Непростительно близко

Палец, наколотый шипом розы, заболел. Она зачеркнула густыми штрихами последнюю фразу. Чуть ниже, сдерживая ярость, вывела окончательный вариант:

«...назовите мне причину, по которой королева искала спасения за стенами обители. Пришлите мне знак с подателем этого письма. Назовите место, где мы сможем говорить без свидетелей. Или же оставьте меня на суд Небес, если страх перед земными владыками в вашем сердце оказался сильнее гнева Господня.

Каролина Эверлейн, принцесса Эстерии».

Она перечитала письмо и свернула пергамент в тугую трубку, капнула на край горячий алый воск и прижала печать личным перстнем.

Письмо было готово. Теперь оставался самый опасный вопрос: кому доверить эту весть за стенами замка?

Дверь покоев осторожно открылась.

Ирма вошла бесшумно, аккуратно ступая по коврам. В руках служанка держала стопку свежих полотенец. Она всегда приходила ни свет ни заря, пока замок спал, чтобы приготовить её к утренней молитве и омовению. Но в этот раз девушка замерла на самом пороге, едва не уронив свой груз: Каролина сидела у рабочего стола, полностью одетая, с пером в руках и догорающей свечой.

— Ваше Высочество... — Ирма не ожидала увидеть её неспящей. Она растерянно поклонилась, переводя испуганный взгляд на зачёркнутые листы на столе.

— Ирма, подойди сюда.

Девушка покорно отставила корзину с бельём на сундук и подошла к столу, сжав пальцы на вышитом фартуке.

— Да, чем могу быть вам полезна?

— Ты в обители Святой Орры бываешь? — спросила Каролина.

Ирма чуть заметно вздрогнула. Из всей замковой челяди Каролина доверяла именно ей. Ирма росла вместе с ней, делила тихие вечера, знала её привычки и не раз покрывала маленькие тайны перед суровыми наставниками.

— Бываю, Ваше Высочество... — тихо ответила девушка. — Каждое воскресенье на раннюю службу бегаю. Там моя младшая сестра в послушницах ходит, да и грехи замолить надо...

Каролина медленно протянула ладонь и положила прямо перед служанкой плотно свёрнутый пергамент.

— Мне нужно, чтобы ты передала это. Лично в руки.

Ирма сглотнула, уставившись на письмо так, словно перед ней лежала гадюка.

— Кому, госпожа?

— Святому отцу Мариусу, — тихо ответила Каролина. — Не настоятельнице Серафиме, не кому-либо из монахинь или стражников у ворот. Только ему. Главное, чтобы никто этого не увидел.

Служанка заметно побледнела. Она жила в замке слишком долго и прекрасно знала местный порядок. За тайную переписку членов королевской семьи в обход короля Аларика наказание было одно — сырая темница или плаха.

— Ваше Высочество... если гвардейцы короля или люди герцога узнают... — прошептала Ирма, и её голос задрожал от ужаса. — Нас же...

— Они не узнают, если ты будешь осторожна. — Каролина поднялась с кресла и взяла служанку за дрожащие ладони. Она сжала их крепко, заставляя ту посмотреть себе прямо в глаза. — Ты со мной с самого детства, Ирма... ты поможешь мне?

Ирма судорожно вздохнула и решительно кивнула.

— Помогу, госпожа.

Она быстро подхватила свиток, ловко спрятав его в глубоком внутреннем кармане платья.

— Передам прямо в руки отцу Мариусу. Никто не узнает, откуда эта весть.

— Спасибо, — тихо ответила Каролина, позволяя себе немного расслабить плечи. — А теперь иди. И помни: от этого письма зависит наша жизнь.

Мёртвая голубка

Её перехватили в прачечной поздним вечером того же дня, когда за окнами ещё не до конца стемнело, а небо над крышами замка налилось грязно-лиловой мутью, что предвещало долгую беззвёздную ночь. Псы Родерика, которых она узнала по гербу на плечах даже сквозь пар от корыт с горячей водой.

Ирма не успела ахнуть. Чужая ладонь захлопнула ей рот. Чашка с красными тряпками выскользнула из пальцев и покатилась по мокрым доскам пола, точно как те красные яблоки, что она воровала в детстве с оравой таких же голодных дворовых — и так же замирала потом от страха, вслушиваясь, не идёт ли хозяин с палкой.

