Тендер на любовь

Роман молча наблюдал за мельтешением на экране, не вникая в суть игры. Гул, смех, крики – всё это было белым шумом, заглушающим внутреннюю бурю.

– Кстати о красоте, – Дима облокотился на стол, и в глазах зажёгся знакомый Роману озорной испытующий огонёк. – Ленка сегодня такой смак выложила в соцсеть. Ты видел?

Роман почувствовал, как по спине пробежал ледяной жар. Он медленно повернул голову к брату.

– Что?

– Ну фото в домашнем виде, – Дима сделал выразительную паузу, наслаждаясь напряжением в позе собеседника; он явно играл, улавливая реакцию напротив, – в пижамке такой коротенькой. Взгляд – огонь, и подпись: «#моясексуальнаяпижамка». Дерзко. Никогда бы не подумал, что скромная работяга Лена на такое способна.

Рёв толпы на секунду стих в ушах Романа. Он видел лишь насмешливый взгляд брата и его ухмылку.

– И что? – глухо выдавил из себя начальник Елены.

– А то, что я, глядя на пост, подумал: а ведь она реально огонь с такой фигурой, с таким характером, – Дима залпом допил пиво и с грохотом поставил кружку на столик. – Жаль, что мы с ней просто друзья. А то знаешь, классно бы было, если бы Ленка была моей. Представляешь? Рыжая бестия у меня дома, с утра варит кофе, вечером готовит ужин, ночью – …

Он не успел договорить. Роман взорвался. Он не кричал, просто вскипел, и это было страшнее любого крика. Взбешённый мужчина резко наклонился через стол с такой немой яростью, что Дима инстинктивно отпрянул.

– Молчи, – прошипел Роман. – Слышишь? Молчи и не смей никогда так говорить о ней.

Вокруг на секунду образовался вакуум тишины, будто даже громкий бар почувствовал опасную вибрацию. Дима замер, улыбка ненадолго сползла с его лица. Он видел не просто злость начальника. Он видел первобытную ревность и ярость собственника.

– Эй, Ром, остынь, – начал было Дмитрий, поднимая руки в успокаивающем жесте.

– Между вами нет никаких «классно бы было». Понял? – перебил его Роман, всё также не повышая голоса, но каждое слово было отточено как лезвие.

Дима оценивающе присвистнул.

– Ого, вот это я в точку попал. Значит, ты видел фотки? И, как я смотрю, оценил. Великий босс шпионит за подчинёнными в соцсетях?

– Заткнись уже, Дим, – вырвалось у Романа сквозь зубы.

– Какие страсти, – Дмитрий не унимался, но теперь к его веселью примешалась доля серьёзности. – Ладно, расслабься, шучу я. Просто она классная и всегда такой была и в каске на стройке, и в пижаме. Она живой человек, а ты её в рамки пытаешься загнать. Не влезет.

– Она нарушила субординацию и приказ, – отчеканил Роман, отворачиваясь к экрану.

– Приказ о ёлках? – Дима искренне рассмеялся. – Да брось ты. Это не про ёлки. Ты просто взбесился, что Ленка в тот вечер была со мной, и сейчас это очевидно.

Роман молчал, но молчание было красноречивее любых слов.

– Мы с ней на самом деле просто друзья, Ром, – Дима понизил голос, отодвинув на время свою клоунаду, – старые добрые друзья. У неё своя жизнь, драма, о которой ты со своими отчётами понятия не имеешь. Лена – не игрушка для твоего контроля. А помнишь наш с тобой первый Новый год в том приюте? После того как…

– После того как нас перевели из временного центра, – холодно закончил за него Роман. Он не любил эти воспоминания, но сегодня они уже не резали так остро.

– Да. Нам выдали по апельсину и по конфете «Мишка на Севере». И воспитательница, тётя Люда, притащила жуткую искусственную ёлку с облезлыми ветками.

– И ты украсил её фантиками от этих конфет, – неожиданно для себя продолжил Роман.

Картинка всплыла перед глазами: шестилетний Дима, кропотливо привязывающий к веткам серебристые фантики нитками, добытыми неизвестно откуда.

– А ты сидел и смотрел на меня как на идиота, – засмеялся Дима. – Говорил, что это бесполезно, что ёлка всё равно уродливая. А потом, когда все легли спать, я видел, как ты подошёл и поправил один фантик, который криво висел.

Роман замолчал. Он этого не помнил. Или не хотел помнить.

– Если и сделал так, – буркнул старший Волков, – то лишь для симметрии.

