Как мы победили тишину

– Все будет хорошо, вот увидишь!

Мы прошли в приемный покой, людей не было, у нас проверили документы и анализы и приняли в отделение. Все в порядке. Нам указали, куда пройти. От запаха больницы было не по себе, в горле стоял ком. Коридоры были длинные, пустые и тихие. Иногда слышались детские голоса и хлопки дверью.

Мы поднялись на лифте на 5 этаж. Дверь в наше отделение была закрыта, я постучала. Из отделения вышла молодая медсестра, взяла наши вещи, так как я несла на руках Гордея. В отделение вход сопровождающим запрещен, и посещения пациентов были тоже под запретом (об этом мы не знали). Поэтому с мужем мы увидимся теперь только через неделю. Это было сделано для того, чтобы в отделение приходило меньше посторонних и не приносилась инфекция.

Будет правильнее сказать, что это было не все ЛОР отделение, а его небольшая часть: две палаты, кабинет врача, сестринский пост, ординаторская, гардеробная комната, санузел и душевая комната. Позже поступило еще два ребенка. Девочка 12 лет, у нее была запланирована пластическая операция. И мальчик 3 лет, тоже на кохлеарную имплантацию. Девочка из Твери, ее родители снимали комнату недалеко от больницы, на время госпитализации дочки. Мама с мальчиком из Саратова. Их операции должны были состояться с нашей в один день. Кто лежал в соседней палате, я не знала. Контакты не приветствовались, чтобы минимизировать риски инфекций.

Я убрала все вещи в гардеробную комнату. Нам рассказали о требованиях к нахождению в отделении: нельзя было выходить из него, оставлять еду на тумбочках, в палате обязателен порядок, детские игрушки хранились в тумбочках. Когда мы расположились и адаптировались, к нам пришла врач Вера Владимировна, она была ассистирующим хирургом и рассказала о плане подготовки к операции. Обычно врачи вызывают страх и недоверие, но эта женщина мне напомнила мою маму. Она говорила спокойно и по-доброму, в ее словах чувствовалось забота.

Спустя пару часов Гордей и Дима уже играли в машинки, а мы с его мамой делились своими историями о мальчиках и переживаниями. Мальчик веселый и озорной мальчишка, такой же светловолосый и голубоглазый, как Гордей. Дима все время пытался сбежать из отделения – погулять. Он носил слуховые аппараты, и у него была неплохая речь. Меня удивляло, почему они решились на операцию?

– Понимаешь, в таком раннем возрасте слуховых аппаратов достаточно, у Димы есть остаточный слух. Мы общаемся на бытовом уровне довольно примитивно. Но для дальнейшей жизни этого хватать не будет. В школе и в детском саду он будет плохо слышать и понимать ребят и взрослых, особенно в шумной обстановке. У Димки уже сейчас дикция становится хуже, я вижу, что он не так четко говорит, как несколько месяцев назад. Поэтому нам нужна эта операция. Возможности кохлеарного импланта намного шире, чем у слухового аппарата. Аппараты лишь усиливают звук. Дима слышал барабан. Но вот разговорную речь – нет. Он не слышит шепот, значит, и говорить не научится. Только жестовая речь.

– Гордей тоже барабан слышал. И нам сказали, что этого достаточно.

Ответ ее был понятным. Решение об операции она приняла не задумываясь. Я даже немного позавидовала ее решительности и интуиции. Мне до сих пор окончательно не верилось, что Гордей не слышит. Я была как-то далека от всего. Просто была мамой и женой со всеми своими делами и обязанностями. Но я могла полностью положиться на Павла, была абсолютно уверена, что он изучил вопрос глубоко и детально. И он точно знал, что кохлеарная имплантация для сына – это путь к нормальной жизни.

В палате стоял стол, который нам накрывали к завтраку, обеду и ужину. На удивление больничная еда оказалась вкусной и горячей. Санитарка, привозившая ее, была с чувством юмора и всегда рассказывала какие-то забавные истории и шутки, пока мы кушали. Затем она собирала посуду и увозила ее. А стол оставался свободным, ребята могли рисовать за ним и лепить.

День первый пролетел незаметно, к вечеру все устали и уснули еще до отбоя. Мамы спали на одной кровати с детьми.

