Измена. Старая жена никому не нужна

— Я ведь, Лидия Андреевна, помирать собирался, — сообщает он буднично, как про погоду. — Честно скажу. Врачи мне ещё в позапрошлом году всякого наговорили, я и решил — дотяну до банкротства и ладно. А теперь вот ангар взял. Плохо ты на меня влияешь, вот что. Теперь придётся жить, кредиты-то отдавать надо.

Он смеётся первым, и я подхватываю, а внутри у меня холодеет — я вспоминаю таблетки в ящике под накладными.

В июле мы впервые выходим в настоящую прибыль. Пал Палыч выписывает всем премию, а вечером мы с Ниной Григорьевной и мастерами пьём чай с тортом прямо в цеху, среди стружки, и старик произносит тост, из которого я запоминаю одно: «Главное в жизни — не с чем ты остался, а с кем». Мастера расходятся, а он ещё долго показывает мне на телефоне фотографии смородины и внуков Нины Григорьевны, которых считает почти своими.

Домой я еду последней маршруткой и ловлю себя на мысли, что счастлива. Не тем счастьем из прошлой жизни, глянцевым и оплаченным, а другим — состряпанным вручную из смешного оклада, чужой смородины, Ларискиного борща и стариковского ворчания. Это счастье прочнее, думаю я. Это уже никто не отберёт.

Я снова ошибаюсь…

Утром я привычно поднимаюсь на крыльцо конторы и упираюсь в запертую дверь директорского кабинета. Пал Палыч всегда приходит первым, к семи, это закон природы, как рассвет. В коридоре стоит Нина Григорьевна, прижав к груди платок, и по её лицу я понимаю всё раньше, чем она открывает рот.

— Ночью, — выговаривает она с трудом. — Соседка позвонила. Лёг спать и не проснулся. Сердце.

Дальше день рассыпается на осколки. Растерянные мастера курят во дворе, не заходя в цех. Телефон разрывается от поставщиков, и я отвечаю что-то, сама не слыша что. В ящике под накладными, когда мы с Ниной Григорьевной ищем документы, обнаруживаются таблетки — початая упаковка — и очки в футляре, вторые, которые он вечно терял.

На похороны из Германии прилетает сын Кузнецова – Костя — рыхлый мужчина за сорок, с лицом человека, у которого горят пересадки. Он стоит у гроба положенное время, поглядывая на часы, принимает соболезнования и путается, кому жать руку. Меня он выслушивает вполуха и перебивает на середине фразы про незакрытый тендер:

— Да-да, я понял, вы тут за коммерцию. Вот и славно. Значит, так: фабрику я продаю, покупатель уже есть, юристы работают. Персонал переходит вместе с активом, так что не паникуйте, работайте пока как работали. Меня самолёт ждёт.

Пока как работали… Я стою на кладбищенской аллее, смотрю вслед его такси и держу за локоть плачущую Нину Григорьевну. Земля на могиле человека, который научил меня заново жить, ещё не осела, а его дело уже продано — оптом, вместе с нами, как продают мебель с квартирой.

Вечером звонит Лариса, и я впервые за восемь месяцев прошу её приехать ко мне, а не наоборот. Она привозит борщ в банке, сидит со мной на продавленном диване до полуночи и на прощание обнимает:

— Лика, послушай меня. Ты один раз уже поднялась с нуля. Значит, снова сумеешь. Кто бы там ни купил вашу фабрику — ты им ещё покажешь, кто здесь незаменимый.

Проводив её, я долго не ложусь. Достаю рабочую тетрадь и переписываю набело всё, что держится на мне: тендер по кафе, график поставок дуба, долги сетей, телефоны, явки, пароли. Если новые хозяева захотят разобраться в делах — вот они, дела, чёрным по белому, рукой человека, который знает здесь каждый гвоздь.

