Непростительно близко

Из смежной комнаты вышаркал хозяин. При одном взгляде на лекаря Кассу показалось, что тот уже давно одолжил своё тело у мертвеца: полупрозрачная кожа обтягивала череп, а выцветшие глаза слезились.

Касс усмехнулся, по привычке выставляя вперёд ядовитые шипы:

— Старик, да ты ж сам еле живой. Смотри не рассыпься, пока будешь меня штопать.

— Твой язык уже послужил тебе хорошим уроком, — ровным голосом осадил его лекарь.

Ударил без замаха. Касс фыркнул, пряча за оскалом вспыхнувшую злость. Его раздражало, что высохший полутруп смотрел на него, словно на старого знакомого.

— Садись сюда. — Элиан костлявой рукой указал на деревянную кушетку. — Я промою раны и наложу новую мазь. К вечеру мясо должно стянуться, но шрамы останутся.

— И что это за чудо-мазь такая? — со скепсисом процедил Касс, подозрительно косясь на плошку в руках лекаря.

— На травах, — отрезал Элиан, явно не настроенный на пустые разговоры.

— Садись, Касс, и не препирайся, — тяжело буркнул Калеб. Здоровяк бесцеремонно подхватил его под здоровый локоть и, не обращая внимания на сдавленное шипение, толкнул к кушетке.

Элиан подошёл ближе и на секунду остановил на нём водянистый, цепкий взгляд.

— Не бойся, Касс, — произнёс он наконец, понизив голос. — Кровь у тебя упрямая. Быстро схватится.

Касс замер.

— Что?

Старик чуть склонил голову, не моргая.

— Я сказал, раны быстро схватятся.

— Нет, — медленно, по слогам выдохнул Касс, не отрывая взгляда от глаз лекаря. — Ты сказал иначе.

Пальцы Калеба на его локте сжались. Касс ещё злее уставился на старика.

— Садись, — с нажимом повторил наставник.

Касс тяжело опустился на жёсткие доски. Элиан тут же принялся стягивать с него прилипшую рубаху. Каждое движение старика отдавалось болью, словно с Касса заживо снимали кожу.

— Можно поосторожнее, а?! — глухо рыкнул он сквозь стиснутые зубы.

— Не дёргайся, — невозмутимо отозвался лекарь.

— А ты не лезь мне пальцами прямо в мясо, и мы оба проведём это утро вполне приятно!

Старик пропустил угрозу мимо ушей. Он окунул кусок чистой ткани в мутную жижу. Стоило пропитанной тряпке коснуться исполосованной спины, лопатки пронзило жжением.

Касс резко выгнулся дугой, из горла вырвался задушенный хрип. Он едва не соскользнул с кушетки.

— Твою мать! — выдохнул он, судорожно хватая ртом воздух.

— Терпи, — равнодушно бросил Элиан, втирая состав. — И извлекай из боли урок.

Касс зло оскалился, тяжело дыша. Урок? Да пошёл он к чёрту. Рассыпающийся хрыч ещё смеет учить его покорности?

Руки лекаря двигались быстро и точно. Мазь обдала измученные раны ледяным холодом. Стало легче неестественно быстро. Та сомнительная дрянь, которой Калеб мазал его вчера, ни на секунду не уняла пульсацию, а тут боль отступила почти мгновенно.

Касс перевёл дыхание, чувствуя, как постепенно расслабляются сведённые жестокой судорогой мышцы шеи. Он скосил глаза на Элиана, мысленно собирая проклятый пазл.

Что, чёрт возьми, за зелья варит старик?

Лекарь ловко и жёстко перетянул его торс чистыми льняными полосами. Калеб всё это время подпирал плечом дверной косяк, скрестив на груди массивные руки, наблюдая за процессом.

— Надевай рубаху, — сухо бросил Элиан, вытирая перепачканные узловатые пальцы о ветошь. — И если не хочешь, чтобы мясо снова поползло по швам, постарайся сегодня не бить лбом в пол слишком усердно.