– Врёшь, – Дима прищурился. – Тебе понравилось. Просто ты всегда считал, что показывать, что что-то нравится – слабость. В двенадцать лет, когда мы в школе-интернате были, ты наотрез отказался идти на общую ёлку, сказав, что будешь готовиться к олимпиаде по физике. А сам потом, когда все ушли в актовый зал, вышел в холодный коридор и смотрел в окно на салют. Один. Я тебя искал, видел.

Роман отвёл взгляд. Это воспоминание было острым как щепка. Да, он стоял у запотевшего окна, чувствуя ледяной холод от стекла, и смотрел, как над праздничной Москвой разрываются огни. И внутри была не злость, а огромная всепоглощающая тоска. Тоска по дому, которого не было. По семье, которой не стало. По нормальности. И тогда Рома поклялся себе, что никогда больше не будет нуждаться в глупом дешёвом празднике. Он построит свою крепость, где будут только цифры, логика и контроль. Там не будет места ни для салютов, ни для ёлок, ни для дурацкой ранящей надежды.

– Я просто проветривался, – сухо сказал мужчина.

– Конечно-конечно. И сейчас тоже «проветриваешься», запрещая людям немного света в декабре? Может, дело не в ёлках, брат? Может, дело в том, что ты до сих пор тот пацан у окна, который боится поверить, что салют может быть и для него? И что ёлка может быть не облезлой, а красивой, если дать ей шанс?

Роман не ответил. Его гениальный план «контрхода» внезапно показался ширмой, за которой он, взрослый мужчина, всё также прятался от простой детской правды. Телефон в кармане будто жёг кожу. Он хранил фото женщины, которая не боялась заявлять о своей «сексуальной пижамке» и благодарить Гринча, фото женщины, которая была той самой ёлкой, не вписывающейся в стерильный интерьер.

– Может, и так, – тихо, почти про себя, произнёс Рома.

Дима услышал. Он не стал комментировать, лишь кивнул так, будто давно ждал такого ответа.

Когда после матча двое собеседников вышли на мороз, Дима обнял брата за плечи уже без прежнего панибратства, а с уважением.

– Гринч в конце концов вернул всё обратно, братан. И даже больше. Подумай над этим.

Роман ехал домой, и его ум, ещё недавно занятый сложными комбинациями, был пуст и странно спокоен. Может, Дима прав. Может, стоит не строить многоходовые схемы, а просто вернуть всё обратно. Но как? И что?

И тут Волков увидел её, самую желанную женщину, про которую они только что говорили с Димкой. Она шла по тротуару, и в её походке была решительная лихорадочная энергия.

– Георгий, – голос Романа прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. – Сбрось скорость.

Они тенью поползли за Еленой. Волков видел, как его подчинённая свернула к кафе «Сомбреро», как на ходу смахнула с лица непослушную прядь волос. Но то, что открылось дальше из панорамного окна кафе, взорвалось в Романе зарядом боли. Девушка увидела кого-то за столиком, и её лицо преобразилось. Она подошла сзади к мужчине в тёмной куртке и обняла его, прижавшись щекой к плечу. Это не было объятием подруги или сестры. В нём была интимность, глубокая близость.

– Будем ждать? – спросил Георгий, видя, как бледнеет лицо шефа в зеркале заднего вида.

– Нет, – прошипел Роман Сергеевич.

Автомобиль поехал быстрее, увозя пассажира от этого места, но не от нового образа, врезавшегося в память. Дима говорил о её жизни, о её драмах. Вот она, драма. Или, может, счастье?

В один миг он вновь стал тем мальчиком у окна. Только теперь салют был не на улице. Он был внутри кафе, в счастливом женском смехе, в тёплых объятиях. И Роман смотрел на всё через стекло. Чужой. Одинокий. Гринч, который не украл праздник, а так и остался за стенкой, наблюдая, как салют принадлежит кому-то другому.

Глава 4

Кафе «Сомбреро» утопало в тёплых терракотовых тонах. На стенах висели яркие панно с изображением кактусов и соляных скал, а в воздухе витал пряный аромат жареной тортильи, лайма и копчёного перца.

Виталий Морозов уже сидел за привычным столиком у окна, изучал меню, хотя знал его наизусть, и его лицо, освещённое мягким светом медного светильника, казалось спокойным и домашним. Когда дочь обняла его сзади, он отложил меню и улыбнулся.

– Леночка, я уже начал волноваться, – сказал он, вставая и обнимая её в ответ.