Уже в постели, в темноте, я вспоминаю, как Костя у гроба поглядывал на часы, и тетрадь на кухонном столе вдруг перестаёт казаться мне защитой. В прошлый раз у меня тоже всё было по-честному: двадцать два года стажа в семье, восемь лет в компании. Бумаги, стаж, заслуги — я уже видела, сколько это весит, когда решение принято без тебя.

Скоро на проходной будет висеть приказ о смене собственника. Я засыпаю с одной мыслью: что бы там ни висело — приходить первой, к семи, как приходил Пал Палыч.

Глава 5

В тот день, когда я вижу на месте охранника в тулупе парня в чёрной форме с шевроном незнакомого ЧОПа, который сверяет мою фамилию не с тетрадкой, а с планшетом, понимаю, что старой жизни пришел окончательный конец.

Во дворе, между штабелями дуба, припаркованы три одинаковых чёрных кроссовера с московскими номерами. Возле них курит водитель и смотрит сквозь меня, как смотрят люди, привыкшие возить начальство.

В конторе пахнет чужим кофе. Дверь кабинета Пал Палыча распахнута настежь, изнутри выносят его стол, который сделал он сам на заре своего бизнеса, и втаскивают другой, стеклянный, приехавший в плёнке. Я останавливаюсь в коридоре, и у меня внутри всё сжимается от этой плёнки сильнее, чем от похорон. Похороны — это горе, а плёнка — это зачистка.

— Вы к кому? — молодой человек в узком костюме вырастает передо мной с вежливостью автоответчика.

— Я здесь работаю. Заместитель директора по развитию.

— А, из прежнего состава. — Он сверяется с планшетом, и слово «прежнего» ложится между нами, как пропасть. — Ознакомьтесь с приказом на доске, в десять общее собрание в цеху. Пропуск временный, потом решим.

Потом решим. Про меня, и не спрашивая меня.

Собрание в цеху длится одиннадцать минут. Перед притихшими мастерами расхаживает мужчина примерно моего возраста, сухой, с гладким загаром человека, следящего за собой, — Круглов Вадим Аркадьевич, исполнительный директор управляющей компании. Фабрика вошла в состав холдинга «БарСтрой», собственник группы примет дела позже, а пока вся полнота власти у него, у Круглова. Он так и выражается — «вся полнота власти», пробуя эти слова на вкус.

— Актив приобретён в плачевном состоянии, — сообщает он, брезгливо оглядывая наш вылизанный и вымытый к его приезду цех. — Раздутый штат и кустарщина. Мы проведем аудит. По итогам аудита будут решения. Кто хочет уйти сам, не дожидаясь окончания проверки, — двери отдела кадров открыты, и я советую поторопиться, пока условия мягкие.

Мастера молчат. Дядя Толя, проработавший у Кузнецова девятнадцать лет, разглядывает свои руки. Я стою рядом с Ниной Григорьевной и чувствую, как она мелко дрожит под своим платком.

Аудит начинается в тот же день и больше похож не на проверку, а на обыск. Мальчики в узких костюмах — их четверо, все на одно лицо — вскрывают шкафы, изымают папки, фотографируют накладные. Нину Григорьевну допрашивают в её же бухгалтерии четыре часа подряд, и она выходит оттуда постаревшей, с мокрыми глазами и валокординовым запахом.

— Ищут воровство, — шепчет она мне в коридоре. — У Пал Палыча искать воровство, у покойника! Он копейки казённой за жизнь не взял, он премии нам из своих отдавал в плохие месяцы, а этот... этот меня спрашивает, куда я дела разницу по накладным за март. А там разница — потому что мы погорельцам с Заводской кухню за полцены отдали, Пал Палыч сам велел!

К концу недели вывешивают первый список. Восемь фамилий, среди них дядя Толя и оба грузчика. Формулировка одна на всех — несоответствие квалификационным требованиям. У дяди Толи руки, которые чувствуют дуб на ощупь, но у него нет сертификата о повышении квалификации, а у новых требований есть пункт про сертификат. Всё законно. Законнее не бывает.