Касс осторожно спустил босые ноги на ледяной пол. Тело слушалось. Острая, сжигающая нервы боль притупилась; осталась пульсация, с которой уже можно было существовать. И, что самое паршивое, с которой можно было работать.

Впереди маячили дни непрерывных пиров. Ему снова придётся натянуть колпак, скалить разбитые губы на потеху пьяной знати и с первого ряда смотреть, как Родерик потными пальцами застёгивает кандалы брака на запястье принцессы. Наблюдать за тем, как забирают единственное, ради чего он вообще ещё цеплялся за никчёмную жизнь.

— Я готов, — мёртвым голосом произнёс Касс, набрасывая рубаху на плечи и пряча взгляд под отросшей чёлкой. — Пошли, Калеб. Королевские свиньи сами себя не развлекут.

***

Несколько дней, пролетевших в суматошной подготовке к пиршеству, прошли для Касса на удивление безболезненно. Вонючая мазь старика Элиана сотворила чудо. Кожа на спине стянулась багровыми рубцами, позволяя двигаться без боли. Физическая боль ушла, будто и не было тех ударов плетью, но бугристые шрамы служили отличным клеймом. Вечным напоминанием о дне, когда он посмел показать, что он против…

Сегодня с самого утра Эстерию придавило серым небом. Зарядил мелкий, ледяной дождь, быстро превративший внутренний двор в чавкающее месиво жирного чернозёма. Касс скользнул взглядом по размытой земле у помоста: из затопленных нор на поверхность уже массово выползали дождевые черви. Они слепо и жалко извивались в грязи, спасаясь от удушья в залитой водой почве. Касс усмехнулся. В проклятом королевстве Эстерии все пытались выжить, как могли.

Мерзкая погода не заставила их отменить тренировку. На старом, склизком от влаги деревянном помосте они с Калебом кружили, словно стервятники. Тяжелые капли били по лицу, одежда промокла насквозь, но Кассу было плевать. Ему было необходимо выплеснуть скопившуюся внутри ярость, пока она не сломала ему ребра. Касс резко шагнул вперёд, слякоть чавкнула под подошвой. Он ударил сверху, вкладывая в замах вес плечевого пояса.

— Ты бьёшь слишком истерично. Быстро выдохнешься, — ровно произнёс здоровяк сквозь шум ливня. Калеб принял удар не на мышечную силу, а на жёсткую конструкцию сведённых костей и правильный угол клинка. — Удар на одних эмоциях — прямой путь к смерти в первой же стычке.

Касс с рычанием навалился на крестовину, пытаясь продавить его клинок за счёт голой злобы. Тщетно. Мясник стоял монолитно, его центр тяжести был безупречен. Касс дышал рвано и с бессильной обречённостью смотрел в спокойные глаза наставника.

— Ты, кстати, мне так и не рассказал, — процедил Касс сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от нажима дрожат руки, — откуда простой рубала мяса так виртуозно держит дистанцию?

— Меньше знаешь — дольше проживёшь, — усмехнулся тот уголком губ.

Вместо того чтобы толкать в ответ, Калеб опустил острие своего меча и сделал мягкий шаг с линии атаки. Утратив точку опоры, Касс по инерции провалился вперёд. Его сапоги заскользили по мокрым доскам.

— Хобби у меня такое, — бросил Калеб ему в спину.

— Снова эти сказки, — раздражённо выругался Касс, с трудом ловя равновесие.

Намокшая чёлка залепила глаза, лишая обзора. Из-за секундной слепоты он едва не пропустил встречный выпад: Калеб сработал на противоходе. Лезвие остановилось в дюйме от виска Касса.

Мышцы горели огнём, отказываясь подчиняться. Силы были на исходе. Наставник измотал его до состояния выжатой тряпки, технично выбив лишние мысли.

Калеб плавно опустил меч и отступил на шаг, возвращаясь в расслабленную стойку.