Утром нас разбудила медсестра, надо было готовиться к обходу врача и завтраку. Все шли умываться, причесываться, заправляли кровати и наводили порядок.

– Доброе утро, девочки! С позитивным настроем вошла в палату врач. Как самочувствие? Как настроение? Как спалось?

– Все хорошо, спасибо!

– Жалобы есть, что-то беспокоит?

– Нет жалоб. Скорее бы операция и домой уехать! – в один голос сказали мы с мамой Димы и засмеялись.

– Ну что же, завтра уже все будет пройдено, понаблюдаем за ребятами и отпустим! – с улыбкой сказала доктор. Днем придет врач-анестезиолог, побеседует с вами, посмотрит на детей. А сейчас по одному в кабинет проходите, осмотрю мальчиков.

По договоренности с дилером комплект импланта и внешней его части должны были привезти в офис накануне операции. А Павел – забрать его и передать нам. Но по какой-то причине произошла задержка с доставкой, и представитель сообщил, что они не успевают доставить комплект ко дню операции. С одной стороны, мы были расстроены, хотелось сразу провести обе операции, с другой стороны, понимали, что от нас уже ничего не зависит и, видимо, так должно быть.

Пришел врач-анестезиолог, я волновалась, вдруг что-то не так с анализами или я что-то пропустила.

– Как ребенок себя чувствует?

– Ребенок бодр, аппетит хороший.

– Чем болел, какие особенности, аллергия на лекарственные препараты?

– Ничем не болел, аллергии не выявлено, особенностей никаких, кроме слуха.

– Как развивался? Когда сидеть начал, когда стоять?

Доктор должен был собрать анамнез (данные) Гордея. Это поможет ему определить план необходимого анестезиологического обследования и метод анестезии, который поможет максимально снизить риск в ходе операции.

– Все по возрасту как положено, никаких отклонений.

– А чего бледненький такой?

– Обычный, он светлокожий, принимать солнечные ванны не было времени и возможности.

– Гемоглобин в норме? – доктор заглянул в карту. – Да, в норме, и все анализы тоже. Мне сказали, что у вас двухсторонняя имплантация?

– Да, верно, но пока имплант нам не привезли и, возможно, не успеют привезти. Вероятно, получится только одно ушко прооперировать

– Я понял, запишу, что у вас одно ушко. Анестезиолог сделал запись у себя в блокноте.

– Скажите, а сильный ли наркоз дается ребенку, как его рассчитывают? Говорят, после него может быть плохо.

– На данный момент анестезия не проводится без мониторинга. В ходе операции я постоянно контролирую все процессы, управляю жизненно важными функциями организма в условиях операционного стресса: дыханием, кровообращением, обменом веществ. Я неотлучно нахожусь рядом с вашим ребенком и непрерывно наблюдаю за его состоянием, реагируя на малейшие изменения. Наркоз рассчитывается с учетом веса ребенка и его анамнеза. Плохо бывает, но редко. Но если вдруг такое происходит, существует ряд медикаментов, способных облегчить состояние пациента.

– Как происходит выход из наркоза?

Мне казалось, что я уже задала сто вопросов, но важна была каждая деталь.

– Процесс пробуждения после общей анестезии заключается в постепенном возвращении к самостоятельному дыханию, восстановлению чувствительности, движения. Я стараюсь делать этот процесс комфортным для ребенка. Мы выводим его из наркоза в операционной, потом привозим вам.

– Есть ли риск возникновения осложнений при проведении анестезии?

– Каждый организм реагирует по-разному, именно поэтому проходит такая тщательная подготовка к анестезии. В современной медицине врач-анестезиолог обладает достаточными знаниями, навыками и инструментами для того, чтобы справиться даже с самой сложной ситуацией.

– А риск проснуться во время операции есть?

– Я ни разу не встречал такого случая в своей практике. В настоящее время мы используем современные методы контроля уровня сознания, что позволяет успешно предупреждать такие эпизоды. Таким образом, риск проснуться во время операции почти сведен к нулю.

– Будет ли больно сыночку во время операции?

– Моя задача – защитить ребенка от возникновения болевых ощущений. Всегда имеется ряд альтернативных методик, которые помогут мне, как врачу, справиться с любой ситуацией и не допустить наличие боли.

И вопрос, который меня тревожил больше всего:

– Может ли анестезия негативно отразиться на дальнейшем развитии ребенка: его памяти, внимании, способностях к обучению?