Я иду к Круглову со своей тетрадью, переписанной набело в ночь после похорон. Прошу десять минут, получаю четыре. Раскладываю перед ним тендер по сети кафе, график поставок, контракт с отелями — живые деньги, подписанные обязательства, неустойки при срыве. Втолковываю, что нельзя резать мастеров под действующий заказ, что дядя Толя один стоит троих с любыми сертификатами.

Круглов слушает, откинувшись в кресле, и разглядывает меня с любопытством энтомолога.

— Лидия Андреевна, — он заглядывает в планшет, — сорок пять лет, в компании десять месяцев, оклад необоснованно повышен через четыре месяца после найма. Скажите честно, в каких отношениях вы состояли с покойным собственником?

Секунду я не понимаю вопроса. Потом понимаю — и кровь бросается мне в лицо.

— В рабочих, — отвечаю я, и голос у меня не дрожит, хотя внутри всё ходит ходуном. — Оклад повышен по итогам роста продаж на сорок процентов. Цифры в отчётах, которые вы изъяли. Полюбопытствуйте.

— Полюбопытствуем, — обещает он и улыбается одними губами. — Всё проверим, Лидия Андреевна. И цифры, и отношения, и вашу, так сказать, незаменимость. Пока можете работать.

Пока… Кажется, я уже ненавижу это слово.

Из кабинета я выхожу на негнущихся ногах и в коридоре сталкиваюсь с Ниной Григорьевной — та стоит у окна и теребит заявление по соглашению сторон.

— Не могу больше, Лидочка, — она отводит глаза. — Сердце не выдержит ихних допросов. Мне два года до пенсии, доработаю по тихому в детском садике, там заведующая – соседка моя. А ты держись. Ты молодая ещё, зубастая. Кому-то же надо Палычево дело оборонять.

Она уходит в пятницу, тихо, ни с кем не прощаясь, как уходят с поминок. Её место занимает девочка из команды Круглова,которая первым делом выбрасывает из бухгалтерии герань.

А во вторник на моём столе появляется бумага. Уведомление о предстоящем расторжении трудового договора в связи с организационно-штатными мероприятиями, ознакомить под подпись, беседа у исполнительного директора назначена на четверг, на десять утра. Я читаю сухие официальные строчки и понимаю, что Круглов выдержал паузу специально — дал мне неделю посмотреть, как увольняют других, чтобы к четвергу я вползла в его кабинет уже сломанной и подписала всё по-тихому.

Вечером звоню Ларисе, и она долго молчит в трубку, а потом выдаёт неожиданное:

— Знаешь, что меня волнует? Ты говоришь, хозяин холдинга так и не приехал. Купил фабрику — и месяц носа не кажет, а этот его цепной всё рубит и рубит. Либо хозяину плевать, и тогда беги оттуда. Либо он не знает и половины, что там под его именем творят. Ты бы выяснила, Лик, кто он вообще такой, этот Баринов.

А ведь Лариска права. Я открываю ноутбук за полночь. Поисковик выдаёт очень мало: Баринов Алексей Викторович, пятьдесят один год, владелец группы компаний, интервью не даёт, фотографий почти нет — на единственной приличной он снят вполоборота на каком-то форуме, высокий, седеющий, лица толком не разглядеть. Человек-тень, который одним росчерком купил дело Пал Палыча вместе со всеми нами.

В четверг, в десять утра, мне идти на беседу, после которой люди выносят коробки. Я закрываю ноутбук и достаю из шкафа деловой костюм из прошлой жизни. Сломанной этот хлыщ меня не увидит.

Глава 6

В четверг, без пяти десять, я стою у кабинета Круглова , а секретарша, не поднимая головы, сообщает, что беседа переносится: у Вадима Аркадьевича изменились приоритеты, на следующей неделе приезжает «Уютный дом», сорок магазинов, переговоры готовит новенький парнишка Артём, а от меня требуется передать ему все материалы по контракту.

