицей. И скажи, что я приду к ней в девять».

Через минуту пришёл ответ: «Сделаю. Вы в порядке?»

«Да. Просто решение принял».

«Какое?»

«Сотрудничать».

Вероника отправила смайлик — поднятый большой палец. Максим усмехнулся. Она редко использовала эмодзи, значит, одобряла.

Он лёг и закрыл глаза. В голове всё ещё шумело, но шум был другой: не тревожный, а деловой. Он прокручивал план действий на завтра: принести кофе, сказать главное, убедить её поехать в Сочи. Поездка в Сочи — это был риск. Но риск, который мог изменить всё.

***

Максим проснулся в семь, бодрый, несмотря на несколько часов сна. Принял душ, побрился, надел не костюм, а джинсы и свитер — намеренно более неформальный вид. Он хотел показать Инге, что сегодня они не начальник и проверяющий, а просто двое людей, которые могут говорить на равных.

В офисе он появился в половине девятого. Вероника уже была на месте и протянула ему чашку кофе с корицей.

— Она пришла в восемь, — сказала помощница. — Сидит в своём кабинете, перебирает документы. Выглядит... задумчивой.

— Хорошо. Я сам отнесу.

Он взял чашку, глубоко вздохнул и пошёл по коридору. В кабинет 7.04 он вошёл без стука — в конце концов, это был его офис. Но тут же мысленно выругал себя: с ней надо быть вежливее.

Инга сидела за столом и что-то писала от руки. Увидев его, она на секунду замерла, потом отложила ручку.

— Доброе утро, — сказала она. — Вы рано.

— Я ищу сотрудничества, а не войны, — он поставил кофе перед ней. — Корица. Как вы любите. Хотя вы не признаётесь, что любите.