Её поволокли, не давая опомниться. Ноги заплетались о мокрый подол юбки, плечо ударилось о косяк, а из груди вырвался хриплый всхлип. Мимо проплывали знакомые коридоры: кухня, чёрная лестница, переход к северной башне, Ирма видела их сквозь мутное стекло, будто это была не она, а кто-то другой.

Ирма прекрасно понимала, за что.

Письмо, что она привязала к лапке голубя на рассвете, дрожащими от страха пальцами, шепча про себя молитву, которой не помнила и половины — обрывки слов, застрявшие в памяти ещё с тех воскресений, когда мать водила её к заутрене, до того, как всё изменилось. Если её взяли — значит, письмо перехватили. Иначе откуда бы им знать, где и когда её брать, в какой именно час она окажется в прачечной одна, без свидетелей. А если перехватили письмо — виселица уже не ждала где-то там, в туманном будущем, о котором можно было не думать, откладывая страх на потом. Она пришла. Пришла за ней сама, родная, как старая знакомая, о которой Ирма думала слишком часто, чтобы теперь удивляться встрече.

Её привели в дорого убранные покои — конечно, покои Родерика, кто бы сомневался. Тяжёлые гобелены на стенах, огонь, уютно потрескивающий в камине. Он сидел в высоком кресле у камина, закинув ногу на ногу, и вид у него был такой, словно он просто дожидался, пока подадут вечернее вино. Первым делом он посмотрел ей в глаза, вероятно, думал сколько соли можно втереть в свежую рану, прежде чем она начнёт кричать.

Свет из узкого окна падал ровно на стол, стоявший посреди комнаты, и на этом столе лежала…

Голубка. Мёртвая, свёрнутая набок. Ирма выпустила её всего несколько часов назад, наблюдая с крыши прачечной, как серый комочек тает в утреннем небе, молясь, чтобы долетела. Долетела, но не туда. Крылья её теперь были неподвижно раскинуты по деревянной столешнице, будто кто-то нарочно разложил их для наглядности, для урока, который ей предстояло усвоить прежде, чем прозвучит хоть одно слово. Рядом лежал пергамент, уже не свёрнутый, а расправленный, придавленный по углам двумя тяжёлыми перстнями.

Ирма стояла, не в силах отвести взгляд от птицы. Ей вдруг стало до тошноты жаль голубку больше, чем саму себя — глупая жалость, нелепая в её положении, но сердце цеплялось именно за это маленькое мёртвое тельце, за свёрнутую шею, за то, что она сама, своими руками, отправила это создание на смерть, даже не подумав, что несёт оно не только слова принцессы, но и собственную жизнь. Голубка ведь ничего не выбирала. Голубка просто летела туда, куда её направили.

У окна, силуэтом против блёклого вечернего света, стоял человек в тёмной сутане, с деревянными чётками, обмотанными вокруг запястья. Отец Мариус, тот самый, что каждое воскресенье принимал её исповедь за узкой решёткой, слушая скупые перечни её грехов: зависть, гордыню, ленивую молитву. Тот самый, под чьим началом жила послушницей её младшая сестра, стриженая наголо, с обветренными от холода руками. Она несла письмо человеку, который сам его и перехватил.

Он неспешно перебирал бусины большим пальцем, будто и сейчас, здесь, продолжал вечернюю молитву, не прерываясь даже ради того, что происходило перед ним.

— Кому ты передавала письмо Её Высочества, дитя моё? — спросил отец Мариус тихо, тем же голосом, каким отпускал грехи за исповедальной решёткой.

Горло Ирмы сдавило так туго, что ни звука было не протолкнуть, а язык присох к нёбу, будто она весь день провела в пустыне.

— Молчание — тоже грех, дочь моя, — произнёс он, не повышая голоса. — Оно поможет разве что Каролине протянуть ещё один день.

Ирма невольно вскинула глаза. Родерик взял со стола мёртвую голубку двумя пальцами брезгливо, как берут дохлую крысу за хвост и покрутил её, будто демонстрируя товар на рынке, хотя рука его при этом привычно, почти неосознанно чертила что-то похожее на благословение.

— Знаешь, что забавно? — сказал Родерик почти доверительно, склонив голову набок, точно и правда собирался поделиться забавной историей за кружкой эля. — Она ведь долетела. Почти. Мои люди перехватили её уже у самых стен обители, в паре шагов от голубятни. Ещё немного — и ты бы сейчас мирно стирала бельё, ни о чём не подозревая.

Он бросил птицу обратно на стол, в этот момент отец Мариус осенил себя знамением, коротко, машинально, так крестят лоб перед едой, не задумываясь.