Я иду по коридору, и меня разбирает злой смех. Неделю меня мариновали перед казнью, я гладила костюм и репетировала достоинство, а казнь перенесли, потому что палачу понадобились мои конспекты. Контракт с «Уютным домом» готовил ещё Пал Палыч — его мечта была, выйти в сети со своим дубом, — и без моих папок мальчики Круглова не найдут в этой мечте даже входную дверь.

Материалы я собираю честно, потому что это контракт Пал Палыча, а не Круглова. Себестоимость по позициям, сроки, слабые места конкурентов, история самой сети — на чём они горели с прошлым поставщиком. Артём принимает папку двумя пальцами и при мне не открывает. Ему двадцать восемь, он окончил московские курсы по продажам, разговаривает словами «локация» и «целевая аудитория», а дуб от бука отличает по ценнику.

В воскресенье я звоню маме, как обычно, в одиннадцать утра, после её церкви. Мама рассказывает деревенские новости: у соседки Вали сын приехал из Сургута, кот ободрал новый диван, огурцы в этом году удались на славу. Банки она мне уже закатала, шестнадцать штук, стоят в сенях — пусть Игорёк заедет, когда будет по трассе, чего добру пропадать. Я обещаю передать Игорьку и смотрю в окно однушки на гаражи. Девять месяцев я вожу маму по выдуманной жизни: у нас всё хорошо, Соня учится, муж работает. У мамы давление и один клапан на честном слове, ей нельзя волноваться, а мне проще соврать в трубку, чем услышать, как она заплачет.

— Голос у тебя усталый, — вдруг перебивает она саму себя. — Ликусь, ты там здорова ли?

— Здорова, мам. Работы много.

— Работа не волк. Ты приезжай, хоть на день. Я блинов напеку.

Я обещаю приехать, как обещаю почти год уже, и мы прощаемся.

В четверг к полудню в переговорку — бывший красный уголок, спешно обставленный стеклянной мебелью — заходят трое от сети и с ними четвёртый, который держится позади. Разглядеть его некогда: я подаю кофе, такая теперь у меня квалификация.

Через сорок минут из переговорки начинает тянуть горелым. Дверь приоткрыта, я слышу, как Артём плывёт: путает объёмы поставки, обещает сроки, которые цех не вытянет физически, а на вопрос о влажности древесины отвечает про клиентоориентированность. Коммерческий директор сети, женщина с короткой стрижкой, откладывает планшет:

— Молодой человек, вы продукцию свою видели? Мы к Кузнецову три года присматривались, у него дуб был качественный. А вы мне слайды показываете. Видимо, зря прокатились.

Они начинают собирать вещи. Сорок магазинов встают и уходят, мечта Пал Палыча уходит вместе с ними, и завтра Круглов повесит этот провал на старый коллектив, к гадалке не ходи. Я стою в дверях с подносом, и во мне что-то обрывается — терпение, страх, всё разом. Моё увольнение отложено, не отменено. Значит, терять мне уже нечего.

— Влажность восемь процентов, камерная сушка, — сообщаю я от двери. — Простите, что вмешиваюсь. По вашему прошлому поставщику — у вас было двадцать три процента рекламаций из-за повело-повылезло, поэтому спрашиваете про сушку. У нас за год — ноль возвратов по геометрии. Хотите, покажу цех? Пять минут, он за стенкой.

Женщина разворачивается ко мне вместе с креслом. Артём делает страшные глаза, четвёртый в углу поднимает взгляд от своих бумаг.

— А вы кто?

— Лидия Андреевна, зам по развитию. Контракт с вами готовила я, ещё при прежнем собственнике.

