Читать книгу Узница ледяного озера (Анна Блейк) онлайн бесплатно на Bookz
Узница ледяного озера
Узница ледяного озера
Оценить:

4

Полная версия:

Узница ледяного озера

Анна Блейк

Узница ледяного озера

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


Обложка, иллюстрации – Кристина Емельянова


© Блейк А., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пролог

Декабрь 1940 года

Окрестности Парижа


Сегодня особенно болит голова. Боль вспыхивает на затылке и концентрируется в левом глазу, но я упрямо смотрю перед собой. Я уже не здесь. Тело не имеет значения, оно всего лишь глупый проводник, грязный и слабый, созданный лишь для того, чтобы доказать свою приверженность, чтобы пройти длинный путь, в финале которого – рай.

Путь, недоступный и непонятный большинству.

Концентрация боли становится невыносимой, сжимаю зубы так, что они скрипят. Вот-вот раскрошатся. С такой силой работает пресс, с такой силой вдалбливают сваи в каменистую почву, пытаясь построить дом. Закрываю глаза. Непозволительная слабость, но у меня нет другого выхода. Во тьме нет места свету, даже луна спряталась, но я закрываю глаза, чтобы не видеть и намека на блики. Где-то там за деревьями – дом. Где-то там за домом – земля, занятая врагом. Где-то там война, а тут – мы. И лед. И холод.

Идет удушающая зима 1940 года. Мне двадцать.

И уже миллион лет я стою по пояс в ледяной воде.

Глава первая

Парень из прошлого

Жаклин

Август 2008 года,

Париж


– Жаклин, постой, нам нужно поговорить. Это важно. Я зажимаю руками уши, чтобы не слышать слов почти-что-мачехи и бегу от нее через весь дом, надеясь скрыться в комнате, которую некогда считала единственным безопасным местом на земле, но сейчас уже так не думаю. Не чувствую, если быть точной.

– Жаклин!

Да что ты привязалась ко мне, пигалица!

Тело простреливает, когда Лиара касается плеча рукой, и я застываю на месте, будто парализованная.

Психичка гребаная. Нельзя так реагировать на обыкновенные прикосновения людей. Сколько лет тебе еще надо отходить к психотерапевту, чтобы научиться спокойно уклоняться от того, что не нравится? Нет, умная до жути, а с собственной реакцией «замри» совладать не в силах.

Класс.

Опомнившись, пассия отца опускает руку и глубоко вздыхает.

– Ты не понимаешь, что делаешь больно ему?

Этот вопрос выводит из ступора. Я резко оборачиваюсь и смотрю на нее. Лиара чуть выше меня, и это бесит. Буду ходить на каблуках каждый раз, когда придется возвращаться в этот дом.

Если придется.

– Как будто тебе есть дело до него, а не до его фамилии. Знаешь, сколько я таких видела?

Да, я нагло вру. Рядом с отцом до Лиары я женщин не замечала, если не считать мать. Либо Кристиан Бальмон тщательно скрывал личную жизнь, либо действительно ни с кем не встречался. Лиара ворвалась в нашу семью тогда, когда ее не ждали. Мы с отцом только начали разговаривать, только начали искать друг к другу дорожку, преодолевая застоявшееся молчание и отчужденность, разбираясь с неприятным наследством матери, которая после смерти оставила нам слишком много правды о ее многолетней лжи. Последнее, чего я ожидала, – что он приведет домой девчонку.

Девчонку!

Позвольте представить, дамы и господа (черт, сколько пафоса!), Лиара Эллиот. Мерзавка, которой что-то там около тридцати. Если кто не знал, моему отцу пятьдесят один. Мне – девятнадцать. И… я ее ненавижу.

Лиара спокойно скрещивает руки на высокой груди. Ее каштановые волосы, как всегда, собраны в небрежный пучок, зеленющие, как у кошки глаза, подведены, и теперь она глядит на меня с вызовом сверху вниз. Выше всего на дюйм, а сколько превосходства! Рядом с ней я чувствую себя подростком, лишенным прав и карманных денег, и от этого злюсь еще сильнее.