— Ладно. На сегодня с тебя хватит. Твои раны только затянулись, не хватало снова порвать их из-за того, что ты не умеешь контролировать гнев. Завтра официальный бал по случаю помолвки принцессы. Тебе нужно отдохнуть и восстановить силы, парень. Предстоит невероятно долгая ночь.

Калеб тяжело хлопнул его по мокрому плечу и двинулся прочь, увязая сапогами в слякоти. Касс ещё несколько секунд тупо смотрел на залитые дождём доски, а затем поплёлся следом. Очередное напоминание о собственной беспомощности. Он не помнил другого. Не знал иного. Вновь привычно растворится в глупой шутовской ухмылке.

Пустота внутри него была размером с глухой океан — таких пугающих масштабов, что становилось страшно. Заглянуть бы в её лицо… Мороз продирал тело от одного лишь жгучего желания пробежаться пальцами по её коже.

Хорошо, что бабочки в животе так и не смогут взлететь. Им попросту не хватает там места, чтобы расправить крылья. Между ними — ледяные дворцовые коридоры. Между ними — сотни ночей без сна. И всего один рассвет.

Они добрались до кухонных задворок молча. Калеб стянул с себя промокший плащ, швырнул его комком в угол и взялся за половник. Плеснул в глубокие глиняные миски горячего бульона, бросил на изрезанный стол ломоть тёплого хлеба и два куска вяленой оленины.

И ведь всё было хорошо. По-настоящему сытно и спокойно — живи и радуйся. Ты пристроился при дворе, жрёшь мясо, спишь не на гнилом стоге сена в какой-нибудь канаве. Но нет. Благополучие не приносило облегчения, оно грызло его изнутри, выедая нутро до самого основания.

Касс сверлил взглядом похлёбку. Необходимо было понять одну простую, но разрушительную вещь: ошибается ли он? Неужели он, жалкий шут в дурацком колпаке, просто выдумал себе незримую связь?

Из-за огромной печи, торопливо вытирая перепачканные сажей руки о засаленный фартук, вынырнул Гай. Десятилетний заморыш, которого когда-то спихнули на кухню чистить котлы за объедки, вечно крутился поблизости. Стоило Кассу стянуть колпак, как Гай начинал таскаться за ним хвостом, обожая эти редкие минуты, когда можно было просто посидеть с ними рядом, вдали от дворцовой жестокости.

Мальчишка воровато оглянулся, словно гвардейцы могли прятаться прямо за мешками с брюквой, и подался вперёд, опираясь худыми локтями на изрезанный край стола.

— Слыхали уже? — заговорщически зашептал он. — Девки из прачечной принесли, а им Ирма, служанка Её Высочества, разболтала.

Калеб с угрозой стукнул деревянной ложкой по столешнице:

— Язык прикуси, малец. Не твоего собачьего ума дело, что там наверху происходит. Иди котлы скреби.

Но по важному виду Гая было ясно: принесённые сплетни уже распирали его изнутри.

— Да я что, Калеб? Я просто говорю, что слышал! — Он снова шмыгнул носом и пугливо покосился на Касса. — Герцог-то наш, усатый, сегодня с утра заявился в её покои. Без доклада, прикиньте?

Касс замер, сжимая в руках кусок сухой оленины.

— И что? — выдавил он из себя.

— А то! — оживился поварёнок. — Ирма говорит, принцесса на него даже не взглянула. Сказала, что плохо себя чувствует и завтра на бал не выйдет. А Родерик этот… усы свои пожевал, да как схватит её за запястье! Зашипел что-то про долг перед Короной…

— Гай! — рявкнул Калеб так, что мальчишка задрожал. — Пошёл вон отсюда к собакам, пока я тебе уши тесаком не отрезал!

Поваренок сдавленно пискнул и мгновенно растворился в кухонном полумраке.

Касс медленно положил недоеденное мясо обратно на стол. Аппетит исчез. Ошибается ли он?

Нет. Не ошибается. Её ломают.