– Общая анестезия – процесс, похожий на оперативное вмешательство. Соответственно, «малые» оперативные вмешательства не оказывают какого-либо видимого воздействия на дальнейшее развитие ребенка, «большие» же оперативные вмешательства заставляют на какое-то время менять режим жизни, уменьшать умственную и физическую нагрузку, проводить специальные процедуры, ускоряющие восстановление организма ребенка. Нечто подобное прослеживается и в отношении общей анестезии. Современные препараты для наркоза максимально сберегают когнитивные способности ребенка. Использование современных препаратов для общей анестезии обеспечивает благоприятный исход медицинского вмешательства.

– Что мне нужно будет после того, как его привезут после операции, чтобы помочь максимально комфортно восстановиться?

– Просто быть рядом с сыном. Он может еще долго спать, не будите его. После того как проснется, не кормите и не поите еще часа два. Ребенок маленький, в его памяти и следа не останется от того, что будет происходить.

– А провода торчат из головы после окончания операции?

– Я понимаю ваше волнение, но наши врачи обладают достаточными навыками и опытом проведения подобных операций. Нет, провода торчать из головы не будут.

Я почувствовала некоторое облегчение, хотя бы одно из моих сомнений было развеяно.

Наша беседа с анестезиологом закончилась подписанием документа «Информированное согласие на проведение анестезии». В нем фиксировались результаты беседы.

Врач составил протокол операций на завтрашний день, когда побеседовал со всеми мамами. Первого забирают Гордея, так как он самый маленький, за нами шел Дима и потом Марина.

После обеда в палату пришла одна из медицинских сестер. Она еще раз подробно рассказала, как будут готовить детей к операции. Самое важное – после полуночи их нельзя было кормить и поить. Последний прием пищи – это ужин. Также следовало тщательно вымыть ребенка. Перед сном нужно было сделать очищающие процедуры для кишечника. Во время проведения анестезии рефлексы человеческого организма действуют слабо, поэтому если остатки пищи или жидкости присутствуют в желудке и кишечнике, то в случае возникновения тошноты и рвоты, есть риск попадания их в легкие, а это очень опасно.

Медсестра побрила мальчикам головы на расстоянии примерно 2-3 см от ушка. Подготовила место для надреза. Я смазала кожу детским кремом, чтобы не было раздражения.

И еще ребятам проводилась премедикаментация – это предварительная медикаментозная подготовка к общей анестезии и хирургическому вмешательству. Ее цель – снизить уровень тревоги ребенка, снизить работы желез, усилить действия препаратов для анестезии. Она чаще всего состоит из двух этапов. Вечером, накануне операции, внутрь дают снотворные средства в сочетании с транквилизаторами и антигистаминными препаратами. Утром ребенку за 30–40 минут до операции вводят успокоительное средство и анальгетики. Обычно средства премедикации при плановых операциях вводят внутримышечно. Это все я узнала только в больнице. Я думала, что все будет намного проще. Именно медсестры и рассказывали нам об этом. Они были очень внимательны и добры, во всем помогали нам, поддерживали и успокаивали. Ни одна из них за время госпитализации не повысила голос, не проигнорировала просьбу. Наоборот, они даже играли с детьми, у них в арсенале блока был шкаф с игрушками, куда дети с удовольствием заглядывали и брали что-то поиграть. Атмосфера была очень теплой и домашней (насколько это возможно в сложившейся ситуации). Санитарка ежедневно утром и вечером мыла пол в отделении и протирала пыль.

Мамы из соседней палаты держались своим коллективом. Дети у них были старше, мы только несколько раз их спросили про операцию, так как они ее уже прошли.

Операции по кохлеарной имплантации в этой больнице проводились два раза в неделю: в среду и в пятницу. Как раз следующим днем была среда – наш день.

Ближе к вечеру мне позвонил Павел:

– У меня новость!

– Какая? Надеюсь, что-то хорошее.

– Я все-таки смог оплатить имплант на второе ушко. Еду за ним, потом привезу кейс тебе и завтра у нас будет бинауральная имплантация.