От мужчины пахло парфюмом с нотками сандала и едва уловимым дымком от сигар.

– Поздно вышла, пап, и попала в пробку, – ответила Елена, сбрасывая пальто на соседний стул. – Заказал уже?

– Как обычно: гуакамоле на двоих, тако с креветками тебе, фахитос с говядиной мне и ещё манго-лаймовый лимонад. Или сегодня рискнёшь на маргариту?

– Лимонад, – улыбнулась Лена. – После нескольких дней отдыха алкоголь кажется диверсией против собственной нервной системы.

Отец кивнул, и его взгляд стал внимательным, изучающим.

– Об отдыхе и поговорим. Моя жена Алёна вчера вечером показала твой пост. Тот самый, с пижамкой.

Лена закатила глаза, но улыбка не сошла с её лица. За два года их восстановившихся отношений она привыкла к его немного старомодной заботе.

– Пап, ну ты будто не знаешь меня. Я и раньше выкладывала фотографии.

– Но не такие же и не с такими хэштегами, – мягко, но настойчиво парировал Виталий. – «#МояСексуальнаяПижамка» – это, знаешь ли, заявление. Особенно для отца. У меня, можно сказать, сердце ёкнуло. Этот пост ведь не просто так выложен, да? Связан с работой? С тем начальником, о котором ты как-то упоминала?

Лена вздохнула. Они уже касались данной темы раньше, но поверхностно. Теперь же после истории с ёлкой и отпуском всё стало острее.

– Да, пап. Роман Сергеевич – очень сложный человек. Мы поссорились. Я нарушила его правила, он отправил меня в принудительный отпуск. А эти фото – моя форма ответа. Не самая профессиональная, признаю.

– Но очень творческая, – с лёгкой усмешкой заметил Виталий. – В духе той самой Лены, которая в пять лет, когда я запретил ей брать мой новый фотоаппарат, сфотографировала нашего кота Мурзика на мамин Полароид, а потом устроила выставку на кухне. Подписи к фото написала фломастером на обоях.

– И ты потом целый месяц ходил и всем гостям показывал эти «шедевры», – с теплотой вспомнила Лена. – Говорил: «Вот, дочь – будущий Картье-Брессон».

– Потому что это было гениально, – серьёзно сказал отец. – Ты нашла способ обойти запрет и создала нечто своё. Но сейчас мне страшно, что твоя смелость, твоё желание идти против правил, обернётся против тебя, ведь на пути стоит человек, который живёт по жёстким правилам.

Виталий ненадолго замолчал, когда официант подошёл к ним с миской гуакамоле и тарелками с тёплыми тортильями.

– Ты говорила, он напоминает тебе Гринча, человека, который ненавидит праздники. Знаешь, в те первые годы, когда я пытался вас найти, после того как мама перевела тебя в другой садик, я тоже чувствовал себя немного Гринчем. Только я не ненавидел праздники, а ненавидел то, что не могу быть на них с тобой, не могу видеть, как ты наряжаешь ёлку, как открываешь подарки. Я присылал их, знаешь? Игрушки, книги. Мама возвращала. Один раз – плюшевого медведя в красном свитере. Другой раз – набор юного художника. Я потом увидел такой же в витрине магазина и чуть не разбил стекло.

Елена слушала, и её сердце сжималось. Они уже говорили об этом, за два года о многом поговорили, но каждый раз она открывала новые детали, новые слои отцовской боли.

– Я помню, как ты приходил в новый детсад. Видела тебя в окно. Ты стоял у забора в синей куртке. Воспитательница быстро увела меня в группу и сказала, что это «чужой дядя».

– А я стоял и смотрел, как ты уходишь в своём синем платьице в горошек, – тихо сказал Виталий, – и думал: вот она, моя девочка, а я не могу даже позвать её по имени. Когда ты стала старше и уже сама не брала трубку – это было ещё больнее, потому что это был уже твой выбор. Ты не хотела слышать меня.

– Мне было страшно, пап, и обидно. Казалось, что ты предал нас, что раз ты ушёл, значит, мы тебе не нужны. Мама не врала напрямую, но… она подавала всё так, что ты был почти чудовищем.

– Мама была ранена, – мягко перебил Виталий – И я действительно поступил как эгоист. Уходя к другой женщине, думал только о своём счастье. Не думал, какую травму нанесу тебе. Прости меня за это. Даже если ты уже простила.

– Я простила, – тихо сказала Лена, – когда сама выросла и поняла, что люди могут ошибаться, даже если любят, когда поняла, что жизнь – не чёрно-белый фильм.

