Измена. Старая жена никому не нужна

Правильнее всего — уйти неслышно, доработать до увольнения и забрать трудовую. Меня это не касается, я тут временная, у меня мама в реанимации и девятьсот тысяч долга перед судьбой. Но я не могу так. Не могу предать человека, который сам того не зная, помог мне выжить. Делаю решительный шаг вперед, и старая половица подо мной отзывается на весь коридор.

Разговор за дверью обрывается. Створка распахивается, и мы с Кругловым смотрим друг на друга — он с телефоном в опущенной руке, я с мятым листом, и по моему лицу он читает всё, до последней цифры своих процентов.

— Подслушиваем, — он констатирует почти ласково и убирает телефон в карман. — Нехорошо, Лидия Андреевна. Некрасиво.

— Я передам собственнику, — отвечаю я, и голос мой звучит ровнее, чем я ожидала. — Всё, что слышала, слово в слово. Пусть он разбирается, что тут красиво, а что нет.

С его лица сползает вальяжность, как плёнка со стеклянного стола. Он делает шаг из дверного проёма, и я впервые замечаю, что он выше меня на голову.

— Кому передашь? — интересуется он тихо. — Баринову? Ты его видела хоть раз? Он трубку берёт от пяти человек в стране, и ты, дорогая моя, в этот список не входишь. Зато знаешь, кто входит? Я. Моими глазами он на этот сарай смотрит, моими ушами слушает. Я ему завтра доложу, что зам по развитию, уволенная за утрату доверия, сводит счёты и клевещет. Как думаешь, кому он поверит — мне или бабе с помойки, которую покойный дед неизвестно за какие заслуги в замы вывел?

— Проверим, — я поворачиваюсь к выходу.

Договорить он мне не даёт. Пальцы смыкаются на моём локте и дергают назад с такой силой, что лист улетает на пол, а меня впечатывает лопатками в стену между грамотами девяносто восьмого года. Ладонь ложится мне на горло — не сжимая пока, просто обозначая, где я и где он.

— Ты не поняла, — дышит он мне в лицо мятной жвачкой и злобой. — У тебя мать в реанимации, мне кадровичка доложила, ты справку приносила. Операция, наверное, нужна, деньги нужны, побегаешь ещё, поунижаешься. А теперь представь, что ты вылетаешь отсюда по статье, с волчьим билетом, и ни одна контора в области тебя на порог... Тихо сидеть будешь? Или помочь тебе решение принять?

Пальцы на горле сжимаются, и в глазах у меня начинает темнеть по краям, а в голове, странное дело, ни страха, ни мольбы — только холодная, презрительная ясность: вот у этого — место в правлении, а дядю Толю с его руками вышвырнули за отсутствие бумажки. Я вцепляюсь ногтями в его запястье и хриплю в это гладкое загорелое лицо:

— Убери руки. Ты уже проиграл, ты просто ещё...

Свет в коридоре вспыхивает весь разом.

— Что здесь происходит?

Голос от входа негромкий, но Круглова от меня отбрасывает, как от оголённого провода. Он одёргивает пиджак, разворачивается — и я вижу, как стремительно перестраивается его лицо: злоба, испуг, и поверх всего — служебная, преданная гладкость.

— Алексей Викторович... Вы же завтра собирались... Тут недоразумение, сотрудница в неадекватном состоянии, я вынужден был...

Алексей Викторович. Я стою у стены, держась за горло, и смотрю на человека в дверях — высокого, седеющего, в костюме без галстука. Тот четвёртый с переговоров. Тот, что спрашивал про ноль возвратов и не записал ни слова — хозяин холдинга, купивший нас оптом, человек-тень с единственной фотографии вполоборота.

— Недоразумение, — повторяет Баринов без выражения и переводит взгляд на меня. — Лидия Андреевна, вы в состоянии говорить?