Я подсыплю ей в кофе слабительное. Честное слово. Вот утром и подсыплю.

– Ты можешь продолжать меня оскорблять, подтачивая терпение Кристиана, усиливать вражду в доме и выставлять себя избалованной малолетней идиоткой. Либо, – она поднимает указательный палец, заметив, что я собираюсь возразить, – протянешь мне руку и позволишь наконец тебя узнать. Я люблю твоего отца. Как бы это ни казалось невозможным или странным из-за разницы в возрасте. Ты ничего не знаешь о наших отношениях и не хочешь узнать, хотя, видит бог, я бы с радостью рассказала. Не верь предрассудкам, Жаклин. Не девушке с синими волосами придерживаться традиционалистских взглядов на институт семьи.

Ее слова трогают что-то в глубине души, поэтому я хохочу в безотчетном стремлении разбить момент возможного перелома.

– Семьи? – бросаю я ей в лицо. – Ты с ним спишь, не более того. Наиграется и бросит. И все будет как прежде!

– Как прежде – это как?

Я осекаюсь. Действительно, как? Его бывшую жену и мою мать зверски убили несколько лет назад, а непосредственно перед этим он узнал, что Анна Перо всю жизнь его обманывала, и я – не его дочь. А до этого мать его мучила, изменяя направо и налево, зная, что он всегда ее примет и развод тому не помеха. Для Анны не существовало таких условностей, как штамп в паспорте. Их связывали вещи намного серьезнее. Общая сеть центров психологической помощи, ее имя одного из ведущих психоаналитиков Европы, его фамилия Бальмон, известная всему медицинскому миру. О, да, их связывали обстоятельства поважнее брака и фальшивой дочери.

Как всегда, мысли о матери настраивают меня на депрессивный лад. Я медленно поднимаю руку и провожу ей по суховатым от вечных окрашиваний волосам. Действительно, синим. Наверное, я уже никогда не увижу свой природный жемчужный блонд, который делает наше сходство с матерью чрезмерным. И я уничтожаю его. Как пытаюсь уничтожить все, что причиняет боль. По меньшей мере, именно об этом твердит психотерапевт.

Надо его поменять.

Унылый старик.

– Мне плевать, – тихо говорю я. – У меня самолет утром. Уеду и забудешь, как меня зовут. Будешь окручивать моего отца дальше, пока он не включит мозги и не выбросит тебя на улицу.

– Я спасла ему жизнь, – с непозволительно мягкой улыбкой замечает она.

Я фыркаю. Прячу за ребячеством внутреннюю боль, вызванную целой смесью чувств, в которую я отчаянно не хочу погружаться.

– И что? Ты врач. Никогда не спрашивала у него, какому количеству людей спас жизнь он?

Я прекрасно знаю, что все это не совсем так. Лиара спасла ему жизнь, оказавшись в нужное время в нужном месте. Неплохой, надо признать, хирург, она действительно вытащила его с того света. Только, глядя на то, как она перешагивает порог нашего дома, я подумала, что как-то это все слишком удачно для нее получилось. Оказаться вовремя рядом, помочь. Как будто само покушение, одно из бесконечной череды в его жизни, было подстроено именно для этой цели. И в этот параноидальный бред поверить намного проще, чем в то, что Кристиан Бальмон в кого-то влюбился. Я не знаю никого бесчувственнее собственного отца. Конкурировать с ним в этом плане могла только мать. И раньше его глаза теплели только при взгляде на меня, а теперь с нежностью он смотрит и на нее.

Это больно.

Из мыслей меня вырывает странное выражение ее лица. Ее глаза увлажняются и Лиара резко отворачивается, прерывая разговор.

– Видит бог, я стараюсь. Когда будешь готова поговорить, просто дай знать, – бормочет она и стремительным шагом уносится прочь.

А я застываю, не понимая, что делать. Будто в пучине ссоры есть какой-то смысл и ей непременно стоит продолжиться. Я почти минуту стою посреди коридора, не двигаясь даже тогда, когда почти-что-мачеха спускается на первый этаж и скрывается в своем кабинете.

Глупость какая.