— Прости, Господи, эту заблудшую душу, — произнёс священник вполголоса, ни к кому не обращаясь, глядя в темноту за окном, — за то, что понесла ложь под видом послушания.

Ирме на миг показалось, что это сказано не о ней, а о нём самом. Что молитва предназначалась не для отпущения её грехов, а для его собственных, копившихся годами под личиной смиренного служителя церкви.

— Так что у тебя было мало времени, чтобы всё исправить, — добавил священник уже громче, обращаясь к ней, и мягкость в его голосе на мгновение исчезла, обнажив что-то куда более жёсткое, — и ещё меньше осталось теперь.

Слёзы у Ирмы кончились много лет назад. Она выплакала их все ещё девчонкой, в ту зиму, когда мать слегла и не встала, задыхаясь в жару, которую никакие травы не могли сбить, а отец предпочёл утопить горе в реке, оставив троих детей друг другу — старшую сестру одиннадцати лет и двух братьев, младший из которых едва научился ходить. С тех пор Ирма не плакала: считала монеты, штопала рубашки, воровала яблоки и рано стала взрослой, потому что взрослеть было некому, кроме неё.

Родерик поднялся из кресла и подошёл ближе.

— Ирма, — протянул он сладко. На вид он был противен до жути: усы, закрученные кверху, будто он всерьёз полагал, что это делает его моложе, а не смешнее. — Ты же понимаешь, почему ты здесь?

— Да, мой господин, — она поклонилась низко, чем ниже кланяешься, тем меньше видят твоего лица, тем меньше замечают, как оно дрожит.

— Занятное письмецо вышло, — он побарабанил пальцами по подлокотнику, глядя на пергамент так, будто уже прочёл его наизусть. — Ты его читала?

— Нет, мой господин. — Она всё ещё стояла в поклоне, глядя на его бархатные башмаки, расшитые серебряной нитью.

— Какая примерная служанка, — он улыбнулся. — Виселица за какое-то письмо. А ты ведь так молода. И братьев тянешь, так ведь?

Она кивнула, не поднимая головы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей комнате.

— Встань, — приказал он.

Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза, заставляя себя не отвести взгляд, хотя каждая клеточка тела требовала снова согнуться, снова спрятаться.

— Жалко будет, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, будто держал во рту дорогое вино, — если столь юные создания окажутся в рудниках и лагерях, что достались короне по праву концессии на землях Валлариса. Знаешь, сколько детей туда каждый месяц отправляют по счетам за долги родни? Больше, чем ты думаешь.

Разгромленное после войны королевство, туда по слухам гнали работать на шахтах и в лесах в счёт податей, где долги переходили от родителей к детям. Особенно охотно брали детей — маленьких, покорных и легко ломающихся, тех, кого проще накормить объедками, чем кормить взрослого работника.

Ирма слышала эти истории с самого детства, шёпотом, у костров, от людей, которые клялись, что видели своими глазами обозы с закованными в цепи ребятами не старше десяти лет, ползущие по разбитым валарским дорогам в сторону границы. Она никогда не знала, правда это или страшилка для непослушных, придуманная, чтобы дети не бегали одни по улицам после заката. Сейчас, глядя в глаза Родерику, она поняла, что предпочла бы, чтобы это была ложь.

— Так вот, — продолжил герцог, медленно обходя её кругом, как покупатель обходит лошадь на рынке, разглядывая стати и зубы, — ты личная служанка Каролины. И это сыграло тебе на руку. Если будешь доносить на неё мне, следить за ней, станешь моими глазами в её покоях — я, быть может, сохраню твою никчемную жизнь. И не трону твоих братьев.

Он остановился прямо перед ней.

Ирма не думала ни секунды. Ей нужна была жизнь. Ей нужны были братья — Вилли, вечно голодный, вечно норовящий стащить лишний кусок хлеба с кухни, и маленький Генри, который ещё верил, что старшая сестра всё исправит, что стоит только потерпеть немного, и всё наладится, как в тех сказках, что она рассказывала им перед сном. И пусть Бог потом отправит её прямиком в ад, на вечное сожжение за предательство той, что была к ней добрее родной матери, — Ирма не хотела умирать молодой. Не хотела больше воровать яблоки. Не хотела хоронить братьев раньше себя.

— Я поняла вас, мой господин, — произнесла она тихо.