Дальше я веду их в цех, и это моя территория. Даю ей кусок распила, показываю сушильную камеру, зову дядю Толю — его вернули на той неделе, когда горел заказ, — и дядя Толя, Бог ему в помощь, рассказывает про дуб так, что у самой мурашки. Обратно в переговорку мы возвращаемся другой компанией. Я раскладываю цифры по памяти, свою же папку, которую Артём так и не открыл: объёмы по кварталам, честные сроки, штрафные, которые мы готовы на себя взять, потому что в качестве уверены.

— Вот с этого надо было начинать, — женщина захлопывает планшет. — Готовьте протокол, пилот на восемь магазинов. И пожалуйста, чтобы дальше по проекту была вот она, — кивок на меня, — а не этот ваш выпускник-троечник.

Когда все выходят, четвёртый задерживается в дверях. Вблизи ему хорошо за пятьдесят, усталое лицо, внимательные глаза, на переговорах он не записал ни слова.

— Ноль возвратов по геометрии — это правда или для красивого словца? — интересуется он негромко.

— Правда. Один возврат был, но по вине перевозчика, мы переделали за свой счёт.

— Значит, не ноль, — он еле заметно усмехается. — Точность — редкая привычка.

И уходит вслед за остальными, а я остаюсь стоять посреди переговорки с пустым подносом и странным ощущением, будто из всех сегодняшних экзаменов главным был вот этот – в дверях.

Вечером Артём о чём-то долго докладывает Круглову за закрытой дверью, и я догадываюсь, чьё имя там склоняется. Плевать. Я иду через тёмный двор к проходной, на ходу набирая Ларису — похвастаться, что дожала «Уютный дом», что мечта Палыча будет жить. Подруга не отвечает, зато на экране высвечивается чужой номер с маминым кодом города.

— Лидия Андреевна? — женский голос, от которого сразу холодеет под рёбрами. — Вас беспокоят из районной больницы. Ваша мама, Вера Степановна, доставлена по скорой. Состояние тяжёлое, сейчас она в реанимации. Вы приехать можете?

Двор плывёт у меня перед глазами, штабеля дуба, фонарь над проходной, всё плывёт. Я слышу собственный голос, который спрашивает про палату, про врача, про то, что взять с собой, — правильный, собранный голос, а сама стою и держусь свободной рукой за холодные доски.

Утром она собиралась печь блины. Я обещала приехать и не приезжала девять месяцев, я берегла её от своей правды, а надо было просто сесть в автобус.

Ночной экспресс идёт четыре часа. Я еду, прижавшись виском к чёрному стеклу, и торгуюсь с Богом, как торгуются все дочери на свете в таких автобусах: пусть она выживет, а я справлюсь с чем угодно. Я ещё не знаю, во сколько мне обойдётся это «что угодно», и знать не хочу. Пусть только дышит.

Глава 7

Сижу под дверью реанимации на жёсткой кушетке четвёртый час, и дежурная медсестра уже дважды приносила мне воду в мятом пластиковом стаканчике — наверное, у меня такое лицо, что людям хочется что-то сделать для меня.

К маме пускают утром, на десять минут, в халате и бахилах. Она лежит маленькая, в проводах, лицо цвета наволочки, и, увидев меня, первым делом пытается поправить волосы. Рука с катетером не слушается, и я торопливо приглаживаю ей седую прядку сама, чтобы она не дёргалась.

— Напугала я тебя, Ликусь, — шелестит она виновато. — Ты на работе отпросилась? Неудобно-то как. А Игорёк знает? Ты ему скажи, пусть не волнуется, обойдётся всё.

Игорёк. Даже здесь, между приступами, она думает, как бы не обеспокоить моего мужа. И я понимаю, что больше не могу. Нельзя, ей вредно волноваться, а только врать человеку в реанимации — последнее дело, после такого себя не отскрести.

— Мам, мы с Игорем развелись. Год почти. Он ушёл, я живу одна, снимаю квартиру и работаю на мебельной фабрике. У меня всё нормально, слышишь? Я справляюсь. Я не говорила, потому что дура, прости.