Стряхиваю оцепенение и добираюсь до комнаты, посреди которой стоит огромный чемодан. Все мои вещи разбросаны по полу и кровати. Я не мастер сборов. А у меня действительно завтра самолет. Я вернусь в академию и забуду про кошмарный сон по имени Лиара Эллиот на ближайший семестр. Аккурат до Рождества, а может и дольше, если смогу найти достаточно весомый повод, чтобы задержаться в Треверберге и не совать носа в Париж на традиционный семейный прием. Пусть совьют себе здесь гнездышко. Может, отец побыстрее разглядит ее душонку за блестящими глазками и высокой грудью.

Покачав головой, толкаю дверь, и та захлопывается с глухим стуком.

Может, к черту все?

У меня достаточно денег, чтобы купить вещи в Треверберге. И там еще осталось что-то с прошлого года. Перед кем красоваться? На первом курсе было интересно оценить коллектив, показать себя. Сейчас – нет. Шмотки из парижских бутиков не поднимут настроения и не помогут перемолоть чувство одиночества, въевшееся под кожу.

Я пинаю чемодан носком ботинка и вздрагиваю от прострелившей ногу боли.

Неудачница.

Психованная.

Всегда такой была.

С возрастом становится только хуже.


Вечер того же дня


Стоя в темной нише, я лениво постукиваю указательным пальцем по фужеру и думаю о том, что нет идеи хуже, чем провести последний вечер в Париже на званом вечере в честь открытия очередного медицинского центра, который спонсирует отец. Подобные мероприятия набили оскомину еще моей матери, но почему-то в обществе считается, что присутствие семьи – обязательная часть сделки. Раньше я возмущалась, пару раз сбегала, но, получив от отца порцию ледяного молчания, приняла решение, что буду терпеть. Ради него. И даже начало нравиться ровно до тех пор, пока мое место рядом с отцом не заняла доктор-кошачьи-глазки Эллиот.

Вот и сейчас Лиара стоит, с изяществом держа в одной руке стакан с соком (мы не пьем алкоголь, видите ли), а другую положив на локоть отца. Кристиан Бальмон при этом беседует с одним из многочисленных партнеров по бесконечным бизнес-проектам. Это, кажется, хирург, чьего имени память мне решила не подсказывать. Один из немногих, кто на фоне отца смотрится не гномом и не страшилищем, высокий и статный, черноволосый с проседью, он чем-то напоминает самого Кристиана, который в свои пятьдесят один выглядит на сорок максимум.

Счастливчик.

Отец говорит, это семейное.

Я веду себя как малолетняя идиотка, следящая за возлюбленным, который в это самое мгновение разбивает ей сердце с лучшей подругой. Кристиан Бальмон для меня всегда являлся идеалом мужской красоты и мужского темперамента. Сероглазый брюнет, холодный и немногословный, жесткий в делах, он пугал меня до икоты в детстве, а потом, когда мама умерла, стал самым близким и родным, понимающим и чутким. А потом…

Я качаю головой и делаю глоток в попытке заглушить непрекращающийся гомон мыслей. Шампанское успело согреться и я кривлюсь, но быстро беру себя в руки и снова поднимаю глаза на отца. По телу пробегает дрожь, когда наши взгляды встречаются, ведь Бальмон смотрит прямо на меня и, заметив, что я тоже смотрю, кивает. Этот жест может означать только одно: меня приглашают подойти.

А можно нет? Что за глупости. Конечно же от меня ждут привычного послушания, как минимум на людях, потому что дома я частенько нарушала его запреты и не слушала его просьб. Даже тогда, когда он еще не нашел себе женщину и не привел ее в дом.

Когда я приближаюсь, Лиара тепло улыбается, как будто утреннего разговора и не было, а отец просто переводит взгляд на меня, как и его собеседник.

– Бог мой, Кристиан, неужели это и правда Жаклин?

– Дорогая, ты помнишь доктора Анри Клея?

– Добрый вечер, – бормочу я, стараясь придать лицу учтивое выражение. Я не помню этого мужчину, но знаю о нем. Известный хирург, друг отца, он редко бывает в Париже. Не помню, когда мы виделись в прошлый раз, но мама еще была явно жива. С его семьей нас связывает одна в какой-то степени веселая история о несостоявшейся помолвке наследников династий.