Он поднялся из-за стола. Калеб, до этого остервенело крошивший хлеб в густой бульон, даже головы не повернул.

— Сядь.

— Мне нужно пройтись, — глухо бросил он.

— Тебе нужно перестать искать повод снова лечь под плеть, — жёстко отрезал здоровяк.

— Я просто разомну ноги.

— Касс.

Калеб угрожающе посмотрел на Касса.

— Я скоро.

Он нырнул в боковую дверь, пока здоровяк не решил остановить его силой.

Касс шёл быстро, не разбирая дороги. Физические раны на лопатках стянуло, а вот ту, другую рану от мысли о властных пальцах на запястье Каролины не брало ни одно зелье. Она не рубцевалась. Не покрывалась коркой. Она продолжала пульсировать, сочась ядом.

Прачечная удушливо окутала его облаком горячего пара. Ирму он нашёл сразу, как и рассчитывал. Она стояла над длинным деревянным корытом, до локтей закатав рукава серого платья, и остервенело полоскала в мутной мыльной воде тонкую сорочку. Влажные медные пряди выбились из-под чепца, прилипнув к раскрасневшимся от жара щекам. Услышав шаги, она резко вскинула голову, словно только его и ждала.

— Касс, — мягко, с затаённым придыханием выдохнула она.

Он ненавидел этот тон. Ненавидел то, как вспыхивали преданностью её глаза. Он был уверен, что прачка влюблена в него. И он собирался этим воспользоваться. Выжать из наивной привязанности всё до последней капли, чтобы дотянуться до той единственной, ради которой был готов сжечь замок со всеми его чертями дотла.

— Ирма, — произнёс он куда бархатнее, чем чувствовал на самом деле. — Всё трудишься на благо Эстерии?

Она суетливо опустила взгляд обратно в корыто, будто пряча смущение.

— Тебе сюда нельзя.

— Мне много куда нельзя. Но видишь, как я стараюсь исправиться?

— После того случая тебе бы вообще не ходить по замку, — с неприкрытой тревогой сказала она.

— Да ну брось, я же не затворник.

Она посмотрела на него с жалостью. Касс ощутил, как проснулась та его часть, что была выдрессирована выживать. Та, что умела улыбнуться ровно тогда, когда нужно. Склонить голову под правильным углом. Сделать голос на полтона ниже. Дать человеку ровно столько надежды, чтобы он сам, добровольно, протянул на блюдце всё, что от него хотят.

Он нарочито медленно прислонился плечом к влажному дверному косяку, позволив себе едва уловимо, мученически поморщиться.

Ирма клюнула мгновенно.

— Тебе больно?

— Мне? Нет. — Касс криво, горько улыбнулся. — Лекарь подлатал мою шкуру. Жить буду.

Она сжала мокрую ткань. Грязная мыльная вода потекла между покрасневших пальцев.

— Я слышала, что тебя высекли...

— Сплетни в этой выгребной яме разлетаются быстрее, чем я думал.

— Из-за герцога?

Ирма осеклась и замолчала.

Вот оно.

Служанки вообще редко боялись того, от чего тряслись господа. Аристократы до смерти страшились потерять титул, честь или милость Короля. Служанки же боялись потерять место, корку хлеба и собственный язык, если он однажды окажется слишком длинным.

— Ирма.

Она вздрогнула от собственного имени. Как легко. Как отвратительно легко было дёргать за эти ниточки.

— Я не стану никому говорить, — тихо, вкрадчиво сказал он. — Просто хочу понять, что происходит.

— Тебе нельзя в это лезть.

— А я и не лезу. Просто… любопытство.

— Касс…

— Он правда схватил её?

Ирма побледнела, румянец сошёл с влажных девичьих щёк.

— Я не должна была говорить Гаю, — одними губами прошептала она.

— Гай накормит половину замка слухами раньше, чем у него под носом вырастут усы, — сухо усмехнулся Касс.