Они ели гуакамоле, обмакивая в нём хрустящие тортильи, и разговор плавно перетёк к более лёгким темам: к планам Виталия расширить бизнес, к новому увлечению Лены керамикой, к смешным историям про её коллег. Но подспудно тема Романа витала между ними.

– Знаешь, что меня в твоём начальнике беспокоит больше всего? – сказал Виталий ближе к десерту, отодвигая тарелку с остатками фахитос. – То, что он, судя по твоим рассказам, напоминает меня в молодости. Зациклен на контроле, на правилах, на своей «крепости». И так же, как я когда-то, он может не заметить, что самые важные вещи – это не отчёты и не дисциплина, а люди, их чувства, их тепло.

– Он не ты, – ответила Лена, но со слабой уверенностью. – И ситуация другая. Я ему не семья. Я сотрудник.

– Лен, я не лезу. Просто хочу, чтобы ты помнила: ты заслуживаешь уважения не только как профессионал, но и как женщина. Если этот человек не может дать тебе ни того, ни другого без унизительных игр в кошки-мышки, то стоит задуматься, нужна ли тебе эта битва.

Елена молча смотрела в свой почти пустой бокал с лимонадом и нервно проводила пальцами по конденсату на стекле.

– Не знаю, пап. Иногда мне кажется, что под этой броней он совсем другой, такой же одинокий, как ты тогда у забора детсада. И иногда мне хочется разбить эту броню вдребезги, чтобы посмотреть, что внутри.

– Осторожнее с этим, – серьёзно сказал Виталий. – Разбивая броню, можно поранить того, кто внутри, а можно и себя поранить осколками. Просто будь умнее меня. Не закрывайся, если тебе будет больно. Звони. Приходи. У нас с Алёной для тебя всегда есть место за столом и запасное одеяло на диване.

– Знаю, – девушка улыбнулась, и её глаза немного увлажнились. – Спасибо за всё, за то, что вернулся, за то, что не сдавался.

– И в конце концов сдался, – горько усмехнулся папа Лены. – Уехал. И это моё самое большое сожаление. Но теперь, когда у меня есть второй шанс, я ни за что не упущу его.

Они вышли из кафе позже, чем планировали. Улица была уже полностью погружена в тёмную синеву, фонари бросали длинные жёлтые пятна на снег. Виталий поправил на дочери шарф и чмокнул в щёку.

– Так, в следующий раз – у нас. Алёна хочет испечь вишнёвый пай, говорит, что достала бабушкины рецепты.

– С нетерпением жду, – обняла Лена отца, прижавшись щекой к его плечу. – Передай ей привет. И коту – тоже.

– Передам. И, Лен, ещё раз насчёт того поста. Ты взрослая. Ты решаешь, что и как выкладывать. Но, пожалуйста, помни: в мире есть один мужчина, который смотрит на твои фото не как на «вызов» или «провокацию», а с одной-единственной мыслью: «Боже, какая же моя дочь стала красивая и сильная. И пусть бережёт себя».

Она кивнула, не в силах вымолвить слово от нахлынувших чувств. Они расстались у такси. Девушка ехала домой, смотрела на своё отражение в стекле и думала о двух мужчинах в своей жизни: о том, который когда-то ушёл, но сумел вернуться, и о том, который выстроил стены так высоко, что, кажется, и сам уже не может из них выйти.

Глава 5

Вторник начался с ледяного дождя, стучавшего по панорамным окнам офиса. Александр, временный помощник Романа Сергеевича, вновь путался в документах и запинался на каждом слове.

– Р-Роман Сергеевич, по проекту «Феникс» пришли уточнения из Питера, нужно согласовать бюджетные корректировки, и, кажется, там ошибка в расчёте логистики, – бормотал юноша, едва глядя в глаза начальнику.

– «Кажется» – не аргумент, – отрезал Волков, даже не взглянув на отчёт. – Убедись. Принеси точные цифры. И сделай это до десяти утра.

Великий босс попытался погрузиться в работу, в таблицы, в графики. Но вместо колонок с данными перед глазами вставали картины: рыжие волосы на плече незнакомца, женская спина в тонкой ткани пижамы и глаза, полные насмешки и жалости.

На совещании с отделом развития Волков резко оборвал главу отдела на полуслове.

– Вы предлагаете стратегию, основанную на вчерашних данных. Где анализ тенденций? Где прогноз на квартал? Вы думаете, что рынок застыл в ожидании Вашего отчёта?