Но кто об этом сейчас вспомнил бы, правда?

– Мадемуазель Бальмон, – опомнившись от изумления, произносит хирург, церемонно целуя руку.

Ох уж эти великосветские приемчики. Я выпрямляю спину и натягиваю на лицо вежливую улыбку. Надеясь, что со стороны она не кажется оскалом.

– Жаклин учится в Треверберге, – зачем-то говорит отец.

– Не знал, что там сильная медицинская школа.

– Я учусь не на врача.

Из-за наступившего молчания хочется сбежать, но я настолько привыкла к неловкости за свои девятнадцать лет, что продолжаю мило улыбаться, глядя в темные глаза доктора Клея, чей взгляд буквально вгрызается в мое лицо. Видимо, он хочет сказать что-то в духе «наследница медицинской империи решила не продолжать династию», но почему-то молчит. Такт берет верх на предрассудками? А я вспоминаю о том, что его сын тоже не пошел по стопам отца, и, кажется, это послужило причиной многолетнего конфликта.

– Ты можешь рассказать, – с неожиданной улыбкой возвращает всеобщее внимание к себе отец, и в этот момент на короткое время меня даже перестает бесить тонкая рука Лиары, по-прежнему цеплявшаяся за него так, будто он может убежать.

Ведь сейчас он смотрит на меня как прежде. С нежностью, заботой, даже гордостью. Но чем гордиться? Я еще ничего не достигла.

Только первый курс и даже не с отличием.

– Я учусь в полицейской академии Треверберга, на факультете профессора Карлина. Профайлинг, доктор Клей.

На этот раз никакая выдержка не помогает ему скрыть удивление. Мужчина оторопело замирает, глядя мне в лицо так, будто только сейчас замечает синие волосы. Ну да. Такой вот странный профайлер, и что? Двадцать первый век на дворе, мне скоро двадцать, могу делать все, что хочу. Через год с хвостиком и вообще стану полноценным членом общества.

– Удивительный выбор.

– Ее выбор, Анри.

Надо было придумать семейную легенду, которая бы красиво аргументировала происходящее, но как-то мы не подумали об этом. Решение я приняла импульсивно, но железно, отец согласился и до сегодняшнего дня на публике ни с кем его не обсуждал. Интересно, что изменилось. И при чем тут Треверберг?

– Антуан бы оценил, – внезапно усмехается доктор Клей и улыбается моему отцу так, будто произнес только им двоим понятную шутку.

– Что я должен оценить?

Я вздрагиваю и разворачиваюсь на голос. И, кажется, впервые за этот вечер молчу не потому, что мне нечего сказать, а потому что милосердный Бог лишает меня дара речи.

Аллилуйя.

– Две минуты назад ты возмущался из-за того, как изменилась Жаклин, но, бог мой, это Антуан? – нарушает остекленевшее молчание Бальмон. – Добро пожаловать в Париж.

О, да, он озвучивает все то, что мне не под силу. В памяти стремительно встают картинки из прошлого.

Нескладный подросток, огрызающийся на каждое слово своего отца, хмурый и необщительный, с которым меня заставляют танцевать, ведь это «так мило». Мне восемь, ему четырнадцать с половиной – и эта половина чертовски важна в том возрасте! – и мы ненавидим друг друга так, как только можно ненавидеть, когда ты хочешь играть, а не развлекать родителей на очередном торжестве, где в гости к твоей семье со всего мира съезжаются незнакомые тебе люди. Антуан тогда доверительно сообщает мне, что намерен подпортить настроение своему «папаше», но мысль не расшифровывает. А потом мы теряемся на долгие годы, слишком принадлежащие собственным семьям и демонам, чтобы думать о тех, с кем когда-то было неплохо поругаться и помолчать.

И вот сейчас передо мной стоит молодой мужчина, высокий, с идеальной осанкой, будто последние десять лет он провел, занимаясь бальными танцами или гимнастикой, с эталонно подстриженными иссиня-черными волосами и глазами такими светлыми, что в них больно смотреть.