Родерик сыто ухмыльнулся, глядя на неё так, как смотрят на пригретую у ног послушную дворнягу — ту, что за кусок лощёного мяса будет скакать на задних лапках, вилять хвостом и лизать хозяйскую руку, лишь бы её не прогнали обратно на улицу, под дождь и голод.

— Умница, — сказал он. — Ступай. И помни, что больше ошибок я не прощу.

Ирма вышла из покоев, чувствуя, что земля под ногами не твёрже болота, а за спиной, в комнате, залитой светом камина, остались лежать на столе мёртвая птица и письмо, которое она больше никогда не увидит.

***

Мартия хранила это письмо десять лет, перечитывая его в те редкие ночи, когда сон не шёл.

Моя дорогая девочка, Каролина.

Моя будущая королева Солнечных земель. Эстерия получила благодать, когда на свет появилась ты.

Тебе в следующем месяце исполнится десять. И мы с отцом пригласили на празднование годовщины нашего королевства королевскую семью из Валлариса. Ты ещё не знаешь это королевство и его земли — горные, хвойные, укрытые туманом даже в самый ясный полдень. Издревле слагали легенды о том, что оно лунное.

Говорят, будто в незапамятные времена, когда мир был совсем юн и боги ещё спорили, кому какой удел достанется, Солнце и Луна были не братом и сестрой, как учат в храмах, а мужем и женой. Солнце — горячим, нетерпеливым, ослепляющим всякого, кто осмелится взглянуть прямо. Луна — тихой, холодной, но той, что не жжёт, а лишь освещает путь заблудившимся. Они любили друг друга так, как могут любить только противоположности — отчаянно, до боли, зная, что никогда не будут вместе на одном небе.

И вот тогда Солнце, устав от вечной разлуки, разделило мир пополам. Себе оно оставило долины, поля и реки — земли тепла и изобилия, которые назвали Эстерией. Луне же, своей возлюбленной, оно отдало горы — суровые, неприступные, но зато вечно хранящие её мягкий серебристый свет даже среди дня, в тени высоких сосен. Так родился Валларис — королевство, где солнце пробивается сквозь кроны лишь узкими бледными лучами, будто стесняется своей яркости перед памятью о жене.

Люди Валлариса, сказывают, оттого рождаются иными — сдержанными, немногословными, как сама их земля. Они чтят тишину больше, чем наши певчие. Их короли, по слухам, никогда не смеются на людях, будто боятся расплескать то немногое тепло, что даровано их скудным горам.

Я не знаю, дитя моё, сколько в этой притче правды, а сколько — просто красивой сказки, которую матери рассказывают дочерям перед сном, чтобы объяснить, почему мир устроен именно так, а не иначе. Но мне нравится думать, что где-то там, среди хвойных хребтов, до сих пор живёт частица той несбывшейся любви. Что горы Валлариса не прокляты холодом, а благословлены памятью.

Помни: Солнце и Луна не враждуют — они просто не могут быть на одном небе одновременно. Возможно, в этом и есть высшая мудрость: любить, зная границы, и оставаться собой, даже разделённой целым небом.

Я буду любить тебя всегда, что бы ни было мне отмерено.

Твоя мама.

Мартия сложила письмо так же бережно, как и десять лет назад, разглаживая каждый сгиб пальцами, спрятала обратно в шкатулку под самым дном сундука, где ещё лежали детская лента и пуговица от платья, в котором маленькая Каролина в последний раз видела мать живой. Придёт день, думала она каждый раз, убирая письмо на место, но день этот всё не наступал, а Мартия всё сомневалась, будет ли Каролине легче узнать, какой была её мать, или больнее узнать, о чём она молчала.

***

Сегодня на удивление было солнечно. Касс бежал развеселить короля по первому зову, привычно на ходу натягивая улыбку, сегодня она сидела чуть криво, будто швы разошлись где-то внутри. Он даже толком не смотрел под ноги, колокольчики на его шутовском колпаке звенели невпопад, разрозненно, точно тоже сбились с привычного ритма. Он влетел в кого-то на повороте узкого служебного коридора.

— Касс, смотри ты под ноги! — раздался знакомый голос, придушенный и раздражённый одновременно.

Он отступил на шаг, тряхнул головой, и посмотрел. Это была Ирма.

Она стояла, придерживая рукой сбившийся чепец, а вторую руку — заметил он краем глаза — прижимала к боку, будто там что-то было спрятано, и она боялась, что оно выпадет. Щёки её раскраснелись, а глаза, обычно живые, бегающие, сейчас смотрели мимо него, будто она силилась разглядеть что-то за его плечом, чего там не было.