Ирма бросила скомканную сорочку обратно в воду, вытерла мокрые руки о грубый фартук и сделала шаг навстречу. Она заговорила совсем тихо, едва различимо за шипением пара:

— Её Высочество не хочет идти на бал. А герцог… он лишь рассмеялся ей в лицо. После я видела, как личная стража короля вела её в покои. К ней приставили караул…

Касс тяжело задышал от злости.

— Не надо, — быстро, умоляюще шепнула она. — Пожалуйста. Не делай ничего.

— А что я могу сделать, Ирма? Я же просто дурак с бубенцами. Забыла?

— Ты не дурак…

Касс должен был рассмеяться. Отшутиться. Провести большим пальцем по её влажной, горячей щеке, если понадобится, чтобы выпотрошить из неё ещё один кусок правды. Он умел. Двор выдрессировал его выживать среди тех, кто считал людей вроде Ирмы говорящей наживой, а таких, как он, забавной зверушкой.

— Не говори так, — сухо бросил он.

— Почему?

— Потому что я могу в это поверить.

Ирма растерялась. На долю секунды в её чертах мелькнула слепая, открытая нежность, и Кассу захотелось ударить по ней словом. Испачкать. Оттолкнуть, чтобы сделать эту дурёху безопасной для самой себя.

Вместо этого он спросил главное:

— Она ведь всё равно придёт на бал?

Ирма тяжело сглотнула.

— Да. Король велел.

Касс тихо рассмеялся.

— Когда её выведут к гостям?

— Завтра вечером. Мы уже готовим её одежды. Сначала собираются гости, потом Совет, а после — она с королём. Герцог будет ждать у главного помоста… Касс, молю, зачем тебе это?

Она отступила на шаг.

— Ты опять что-то сделаешь…

— Нет. Буду веселить королевских свиней, — ровно ответил он. — Падать, звенеть, корчить рожи. Разве не за это меня кормят с их стола?

— Ты лжёшь.

— Разумеется.

Она вдруг подалась вперёд и отчаянно вцепилась в его рукав.

— Он убьёт тебя!

Касс медленно опустил взгляд на её пальцы. Тонкие, красные от кипятка. Ирма, осознав, что сделала, тут же отдёрнула руки.

— Прости…

Касс выпрямился, отстраняясь от косяка.

— Спасибо, Ирма.

Она горько улыбнулась ему вслед, опустив глаза, полные слёз.

После прачечной в служебном коридоре было стыло. Касс шёл обратно к кухонным задворкам. Завтра Каролину выведут к гостям. У дверей её покоев уже стоят цепные псы Короля. А весь разряженный зал будет с упоением смотреть, как принцесса покорно отдаст всю себя во имя Эстерии.

Грозовые тучи

Каролина сидела перед высоким, потускневшим по краям зеркалом и не могла заставить поднять взгляд на отражение. Серебряная амальгама отражала то, от чего к горлу подкатывала горечь. Отражала не принцессу. Не живого человека, а кусок мяса, который заботливо отмывали, потрошили и приправляли специями перед тем, как подать на королевский стол.

Вокруг суетились служанки. Ирма с силой стягивала на её спине шнуры корсета.

— Ещё туже, — глухо скомандовала Каролина, глядя на лежащие на коленях бледные руки.

— Ваше Высочество, но вы же не сможете дышать… — робко пискнула Ирма.

— Туже, я сказала.

Она отчаянно хотела боли. Хотела, чтобы физическое удушье на секунду перекрыло панику, что вилась змеёй на сердце. Пусть корсет сломает кости. Пусть вопьётся в кожу до кровоподтёков.

Каролина знала, что неизбежно последует за балом. В голове навязчиво, до тошноты крутились мысли о влажных пальцах герцога. О том, как его дряблые, пахнущие винным суслом губы коснутся шеи. Узаконенное насилие, санкционированное самим Королём.

Она наконец подняла взгляд.