В кабинете повисла мёртвая тишина. Роман поймал на себе взгляд финансового директора, но не испуганный, а оценивающий, изучающий. Шеф взял себя в руки, но холодная безжалостная эффективность, которой он славился, давала трещины. Всё раздражало: слишком громкий гул кондиционера, ядовито-зелёный цвет папки в руках Александра, запах чужого кофе в приёмной – не того, что варила Елена, с лёгкой горчинкой и нотками кардамона.

Глава компании ловил себя на том, что рука сама тянется к селектору, чтобы вызвать любимую подчинённую, услышать её спокойный голос: «Роман Сергеевич, Вам что-то нужно?» И каждый раз он одёргивал себя, чувствуя приступ немой ярости.

Вечером дома он вновь зашёл в профиль Елены в социальной сети. Новых постов не было. Старые фото он пролистал уже десятки раз, выискивая хоть какие-то следы того мужчины. Ничего. Как будто тот возник из воздуха в кафе «Сомбреро» и растворился в нём же.

Среда принесла с собой тяжёлое свинцовое небо и первый за эту зиму настоящий снегопад. В офисе пахло горячим шоколадом – Александр пытался угодить своему начальнику.

– Не надо, – резко остановил его Роман, когда тот протянул ему чашку. – Уберите.

Рабочий день был расписан по минутам: переговоры с китайскими партнёрами по видеосвязи, утверждение годового отчёта, встреча с юристами по новому контракту. Роман вёл себя безупречно: холодно и расчётливо, но внутри была пустота, которую не могла заполнить даже самая головокружительная сделка.

В перерыве между встречами он вышел в приёмную якобы взять документы из шкафа. Взгляд автоматически упал на то место, где стояла ёлка. Теперь там стояла строгая бронзовая скульптура. Стерильно, правильно, безжизненно. Роман резко развернулся и ушёл к себе, хлопнув дверью.

После работы он попросил Георгия отвезти его к «Сомбреро». В окне, за которым сидели Елена с мужчиной, теперь была другая пара. Девушка что-то оживлённо рассказывала, а парень смотрел на неё с обожанием. Роман отвернулся. Эта картинка причиняла почти физическую боль. «Что ты хочешь? – спрашивал он себя с беспощадной прямотой. – Вернуть её как эффективного сотрудника? Или…». Он не дал себе додумать. Мысль была слишком опасной.

Утро четверга встретило Романа звонком младшего брата.

– Братан, привет. Как ты? – голос Димы звучал нарочито бодро.

– Работаю. Что нужно?

– Да так, проверить. Ты в последнее время похож на загнанного волка. Ленка, кстати, всё ещё в отпуске?

Сердце Романа ёкнуло.

– Да. Почему спрашиваешь?

– Алёна, жена её отца, звонила. Приглашала меня на выходные на какой-то семейный пай. Лена, говорит, согласилась на встрече с отцом в «Сомбреро». Так-то она и по выходным обычно работает.

Роман замер. Отец. Так вот кто это. Не любовник, а отец. Облегчение, хлынувшее на мужчину, было таким острым и всепоглощающим, что он на мгновение закрыл глаза. Но тут же за ним пришло новое чувство. Значит, у Елены есть семья, есть тыл. Значит, она независима от работы, от офиса, от своего босса.

– Понятно, – сухо произнёс старший Волков. – Это её личное дело.

– Ну да, опять личное, – в голосе Димы послышалась усмешка. – Слушай, а ты не думал просто позвонить ей, извиниться?

– У меня нет причин извиняться, – автоматически отрезал Роман, но в голосе уже не было прежней железной уверенности.

– Как знаешь. Трудно мне до тебя достучаться. Береги себя, Гринч.

Наступила пятница. Последний рабочий день недели выдался на удивление солнечным. Лёд на окнах растаял, открывая вид на город, залитый холодным зимним светом. Роман пытался сосредоточиться на подведении недельных итогов, но мысли раз за разом возвращались к одному: что делать дальше? После обеда раздался звонок из приёмной.

– Роман Сергеевич, Иван Андреевич Брусницын на прямой линии из Екатеринбурга, – доложил Александр, голос его дрожал от важности момента.

Брусницын был крупнейшим потенциальным партнёром на Урале, человеком с репутацией непреклонного дельца, таким же ненавистником праздников и лишних сантиментов, как и сам Волков. Переговоры с ним тянулись месяцами, упираясь в мелочи. Роман с удивлением взял трубку.