— А ты это откуда? — спросил он, склонив голову набок с привычной насмешливой миной, хотя внутри уже что-то настороженно подобралось. — Бельевая же в другой стороне.

— Ходила проверить грязное, — отмахнулась она, поправляя фартук и уже пытаясь обойти его.

Касс прищурился, будто кожей почувствовал: что-то не так. Не то чтобы он умел читать людей по одному только запаху, но Ирму он знал слишком хорошо, чтобы купиться на такую пресную, наспех слепленную отговорку. Прачечная располагалась у восточного крыла, рядом с кухнями и колодцем. А коридор, в котором они столкнулись, вёл в другую сторону — к покоям знати, к переходу, что соединял северную башню с личными кабинетами герцогских приближённых, туда, куда слугам без особого поручения ходить не полагалось.

— Проверить грязное, значит, — повторил он медленно. — В покоях его светлости герцога Родерика, надо думать? Или, может, в кабинете начальника стражи? Здесь ведь как раз по пути.

— Тебе-то какое дело, где я хожу? — огрызнулась она.

— Никакого, — легко согласился он, разводя руками так, колокольчики на рукавах звякнули. — Мне положено совать нос куда не следует. Я же местный дурак.

— Мне пора, меня заждались с бельём…

Он поймал её за локоть.

— Отпусти, — прошептала она едва слышно. — Пожалуйста, Касс. Не сейчас.

Он разжал пальцы. Обычно с Ирмой было легко: он поддевал, она смущалась и рассказывала правду, потому что не умела врать так же ловко, как жила при дворе, полном лжецов, где каждое второе слово произносится с двойным дном.

Она обошла его, почти пробежала мимо.

Касс остался стоять один, глядя ей вслед, и солнце, льющееся сегодня так по-дурацки ярко через узкое окно, показалось слишком тёплым для того холода, что расползался внутри, оседая под рёбрами тяжёлым предчувствием.

***

Каролина отпустила фрейлин рано, сославшись на усталость, и заперла дверь.

Одинокая свеча медленно оплывала на столе, роняя мутные слёзы воска. Каролина сидела перед зеркалом и прикидывала расстояние до обители по старой карте, которую видела однажды в кабинете отца. Полдня пути с попутным обозом, чуть больше если идти пешком через размытые дождями перелески. Если Ирма вышла на рассвете, то к ночи уже должна была вернуться в замок.

Каролина замерла с костяным гребнем в руке, вглядываясь в своё отражение в тёмном стекле, где вместо лица плыло бледное пятно, обрамлённое распущенными волосами.

А если Ирма струсила? Если передумала на полпути и сожгла пергамент в печи, но побоялась признаться?

Каролина отогнала мысль. У Ирмы были причины трястись за свою шкуру куда сильнее, чем у неё. Каролине нечего было терять, кроме титула, давно превратившегося в позолоченную клетку, а у служанки на поручении висела сама жизнь. При дворе дяди Аларика за одно неверное слово прислугу лишали головы.

Она поднялась и подошла к окну. Отдёрнула штору, впуская в спальню сырой воздух. Во внутреннем дворе, чадили факелы у казарм. У конюшен лениво переругивались стражники. А за стенами замка, тонула во мраке дорога на Святую Орру, петляющая через холмы, и по ней сейчас должна была спешить обратно Ирма, кутаясь в потёртую шаль от пронизывающего ветра.

Каролина легла в постель и оставила свечу гореть — на случай, если служанка тихо поскребётся в дверь среди ночи с долгожданной весточкой от святого отца. Гроза в эту ночь молчала: прямо над башнями замка в разрыве туч холодно белела луна.

Ирма ночью не вернулась.

Не пришла она и утром, к обычному часу омовения, впервые за столько лет службы не оказавшись у порога с корзиной свежих полотенец и привычным полусонным «доброе утро, госпожа». Вместо неё явилась другая девчонка. Не поднимая испуганных глаз, она пролепетала, что Ирму задержали неотложные дела и та непременно явится позже.

Каролина молча позволила себя умыть, причесать и затянуть в тугой корсет. Ирма никогда прежде не пропускала утро без предупреждения. Даже в самые чёрные дни, даже свалившись в горячке, она находила способ шепнуть заранее и оставить весть.