На его лице такая же дежурная улыбка, как на моем. Только держится он явно увереннее. Опытнее.

Он же старше. Почти на семь, мать их, лет.

– Герда, ты ли это?

Я усмехаюсь, пряча за этим не вполне дипломатичным жестом собственную растерянность.

– Все выкладываешь свою вечность?

Гердой он много лет назад называет меня за жемчужные волосы. Смеется, что до Снежной королевы я еще не доросла, а вот мелкая девчонка из меня хоть куда, даже играть не надо. Я тогда отвечаю, что он настоящий Кай, такой же бесчувственный и зацикленный на неведомой мечте. И как только додумываюсь в восемь лет?

– Добрый вечер, месье Бальмон, – учтиво здоровается Антуан, приближаясь.

Отец с улыбкой жмет его руку.

Происходящее отрывается от реальности, и я застываю в невозможном балансе между внутренним миром, полным вопросов и воспоминаний и приемом, на котором, как всегда, слишком много людей. Я не могу думать, лишь смотрю на тех, рядом с кем вынуждена находиться, теряюсь под взглядом отца, замираю, отвечая на учтивую улыбку Клея-младшего, злюсь, когда чувствую, как внимательные глаза Лиары изучают мое лицо. Она явно думает, что знает меня лучше меня самой, ведь она тоже женщина и не так давно была юной, ведь она может меня понять – в отличие от отца. Мне ее дружба не нужна, и я легко поворачиваю голову, чтобы рассмотреть Антуана, но тот уже натягивает маску вежливости и глядит на Бальмона.

– Это доктор Лиара Эллиот, моя невеста.

Моя… что? Я, конечно, рада шутить про «почти-что-мачеху», но искренне не допускаю возможность, что Кристиан Бальмон женится во второй раз. Должен же он сделать правильные выводы из первого брака? Одна молоденькая красавица его уже обманула, зачем повторение?

Конечно, Лиара ни в чем не похожа на мать, но я не могу поверить и не верю в искренность ее намерений. Отец потрясающий, любая бы потеряла от него голову, но с большей вероятностью – от его денег и влияния. Она врач. Стать женой Бальмона для врача в нашей стране все равно, что обеспечить себе карьеру до глубокой старости.

Слишком выгодный союз для искренней любви.

Я поворачиваю к ним лицо так резко, что чуть не роняю шампанское. Встречаюсь глазами с Лиарой и наконец понимаю все. Понимаю, зачем она пыталась поговорить, что хотела сказать. Она улыбается и в этой улыбке нет ни торжества, ни надменности, но мне стало бы значительно легче, если бы она проявила свою натуру прямо сейчас.

Я вижу перед собой молодую, несомненно, красивую, хотя и напрочь лишенную глянцевого лоска высшего света молодую женщину. Она ему не ровня. Ни в одном из смыслов.

Господи. Смотреть на отца сейчас слишком больно, поэтому я перевожу взгляд на доктора Клея-старшего, улыбаюсь, вложив в эту улыбку все доступное самообладание. Я не выдержу, если услышу фальшивые поздравления гостей.

– Извините. Мне нужно отойти. Антуан, рада встрече. Доктор Клей. Доктор Эллиот. Отец.

Я ухожу прежде, чем получаю ответ или формальное разрешение покинуть торжество, скрываюсь в туалете, где швыряю фужер о пол, напугав какую-то девчонку, и застываю, глядя на себя в зеркало.

К черту.

Пусть кошечка подавится отцовскими деньгами. И, когда она покажет истинное лицо, может, он подумает о том, что стоило вести себя по-другому. Мог хотя бы поговорить со мной! Хотя бы предупредить. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, была ли хоть одна попытка разговора с его стороны за это лето.

Нет! Просто не посчитал нужным сделать то, что явно собиралась она.

Почему?

К дьяволу.

Такси приезжает через десять минут. Еще за полчаса я проношусь ураганом по дому, не заботясь о том, чтобы оставить за собой чистоту. Собираю все важные вещи, бросаю в рюкзак шкатулку с мамиными драгоценностями, свои тетради с записями, которые когда-то имели значение.