Мама молчит, и монитор над ней считает её сердце — я невольно слежу за цифрами, как за курсом валют. Потом она находит мою руку и сжимает неожиданно крепко.

— Ты, выходит, меня берегла, одна всё это тащила, девочка моя.

Я плачу, уткнувшись в тонкое одеяло, а мама гладит меня по голове рукой с катетером, как в детстве после прививки.

Медсестра выпроваживает, а в коридоре уже ждёт врач — усталый пожилой мужчина с папкой под мышкой. Он безэмоционально сообщает, что клапан, который держался на честном слове, больше не держится. По квоте очередь — месяцев восемь, а у Веры Степановны, он смотрит мне в глаза, этих месяцев нет. Есть недели. В Москве делают платно, центр хороший, он сам туда звонил утром по другому пациенту.

— Сколько? — спрашиваю я, и голос у меня деловой, чужой.

— С реабилитацией — миллиона полтора выйдет, может, миллион шестьсот. Я вам напишу контакты. Вы не тяните, Лидия Андреевна. Тут тот случай, когда деньги — это время в чистом виде.

Обратно я еду с листочком, на котором синей ручкой написан приговор с телефонным кодом. Миллион шестьсот. Моя зарплата за два года, если не есть.

Дальше начинается неделя, которую я потом буду вспоминать, как ныряние в прорубь — по счёту, на выдохе. Продаю остатки золота из прошлой жизни: цепочку, обручальное кольцо, серёжки с сапфирами, подарок на сорокалетие. Скупщик взвешивает мою биографию на ладони и отсчитывает восемьдесят три тысячи. Иду в банк, где у меня зарплатная карта, заполняю анкету на кредит и получаю отказ через сорок минут: доход недостаточен, возраст заёмщика, отсутствие обеспечения. Во втором банке дают предварительное одобрение на триста тысяч под грабительский процент, и я соглашаюсь и на грабительский.

Лариса приезжает вечером без звонка, выкладывает на мой кособокий стол банковскую пачку в резинке.

— Двести. Мишкины, на станок откладывали. Молчи, — она вскидывает ладонь раньше, чем я открываю рот. — Станок подождёт, Вера Степановна ждать не может. Отдашь, когда сможешь, хоть через десять лет. И не реви мне тут, а то сама зареву.

Мы все же обе плачем, обнявшись посреди кухни, а потом пьём чай и считаем на бумажке. Восемьдесят три плюс триста плюс двести плюс мои отложенные сто десять. Шестьсот девяносто три. Меньше половины.

И остаётся последняя дверь, в которую я зарекалась стучать.

К Игорю в офис я записываюсь через секретаршу, по фамилии, которая у нас теперь разная. Он принимает меня в кабинете с панорамным окном, и первые секунды я вижу на его лице опаску — решил, что я с претензиями по состоявшемуся разводу. Услышав про маму, он расслабляется и даже изображает лицом сочувствие.

— Вера Степановна, надо же. Крепкая была старушка. Блины её помню, знатные блины.

Я сглатываю «была» и прошу. Спокойно, по-деловому, как репетировала в маршрутке: не подарить — одолжить, любые условия, любые сроки, речь о жизни человека, который двадцать два года был ему роднёй.

Игорь выслушивает, откинувшись в кресле, и с сожалением разводит руками.

— Лика, ну сама посуди, с какой стати? Мы чужие люди. По документам я тебе ничего не должен, ты бумаги подписывала, не под дулом же. Благотворительностью я занимаюсь адресно, через фонд, у меня отчётность. — Он выдерживает паузу и оживляется, будто его осенило. — Хотя слушай, могу дать в долг под расписку, нотариально, под восемнадцать процентов годовых. Дружеская ставка, между прочим, банк тебе таких не даст. Настя, конечно, ворчать будет, у нас расходы сейчас, свадьба была недешёвая... Но тёща всё-таки. Бывшая.