Горло саднит, и голос выходит с хрипом, но я рассказываю ему все. Круглов дважды пытается вклиниться со словом «клевета», и оба раза Баринов останавливает его коротким движением ладони, не поворачивая головы.

— Телефон, — он протягивает руку к Круглову, когда я замолкаю.

— Алексей Викторович, это произвол, я не обязан...

— Не обязан, — соглашается Баринов ровно. — Служба безопасности с восьми утра работает с биллингом и твоей почтой, Вадим. С прошлого вторника работает, если точнее. Мне было интересно, на кого ты выведешь, и за Гену Стрельникова я тебе отдельно благодарен, самому бы в голову не пришло. Пропуск оставишь на проходной. Приказ будет ночью.

Круглов переводит взгляд с Баринова на меня— и в этом втором взгляде столько бессильной ненависти, что дрожь пробивает. Он уходит по коридору, не оглядываясь, хлопает дверь, и мы остаёмся вдвоём среди выцветших грамот.

— Сядьте, — Баринов кивает на стул в приёмной и сам подаёт мне воды из кулера. Смотрит, как я пью, как дрожит стакан в моей руке, и в его внимательных глазах нет ни жалости, ни неловкости — он будто считает что-то, сверяет, взвешивает. — Ноль возвратов, значит. А я ведь запомнил вас ещё по переговорам, Лидия Андреевна. Точность — редкая привычка. Честность — встречается ещё реже. Дорогая привычка, между прочим, не всякий может себе позволить.

Он придвигает второй стул и садится напротив — так садятся к столу переговоров.

— У меня к вам разговор.

Глава 9

Вода из кулера отдаёт пластиком, а я всё пью и пью, чтобы собрать себя в кучу. Баринов ждёт, не торопя, — но это не деликатность, понимаю я постепенно, а привычка человека, у которого всё равно никто не уйдёт из комнаты раньше, чем он закончит.

— Итак, разговор, — он отодвигает манжет и смотрит на часы, дорогие и без единого лишнего знака. — Завтра в девять придёте к этому кабинету, подпишете договор о неразглашении, потом узнаете суть предложения. Сегодня только общие условия. Вопросы задавать можно, отвечать на все я не обязан.

От такого перехода я даже забываю про горло. Минуту назад этот человек подавал мне воду, и мне померещилось в нём что-то живое, а теперь напротив сидит функция в дорогом пиджаке и распоряжается моим завтрашним утром, не спросив, свободна ли я.

— А если я скажу, что никуда не приду?

— Скажите, — он пожимает плечами и снова смотрит на часы. — Тогда я извинюсь за отнятое время, и мы разойдёмся. Только вы придёте. Человек, которому есть куда идти, не сидит на работе в пятницу в десять вечера.

Он попадает так точно и так между делом, что мне нечем ответить. Ни семьи, ни дома, некуда спешить — всё это написано на мне, оказывается, крупным шрифтом, и он прочёл мимоходом, между двумя взглядами на циферблат.

— Вы всегда так разговариваете с человеком, которого только что душили ваши сотрудники?

— Я с вами вообще не собирался разговаривать, — спокойно отвечает он. — Я приехал за Кругловым. Вы попались по дороге и за один вечер показали мне больше, чем его команда за месяц. Считайте, что прошли собеседование, о котором не знали. И вы как раз та, кто мне нужен. Разовая работа, ничего противозаконного. Оплата скажем, миллион двести наличными.

Цифра повисает в воздухе приёмной, между грамотами и кулером, и я слышу, как громко тикают настенные часы, оставшиеся ещё от Пал Палыча. Миллион двести. Девятьсот семь тысяч, которых мне не хватает, и ещё останется на реабилитацию, на сиделку, на первые месяцы. Мамино сердце, взвешенное и оплаченное за семь дней.

И тут же, следом, холодной волной: за какую работу немолодой женщине платят такие деньги за неделю.

— Я не понимаю, что вы мне предлагаете, — медленно говорю я, — но если это то, о чём принято думать в таких случаях...