Сквозь мутное стекло на неё смотрела незнакомая девушка. Холодная. Мёртвая. Готовая к продаже. Дядя Аларик постарался на славу: он упаковал товар так, чтобы ни у кого в зале не осталось сомнений в абсолютном превосходстве эстерийской короны.

На туалетном столике, на подушечке из чёрного шёлка, лежала открытая шкатулка. Рубиновое ожерелье. Родерик принёс утром.

Холодные пальцы старшей служанки бережно подняли ожерелье.

— Позвольте, Ваше Высочество, — прошелестела женщина.

Каролина послушно приподняла подбородок. Оно смотрелось на шее, как вспоротая кинжалом глотка.

— Вы прекрасны, — благоговейно выдохнула Ирма, отступая на шаг.

Каролина молчала. Внутри неё неотвратимо умирала наивная девочка, мечтавшая о побеге.

Мёртвые не плачут. Мёртвые не просят пощады.

— Оставьте меня. Все выйдите. Мне нужно побыть одной.

Служанки безмолвно поклонились и, словно стайка испуганных зверей, выскользнули из покоев. Каролина сидела перед зеркалом, не смея пошевелиться, чтобы не почувствовать, как края рубинов царапают кожу.

Из полумрака смежной, дальней спальни вынырнула сгорбленная фигура няни Мартии.

Она тихо подошла со спины, словно боялась спугнуть зависшую в комнате смерть. От старой женщины привычно пахло сухой ромашкой — запах из бесконечно далёкого детства, которого у Каролины на самом деле никогда не было.

Мартия остановилась позади стула. В отражении зеркала Каролина видела, как дрожат губы няни, как в выцветших глазах блестят невыплаканные слёзы. Женщина подняла руки с узловатыми пальцами и нерешительно опустила их на её обтянутые тёмным бархатом плечи.

— Девочка моя… — Голос Мартии надломился, превратившись в шёпот. — Какая же ты… красивая.

— Не надо, Мартия, — отрезала Каролина. Она смотрела в отражение глаз няни.

— Ты должна быть сильной, милая, — забормотала няня, судорожно поглаживая её плечи. — Ты пройдёшь через зал с высоко поднятой головой, как истинная кровь эстерийских королей. Женщины привыкают ко всему, девочка моя. В смирении есть своя защита.

Смирение.

Каролина опустила взгляд на свои колени. Внутри неё, где раньше бился страх, где теплилась глупая надежда на спасение, теперь не было ничего. Покрытая инеем пустота.

Дядя Аларик любил высокопарно называть её будущей Королевой Мёртвых земель. Красивый политический титул, обещавший власть над северными пустошами после того, как Эстерия подомнёт их под себя. Но ей не нужно никуда ехать.

Мёртвые земли раскинулись прямо здесь. Внутри неё. Под рёбрами простирался промёрзший некрополь, прямо сейчас там гнили остатки её юности. Будущая королева? Какая, к чёрту, королева. У королевы есть армия, право казнить и миловать, есть голос, заставляющий полководцев преклонять колени. А у неё бархатная удавка на шее, статус элитной племенной кобылы и тело, которое сегодня ночью пустят с молотка во имя государственных интересов.

Она никогда не станет королевой. Она навсегда останется красивой, дорогой вещью в коллекции пузатого урода. Но если внутри осталась только выжженная земля, значит, ей больше нечего терять. И бояться, получается… тоже нечего.

— Прекрати меня жалеть, Мартия. — Голос Каролины прозвучал звонко и безжизненно. Она искренне не любила жалость, считая её худшим из чувств.

Она сбросила дрожащие руки няни со своих плеч. Мартия тихо ахнула, отшатнулась назад и прижала ладони к груди. За дверью лязгнули алебарды.

Пришли.

— Ваше Высочество! — раздался из-за двери грубый бас капитана королевской стражи. — Его Величество и герцог Родерик ожидают вас в тронном зале. Приказано сопроводить вас немедленно.