– Иван Андреевич, добрый день. Что Вас побудило…

– Волков, привет, – перебил его грубоватый голос. – Не время для светских разговоров. Я готов подписать контракт на твоих условиях.

Роман почувствовал, как в груди что-то замирает. Это была огромная победа.

– Оличная новость. Пришлю команду для оформления в понедельник.

– Команду – нет, – отрезал Брусницын. – Я подпишу, но только при одном условии: чтобы твоя рыжая помощница приехала ко мне и чтобы она была одна.

Роман остолбенел. В трубке наступила пауза.

– Она в отпуске, – наконец выдавил шеф Елены.

– Отпуск – дело поправимое, – невозмутимо парировал Брусницын. – На прошлых переговорах она единственная не стала со мной спорить о нормативах, а принесла альтернативные расчёты по логистике. Сэкономила бы мне, имей я тогда совесть, кучу денег. Ум острый, без панибратства. Подписывай на неё доверенность, и пусть прилетает в понедельник. Всё обсудим, подпишем, и она может хоть обратно в свой отпуск улетать.

Роман сидел, сжимая трубку до хруста. Перед ним лежал выигрыш контракта, о котором он мечтал, а ключ от него висел на тонкой невидимой нити, ведущей к Елене.

– Иван Андреевич, я должен…

– Ничего ты не должен, – бросил Брусницын. – Да или нет? У меня через час вылет в Красноярск. Некогда мне с тобой болтать.

– Да, – хрипло ответил Волков. – Она будет.

– Жду. Остальную информацию пришлю по почте.

Связь прервалась. Теперь Роману предстояло сделать трудный звонок в своей жизни, и он не знал, с чего начать. «Елена Витальевна…», «Елена…», «Прошу Вас прервать отпуск…». Каждое обращение звучало фальшиво и неуклюже.

Мужчина откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Контракт был в кармане, но цена за него оказалась не денежной, а куда более высокой. Волкову предстояло переступить через собственную гордыню, через пропасть, и шаг этот казался страшнее любого финансового риска.

Он отпустил Георгия домой, а сам бесцельно кружил на автомобиле по спальным районам Москвы. Конечно же Роман знал адрес Елены из личного дела, помнил его с той дотошностью, с какой запоминал важные контракты, но сейчас эти цифры и буквы казались ему координатами минного поля. Он дважды проехал мимо нужной новостройки из красно-коричневого кирпича, прежде чем остановился у седьмого подъезда.

«Что я делаю?» – вопрос, лишённый пафоса, звучал в голове с пугающей чёткостью. Он, Роман Сергеевич Волков, едет домой к подчинённой, чтобы просить об одолжении. Унижение? Да. Но под ним клокотало другое, более тёмное и неконтролируемое желание: необходимость увидеть Елену.

Мужчина вышел из машины, морозный воздух обжёг лёгкие, но всё равно было душно. Роман натянул перчатки, поправил воротник чёрного кашемирового пальто и шагнул в арку подъезда.

Лифт поднимался на девятый этаж беззвучно и быстро. В зеркальной стене пассажир видел своё отражение: бледное напряжённое лицо, тени под глазами. Он выглядел как человек, идущий не на переговоры, а на казнь.

Дверь квартиры была покрашена в тёплый серый цвет, наверху висела латунная табличка «901». Роман замер на несколько секунд, слушая бешеный стук собственного сердца, и нажал на кнопку звонка.

Внутри зазвучали неторопливые шаги. Дверь открылась. Елена стояла на пороге, и Роману показалось, что время споткнулось и упало. Его подчинённая была в одежде, которая не имела ничего общего ни с деловыми костюмами, ни с той роковой пижамой: всего лишь мягкие широкие брюки цвета тёмного хаки, свободная рубашка-оверсайз из кремового кашемира, закатанная по локти, на ногах красовались шерстяные носки с причудливым узором. Волосы, рыжие и чуть вьющиеся, были собраны в небрежный пучок, от которого вдоль шеи спадали несколько непослушных прядей. На лице не было и следа макияжа. Хозяйка квартиры смотрела на визитёра широко открытыми глазами, в которых сначала промелькнуло удивление, а потом – целая гамма чувств от настороженности до любопытства.

– Роман Сергеевич, – произнесла она наконец, и её голос звучал без обычной деловой вышколенности. – Неожиданно.

– Елена Витальевна, – он кивнул, чувствуя, как слова застревают в горле. – Мне нужно с Вами поговорить. По делу. Если Вы не против.