— Перестаньте, — он морщится, как от фальшивой ноты. — Если бы мне требовалось то, о чём принято думать, я решил бы вопрос за существенно меньшие деньги и не на этой фабрике. От вас не потребуется ничего противозаконного и, разумеется, ничего такого, где пришлось бы раздеваться, – на этой фразе мне кажется, что он едва заметно морщится. Но я не уверена.

— Вам нужно будет быть со мной рядом в течение недели. Остальные подробности узнаете после подписания бумаг. Проживание семь дней за городом, полная изоляция от вашей текущей жизни, телефон сдадите. Легенду получите. По окончании — расчёт и, если справитесь, разговор о вашем будущем в моей компании. Всё.

— Вы ничего не рассказываете, но я должна согласиться до того, как узнаю подробности. Вы понимаете, как это выглядит?

— Прекрасно понимаю. — Он поднимается: разговор для него, судя по всему, окончен. — Это выглядит как сделка вслепую, потому что это она и есть. Я покупаю ваше время и ваше молчание, вы покупаете... — он окидывает меня коротким взглядом, от стоптанных за день туфель до воротника, и в этом взгляде нет ни мужского интереса, ни сочувствия, один расчёт, — ...то, на что вам очень нужны деньги. Что у вас там — долги, ипотека, дети, — меня не интересует. Мне не нужна ваша биография, мне нужна исполнительница. Это, кстати, условие: никаких личных историй, никаких сближений, никаких вопросов сверх легенды.

— Просто бизнес, ничего личного, – произношу с грустной усмешкой.

— Именно так, Лидия Андреевна. Я рад, что мы поняли друг друга.

Меня вдруг обжигает злостью — богатый бездушный чурбан! Год назад я бы встала и ушла, хлопнув дверью так, что грамоты бы осыпались. Но проблема в том, что год назад у меня была квартира, работа, семья и иллюзия, что со мной нельзя разговаривать как с прислугой.

Сейчас у меня мама в реанимации и минус девятьсот семь тысяч.

— Какие гарантии, что вы заплатите? — спрашиваю я вместо того, чтобы уйти.

— Договор с неустойкой, аванс пятьдесят процентов после подписания, — он отвечает мгновенно, скучным голосом, как о погрузке дуба. — Если вам недостаточно моего слова. Остальное — завтра, в девять. Опоздаете на пять минут — предложение будет автоматически снято.

Он уходит, не прощаясь, и через минуту во дворе мягко хлопает дверца, шуршит по грязи тяжёлая машина. А я остаюсь стоять посреди приёмной и меня трясёт — от пережитого, от злости, от его «меня не интересует» и от того, что завтра в девять я приду. Мы оба это знаем.

Ночью я не сплю. Сижу на кухне под лампой, передо мной листочек с кодом города и телефоном врача, и я раскладываю на столе свою жизнь, как пасьянс из потрёпанных карт.

Что я знаю об этом человеке? Ничего. Тень с единственной фотографии, купившая нас оптом. Холодный, жестокий — такой раздавит, перешагнёт и не заметит. Что он покупает за миллион двести — я не знаю. Знаю только, что на весах: с одной стороны — семь дней неизвестности рядом с человеком, у которого вместо сердца калькулятор. С другой — мамина жизнь.

Весы такие смешные, что даже не качаются.

Утром я прихожу без четверти девять. Секретарши ещё нет, зато в приемной уже ждёт незнакомый молодой человек с папкой — юрист, представляется Денисом, раскладывает передо мной бумаги: договор о неразглашении, шесть страниц мелким шрифтом. Внимательно читаю и подписываю. Едва я откладываю последний подписанный лист, дверь кабинета открывается и выходит Баринов с тем же непроницаемым лицом.

— Пунктуальна, — отмечает он вместо приветствия и приглашает жестом руки меня внутрь. — Садитесь, Лидия Андреевна. Теперь по существу. На следующие семь дней вы — моя жена…

Г