Новость шокировала меня. На завтра все операции уже были запланированы, расписано время на каждого пациента, рассчитано количество наркоза. Как я скажу Вере Владимировне об этом завтра? Из отделения уже все ушли на сегодня. Муж был готов приехать рано утром, если нужно и все объяснить. Но я решила, что справлюсь сама. Волнения прибавилось: не откажут ли нам, не перенесут ли операцию на другой день. Голова гудела от мыслей. Было ощущение, что я всех подвожу. Мамы Димы и Марины и так сильно нервничали. А тут еще наше второе ушко все-таки будет.

Мы готовились ко сну. Приехал Павел, но увидеться с ним не получилось. Наш бокс как будто изолирован. Можно сказать, что мы находились на карантине, чтобы из «вне» не приносились микробы. Он отдал через дверь медсестре коробку с внутренней частью системы. Я не знаю, как мужу удалось пройти на территорию больницы в такое время и подняться в отделение. Она тщательно и герметично запечатана. Внутри все было стерильно, а так хотелось посмотреть, как выглядит этот самый имплант и его части.

Мамы не радовались нашей удаче. Время их операции сдвигалось, и чувство голода и жажды становилось сильнее. Но я не могла отказаться от наших планов ради них.

Наступило утро. С обходом пришла врач.

– Прошу прощения, – сказала я. – Муж вчера вечером привез имплант, так что мы готовы к двойной операции. Есть ли еще такая возможность?

Я готовилась к бурной реакции доктора, к отказу или что-то в духе: «Вы что, мамаша, совсем не в себе, какие два уха? Все запланировано уже», – как это часто я слышала, но нет, доктор спокойно ответила:

– Сейчас решим ваш вопрос, мне надо обсудить его с коллегами.

И она ушла.

Затем пришла медсестра и сделала укол. После него я держала Гордея на руках. У него ухудшилось равновесие, появилась вялость и сонливость – сынок входил в состояние покоя. Я раздела его догола, завернула в одеяло и передала медсестре вместе с памперсом. Она положила сонного Гордея на каталку, сообщив, что операция будет идти около 6 часов, так как разрешили сделать и второе ушко. Поэтому коробку с имплантом она тоже забрала. Около 9:45 они вышли из блока.

В тот момент, когда за ними закрылась дверь, я чуть не умерла. Словами не описать, что я чувствовала в тот момент. Плакать не было сил. Хотелось кричать, громко, почему мы должны это пережить? Почему моего ребенка кладут под нож, чем он заслужил такую боль и мучения? Он еще совсем маленький и чистый, а уже страдает! И не известно, как дальше сложится его судьба. Не помешают ли ему эти штуки в жизни, не будут ли его потом дразнить. От волнения перехватывало дыхание, как будто камень положили на грудь. Было чувство дикого страха и пустоты.

Мне хотелось бежать за медсестрой, просить, чтобы меня пустили в операционную. Я так хотела держать малыша за ручку, чтобы он знал, что мама рядом, что не бросила его. Мне представлялась страшная картина: просторное холодное помещение, ярко светит операционный светильник. Над столом склонились доктора со скальпелями, зажимами и ватными тампонами. А мой сын лежит раздетый, замерзший и такой беззащитный, подключенный к приборам с трубочками и капельницей.

Я стояла в палате и смотрела в окно. Небо затягивалось тучами, и начинался дождь. «Дождик – добрая примета».

– Так, – выдохнула я. – Эти мысли не закончатся, надо быть в трезвом уме и в сознании, когда привезут Гордея.

А еще я была уверена, что он чувствует мои переживания и тоже переживает. Поэтому я решила собраться с духом и постараться успокоиться.

В это время наша веселая санитарка привезла завтрак в соседнюю палату. Нашим детям перед операцией есть было нельзя.

Медсестра позвала меня в коридор.

– Покушай кашку, манная, сладкая!

– Спасибо, но совсем не хочется.

– Да не волнуйся ты так, привезут тебе твоего сыночка. А силы пригодятся, не известно, как из наркоза он выходить будет.

– Подбодрили вы меня…

Манную кашу я люблю с детства, поэтому пошла на уговоры санитарки и съела тарелку, выпила чай. И стало как-то легче. Надо было держать себя в руках и не поддаваться волнению. Оно мешало рассуждать и мыслить здраво.