Сладкий яд лжи

Если бы Каролина могла вырваться из проклятой башни, чтобы ворваться в прачечную или на кухню... Но у дверей стояли гвардейцы Аларика. Дядя так сладко пел о том, что она «дома и в полной безопасности», — но стоило ей только показаться в коридоре, как за спиной вырастали двое.

«Она вернётся, — упрямо твердила себе Каролина, сжимая похолодевшие ладони. — Ирма умная. Ирма выросла среди этих стен, она знает каждую щель в заборе».

Дверная ручка тихо повернулась.

Каролина резко обернулась, едва не запутавшись в подоле.

На пороге стояла Ирма.

В руках она сжимала медный кувшин с горячей водой для вечернего умывания, от которого поднимался парок, и свежую стопку накрахмаленного белья. Служанка шмыгнула внутрь и торопливо прикрыла за собой дверь.

— Ваше Высочество... — раздался тихий голос.

Каролина сделала порывистый шаг навстречу, забыв о всяком королевском величии.

— Ирма! — выдохнула она с облегчением. — Где ты была?! Я места себе не находила с самого утра! Прислали какую-то девчонку, она мямлила про кухню... Что случилось?

Ирма вздрогнула.

— Простите меня, госпожа, — произнесла она, опускаясь в почтительно-низкий реверанс.

Наедине они давно обходились без дворцового этикета. Ирма знала, как Каролина ненавидит пустые расшаркивания.

— Оставь это, — нахмурилась Каролина, подходя вплотную и внимательно вглядываясь в фигуру служанки. — Посмотри на меня.

Ирма выпрямилась. Каролина замерла, наткнувшись на её взгляд. Что-то было не так.

— Ты ранена? — тихо спросила Каролина, протягивая руку, чтобы коснуться её плеча. — Тебя кто-то остановил?

Ирма едва уловимо качнула корпусом назад.

— Нет, что вы, Ваше Высочество, — Ирма попыталась улыбнуться. — Всё прошло благополучно. Никто меня не видел.

— Тогда почему тебя не было всю ночь и весь день? — Каролина не убирала руку с её плеча, пытаясь нащупать за этой странной отстранённостью прежнюю Ирму. — Я думала, ты ушла в обитель вчера на закате.

— Я... я не смогла выйти за ворота, госпожа, — заговорила Ирма быстро, чуть сбивчиво, но при этом странно гладко. — Вчера к вечеру у внешних стен усилили караулы. Спрятать пергамент с вашей печатью было слишком опасно — если бы меня обыскали у решётки, письмо нашли бы сразу.

— И что же ты сделала? — шёпотом спросила она, сжимая ткань её рукава сильнее. — Ты уничтожила его? Скажи, что ты бросила его в печь!

— Нет, Ваше Высочество, — Ирма наконец подняла глаза, и в них мелькнуло нечто похожее на мольбу. — Вы же сказали, что от этого письма зависит ваша жизнь. Как я могла его сжечь? Я прождала до самого рассвета на старой голубятне над прачечной. Вы ведь знаете, старик-птичник давно ослеп на один глаз и спит после полуночи как убитый, а у него там содержатся почтовые голуби, которых присылают из приграничных приходов и из самой обители Святой Орры.

Каролина вспомнила свои вчерашние ночные мысли у окна. Голубь. Стремительный серый росчерк в небе, который не догонит ни один всадник и не остановит ни один стражник с алебардой.

— Ты отправила его с птицей? — с надеждой выдохнула Каролина.

— Да, госпожа. На самом рассвете, едва небо начало светлеть, — Ирма кивнула, и её пальцы нервно скрутили край белого передника. — Я выбрала голубку из монастырской клетки — они знают дорогу обратно к звоннице отца Мариуса.

Значит, получилось.

— Но если ты выпустила птицу на рассвете... — Каролина снова нахмурилась, возвращаясь к тому, что не давало ей покоя всё утро. — Почему ты не пришла ко мне утром? Почему прислали новую девочку, а ты сама явилась только сейчас, да ещё и сама не своя? Ирма, на тебе лица нет. Ты дрожишь как осиновый лист.

Ирма резко опустила голову, пряча лицо в тени чепца.

— Простите меня, Ваше Высочество... — голос служанки сорвался, зазвенев от слёз, которые она, казалось, сдерживала из последних сил. — Я хотела прийти сразу, клянусь вам всеми святыми! Но когда я спустилась с голубятни, прибежал мальчишка из слободки за рекой, где мои братья живут у тётки... Вилли и маленький Генри.