Никаких просьб. Никаких «не соизволите ли». За ней пришли надзиратели, чтобы отконвоировать приговорённую к месту публичной казни. Она расправила плечи, игнорируя то, как ус корсета впился в рёбра.

— Каролина… — обречённо всхлипнула няня.

Она не обернулась, лишь вскинула подбородок, как учили.

Каролина подошла к дубовым створкам. Шестеро гвардейцев вытянулись по стойке смирно.

— Ведите, — мёртвым голосом приказала она и, не оглядываясь на свои покои, шагнула во мрак.

Огромный зал был залит слепящим светом тысяч восковых свечей, источающих приторный аромат топлёного мёда и едкой гари. Она сделала первый шаг по кроваво-красному ковру. Её появление заставило музыкантов на балконе сменить ритм на более торжественный и тягучий, а сотни голосов разом стихли, слившись в единый шёпот. Толпа расступалась.

Каролина не смотрела на них. Её взгляд обшаривал огромное помещение. Она искала не дядю. И даже не омерзительного жениха, ради которого был устроен фарс. Она искала дерзкую ухмылку, макушку с колпаком и дикий взгляд тёмных глаз.

Нашла.

Касс стоял на коленях перед компанией раскрасневшихся, пьяных графов, скаля зубы разбитыми губами и изображая послушную гончую. Один из вельмож со смехом швырнул ему под ноги кусок недоеденного мяса.

Гвалт толпы мгновенно стих. Её взгляд замер, встретившись с темнотой его глаз. Он сдирал с неё ледяную броню, безжалостно обнажая дрожащую девчонку, которая пару часов назад рыдала в подушку.

Нельзя. Не здесь. Не сейчас.

Мёртвые земли раскинулись ледяной волной по венам. Она заставила себя сделать шаг, затем ещё один. Каролина шла сквозь расступающуюся толпу, словно ледокол сквозь мутные воды. Впереди высились два трона. Король Аларик восседал, словно сытый, довольный стервятник. Он продал её. Продал блестяще и невероятно дорого. Рядом нетерпеливо ерзал герцог Родерик.

При виде приближающейся Каролины карлик тяжело задышал. Бегающие глазки впились в её грудь, высоко поднятую жёсткой шнуровкой. Родерик облизнул губы. Каролине от его взгляда захотелось содрать с себя кожу.

Она остановилась у первой ступени и опустилась в глубокий реверанс. Подол растёкся по полу чернильным пятном.

— Ваше Величество, — перекрывая гул стихшего зала, проговорила Каролина. Она поднялась, переводя взгляд на жениха. — Мой лорд. Благодарю вас за бесценный дар. Камни лежат на моей шее… просто идеально.

Родерик самодовольно ухмыльнулся, потирая пальцами усы. Каролина буквально кожей ощущала взгляд Касса за её спиной. Её жизнь превращалась в пепел, а её мысли, наплевав на гордость, ползали у ног нищего паяца.

Сколько прошло времени? Час? Два?

Каролина не знала. Она сидела на своём бархатном возвышении, подперев рукой щёку, глядя на танцующих. Перед ней разворачивался бесконечный цирк уродства и притворства. Лорды и леди кружились в вальсе. Их расшитые золотом шёлка и тяжёлая парча казались Каролине красивой обёрткой для смердящей падали.

Дядя Аларик давно покинул свой трон, спустившись к толпе подданных, чтобы собирать лицемерные поздравления и купаться в собственной власти.

Герцог Родерик… Каролина с брезгливостью скосила глаза. Карлик сидел в своём кресле, громко чавкая и жадно заливая в глотку уже пятый кубок вина. Тёмные капли алкоголя стекали по его подбородку, путаясь в усах.

Ей нужно вырваться из смрадного парника хотя бы на пару жалких минут. Встать, размять затёкшую спину, забиться в самый дальний, самый тёмный угол замка, куда не проникал свет. Взгляд скользнул по теням у колонн. Где он? Почему дурацких пёстрых тряпок не видно среди разряженного скота?