Собравшись с силами и духом, я принялась готовиться к возвращению Гордея. Впереди много времени, все успею. Я размышляла, что мне может пригодиться: «Сыночка нужно будет одеть, приготовлю пару комплектов одежды. Обязательно на подушку положить одноразовую пеленку, вдруг будет плохо. Влажные салфетки и вода на тумбочке. Вроде все!» Время тянулось медленно, я старалась не смотреть на часы. Ждала и верила в лучшее. С собой в больницу взяла планшет, чтобы дети могли смотреть мультфильмы. На всякий случай записала и для себя пару фильмов, которые давно хотела посмотреть, но не представлялась возможность. Погрузившись в просмотр, я постаралась отключиться от происходящего вокруг. Девочка Марина читала книгу, Дима капризничал, хотел пить и есть. Его мама нервничала и отдергивала, чтобы он вел себя тише и потерпел. Мне было как-то неудобно, что из-за нас ребята мучаются. Но уже ничего отменить нельзя.

Когда фильм подходил к концу, я подумала, что сейчас и второй посмотрю, как раз подойдет время, когда закончится операция. Неожиданно в палату вошла медсестра из хирургии, которая забирала Гордея. Но вошла она без него. Сердце у меня чуть не остановилось.

– Где мой ребенок, что с ним случилось? – вскрикнула я.

– Все хорошо, не волнуйтесь, скоро его привезут. Сейчас его выводят из наркоза. К вам придет доктор, и все расскажет.

– Я очень испугалась!

– Готовим следующего к операции.

Наша медсестра сделала Диме укол – вторую часть премедикаментации. Он стал успокаиваться и засыпать. Его мама также держала его на руках.

В ожидании, сердце выскакивало из груди, лицо горело, дыхание стало учащенным. На улице уже светило солнце, погода стала ясной. В этом я тоже старалась видеть знак, что все хорошо. Но мне продолжало казаться, что Гордея привезут холодным и бледным, в каком-то бессознательном состоянии. Мои чувства были смешанными. Это был и страх, и тревога, и в то же время радость и счастье, что все позади.

Следом за медсестрой пришел врач, тот самый, с которым мы разговаривали накануне операции, Владимир Игоревич Федосеев. Он мне показался каким-то близким человеком.

– Операция прошла в штатном режиме. Все жизненные показатели в норме. При имплантации мы проводим диагностику, проверяем, правильно ли размещена цепочка электродов и все ли нервные окончания стимулируются. Все замечательно. Всего доброго!

Мне хотелось обнять доктора и бесконечно благодарить его! Но он быстро ушел, так как впереди было еще несколько операций.

Когда я вспоминаю тот день и нашего доктора, почему-то перед глазами его руки, которые мне хотелось расцеловать и жать долго и крепко, за то, что он благополучно провел операцию. И подарил нам чудо, о котором мы тогда и не догадывались.

Я стояла в коридоре нашего маленького блока и ждала. Чуть в стороне стояли медсестры. Дверь отделения широко распахнулась и на каталке привезли Гордея. Было тихо, он спал, завернутый в одеяло.

Взяв сыночка на руки, я прижала его к себе и начала плакать. Он даже не проснулся. Его привезли, живого, все в порядке. Гордей, словно ангелочек, сладко сопел. Щечки розовели, и он был такой милый, теплый и славный. На часах было 12:45, удивительно, но это время рождения нашего сына. В тот момент у него началась новая жизнь. И операция длилась ровно три часа. Так что мы почти никого не задержали и все запланированные операции в тот день прошли по плану.

На каталку положили Диму, такого же раздетого, в одеяле, но он не уснул, а громко плакал и кричал, боялся, что его увозят от мамы. Медсестры силой его держали, чтобы он не упал. Хоть это был и не мой ребенок, но за пару дней, проведенных в палате, мы стали друг другу практически родными. Между нами зародилась взаимовыручка и поддержка. Я переживала за него всей душой, но не сомневалась, что у них все пройдет хорошо.

Я боялась перекладывать Гордея на кровать. Но нужно было его одеть.Я взяла кофточки на кнопочках, чтоб не задевать повязку на голове. Он открыл глазки, увидел меня, улыбнулся и продолжил спать. А я снова разрыдалась и взяла его на руки.

Наступало время обеда, в больнице все было по расписанию.

– Привезли? – по-доброму спросила санитарка.

– Да, спит.

– Ну, хорошо, давай обедать.