Он улыбается собственной шутке. Восемнадцать процентов годовых на операцию женщины, которая пекла ему блины каждую масленицу и называла сыночком. Я смотрю на него через стол и с ясностью, от которой звенит в ушах, понимаю: он ждал этого. Он наслаждается. Год назад я ушла с того банкета с прямой спиной, не заплакала, не умоляла — и вот теперь я сижу в его кабинете просительницей, и он растягивает удовольствие, как растягивал когда-то хороший коньяк.

— Я обдумаю твое щедрое предложением, — я поднимаюсь и разглаживаю юбку. — Спасибо, что нашёл время.

— Подумай, — он тоже встаёт, довольный. — Только недолго думай, у мамы твоей, как я понял, со временем не очень.

До лифта я дохожу, не знаю, как. В лифте, между четырнадцатым этажом и первым, меня складывает пополам в беззвучных сухих рыданиях. На первом этаже я выпрямляюсь, поправляю волосы и выхожу через вертушку в серый день.

Миллион шестьсот минус шестьсот девяносто три. Девятьсот семь тысяч, которых у меня нет и взять неоткуда. В телефоне — непрочитанное сообщение от врача из райцентра: состояние стабильно тяжёлое, готовьте документы, время работает против нас.

Я стою на продуваемой площади перед стеклянной башней и понимаю, что готова на всё. Слово «всё» ещё не имеет формы, оно просто стучит в висках в такт шагам, когда я иду к остановке. Завтра пятница, фабрика, недописанный протокол по «Уютному дому». Работа — единственное, что у меня осталось, и я буду держаться за неё, пока не придумаю, где взять девятьсот тысяч на мамино сердце.

Глава 8

В пятницу к вечеру фабрика пустеет рано — при Круглове никто не задерживается, люди научились исчезать ровно в шесть, чтобы лишний раз не попадаться на глаза. Мне исчезать некуда и незачем. В однушке меня ждут стены в цветочек и листочек с телефонным кодом, а здесь хотя бы работа: протокол по «Уютному дому» должен уйти в сеть до понедельника, и я сижу над спецификациями, пока цифры не начинают двоиться.

Около девяти я иду в приёмную к принтеру — мой опять зажевал лист. Коридор тёмный, только из-под двери бывшего кабинета Пал Палыча выбивается полоска желтого света. Круглов на месте, и я замедляю шаг, чтобы проскользнуть мимо тихо: сталкиваться с ним наедине в пустом здании — удовольствие ниже среднего.

Дверь прикрыта неплотно. И голос из-за неё звучит так буднично, что смысл доходит до меня не сразу.

— Да протокол у них почти готов, пилот на восемь магазинов... Нет, ты не понял. Сорвать уже не получится, баба эта вытащила контракт, чтоб её. Теперь слушай, что предлагаю. Я тебе до конца месяца сливаю всю базу: заказчики, себестоимость, поставщики дуба, условия по тендеру с кафешками. Ты выкатываешь встречное предложение ихним сетям процентов на десять ниже — с твоими объёмами потянешь. Через квартал этот актив показывает убыток, Баринов психует и скидывает его за полцены. Кому скидывает? Ну а кто первый предложит, тот и купит, — Круглов смеётся коротким сытым смешком. — Мои три процента сверху, как договаривались. И место в правлении, Гена, место в правлении, я в наёмных пастухах засиделся.

Стою в тёмном коридоре с зажёванным листом в руке и слышу собственное сердце. Вот, значит, зачем был аудит с обысками. Вот зачем резали мастеров под живой заказ. Он не оптимизирует — он топит фабрику, чтобы хозяин продал её за бесценок нужному человеку. Дело Пал Палыча собираются зарезать, как барана, и даже цену уже назначили — три процента сверху.