– Не хочется что-то после такого стресса.

– А надо, ты перенервничала, давай хоть супа налью.

– Так у меня на коленях сын лежит, и его я держу.

– Девочки тебя покормят, они умеют, – это она говорила о медсестрах.

Санитарка была хорошая, так заботливо пыталась меня накормить. Пришлось обедать. И меня действительно кормила медсестра, так как я старалась не потревожить сон малыша.

Мама Димы ходила из угла в угол и плакала. Никак не получалось отвлечь ее. Она хотела принять какое-то успокаивающее лекарство и пойти в душ, но ей не разрешили. Во время операции родитель должен ждать в палате и не под воздействием препаратов, на случай если что-то пойдет не так.

Мы с сыночком просидели на кровати весь день. Я уже не чувствовала ни рук, ни ног и очень хотелось посетить одно укромное местечко. Но никак не могла переложить Гордея, наслаждалась им, не могла налюбоваться. Крепко держала его в своих объятиях и представляла светлое будущее.

Потом уже мне рассказали, что операционной стол с подогревом и вовсе не холодный, поэтому лежащим на нем деткам не холодно.

Диму привезли спустя полтора часа, тоже спящего. Мама положила его на кровать, так как сидеть с ним на руках, было бы тяжеловато. Мальчик был крепкого телосложения.

Мой Гордей походил на маленькую балерину. Его головка была перемотана бинтами, это напоминало головной убор из перьев из балета «Лебединое озеро». Я аккуратно переложила его. У меня онемело все тело, но это мелочи, по сравнению с тем, что мой мальчик со мной.

Дима спал и Марина тоже. Возле нее сидела мама, которую в день операции пустили к дочке. Она была в медицинском халате и маске. Хотя девочка уже и была школьницей, она все равно оставалась ребенком, и без мамы ей было страшно.

Около четырех часов вечера Гордей проснулся, захлопал глазками. Я дала ему чайную ложечку воды. Потом еще и еще. По рекомендации врача не следовало сразу кормить и обильно поить ребенка. Делать это нужно постепенно, наблюдая за реакцией. Рвоты не случилось, но оставалась слабость. Он снова уснул. В следующий раз проснулся уже около восьми вечера. Немного покушал и лег спать. Меня беспокоило, что Гордей так много спит. Я постоянно проверяла, дышит ли он. Медсестра успокоила меня, сказав, что это нормально. Дима тоже спал. Мы провели этот вечер спокойно и можно даже сказать, что немного отдохнули.

В этот же день, после обеда, к нам в палату поступила девочка, ее звали Женя, ей было 4 года. Они с мамой приехали из Ижевска. Мама совсем молодая и не представляла, что им будут делать. Она не знала, что процессор подключат не сразу. Потом потребуется уделять много внимания и времени развитию слуха и речи. Их сурдопедагог направила на кохлеарную имплантацию без толковых объяснений. Мы с мамой Димы поделились своими знаниями в этом вопросе, хотя, как вы знаете, сами знали еще далеко не все.

Иногда мама надевала дочке слуховые аппараты, но речь у девочки не формировалась, они общались с мамой жестами. Женя была очень активной и подвижной. Их операция была назначена на пятницу.

Весь день я созванивалась с Павлом и мамой. Рассказывала о самочувствии Гордея и о том, что у нас происходит.

Ночь выдалась тихой и спокойной, дети спали, а мамы охраняли их сон. Важно, чтобы во сне мальчики не снимали повязку. Спать можно было как удобно, в том числе и на прооперированных сторонах. На всякий случай мама Марины тоже осталась на ночь.

Утром нас как обычно разбудила медсестра:

– Доброе утро, просыпаемся.

Она раздала градусники, измерить температуру детям.

– Скоро приду, ставить уколы.

– А зачем уколы?

– Это антибиотик, нужно после операции колоть.

– 36.6, как у космонавта! – радостно сообщила я.

До обеда Гордей был немного вялым и грустным, играть не хотел, в основном лежал или сидел на кровати. Я очень переживала, что ему больно и что эта боль навсегда запомнится. Дима с самого утра был весел и общителен. Никто и не сказал бы, что еще вчера он лежал на операционном столе под общим наркозом. Но после тихого часа и мой сынок ожил: появился аппетит, глазки заблестели, он стал улыбаться!