Наверное, надо бы написать пафосную записку, но вместо этого я скидываю со стола на кухне вазу с цветами, которую только вчера там разместила Лиара. Отец все поймет, если увидит.

Хотя кого я обманываю? Он уже все понял. Только ему плевать. Он одурманен.

Я приезжаю в аэропорт за десять часов до вылета. Но лучше отсидеть задницу в неудобном кресле зала ожидания, чем встретиться с той, которая всего за год уничтожила то, что мы с таким трудом выстраивали. Я с тихим вздохом снимаю блокировку телефона, открываю приложение с книгами и погружаюсь в чтение. Фрейд сам себя в памяти не освежит, а без психоанализа хорошим профайлером мне не стать.

– Присяду?

Телефон выпадает из рук, но разбиться не успевает – его перехватывает мужская ладонь.

– Антуан, – выдыхаю я, повернув голову.

Это действительно он. Уже не такой идеальный, слегка взъерошенный и раскрасневшийся. Но он. Успел переодеться в джинсы и футболку, умудрившись при этом не растерять ни грамма элегантности.

– Привет. Теперь ты вполне себе тянешь на Снежную королеву.

Я фыркаю.

– Ты слишком стар для этой фигни. Сколько тебе? Лет сто?

Он возвращает мне телефон и смеется. Ощущение такое, будто, кто-то набрасывает на плечи теплый плед и дает прямо в руки чашку с какао с зефирками.

– Сто шесть. Что случилось, Жаклин?

– Что ты делаешь в зале ожидания аэропорта?

– Лечу домой, – он кивает на небольшой черный чемодан, который я не замечаю, ошарашенная его появлением. – Вижу, знакомая синева.

Я молча смотрю ему в лицо. Антуан улыбается, но, перехватив взгляд, становится серьезным. Чуть склоняет голову, глядя исподлобья. Боги, какие у него глаза. Почти как у моего отца, серые, буквально серебристые, зрачки-точки, окантовка стальная, контрастная. Такие глаза можно только рисовать, их не бывает в реальном мире. Генетика сошла с ума, и в нем все перепуталось. Черные волосы, серые до белизны глаза, светлая кожа, почти фарфоровая. Ее портит лишь дневная щетина, и только благодаря этому недоразумению я верю, что передо мной человек, а не моя личная галлюцинация.

Охрененно красивая галлюцинация.

– Ладно, ты права, – сдается Клей. – Я поехал за тобой и решил, что, раз так, и мне можно поторчать до вылета восемь часов. Ты переехала в Треверберг?

– И ты?

– Но почему?

– Мы так и будем задавать друг другу вопросы, не давая ответов?

– Да, есть вещи, которые не меняются. У тебя все такой же дрянной характер, – припечатывает он. А я думаю о том, что по-французски молодой человек говорит с легким британским акцентом.

– А ты все тот же хмурый мальчишка.

– Ой ли?

Антуан мимолетно улыбается. Снова.

Черт.

– Не верю, что ты сбежал с жутко пафосного приема только потому, что ушла я. Там же собрался весь медицинский мир. Куча инвесторов и важных шишек. Обычно все терпят до посинения, только бы завести полезные знакомства.

– Я не все, – спокойно отзывается Клей-младший, и я затыкаюсь.

Чтобы сгладить неловкость, сую телефон в сумку и откидываюсь на спинку сиденья, которое никто в здравом уме не назвал бы «креслом», хотя сотрудники аэропорта именовали именно так. Бизнес-класс, ультракомфорт, все дела.

Вранье и маркетинг.

– Прости. Дрянной день.

– Да вижу.

Он не развивает тему, молчу и я. Я вытягиваю ноги, скрестив их в голенях, стараюсь расслабить спину, но не получается. Мысли невольно возвращаются к одному единственному слову, которое успел бросить отец.

Не бросил. Произнес. С радостью! С гордостью. Боже, да он весь светился от счастья, если вообще эта фраза применима по отношению к Кристиану Бальмону. Я качаю головой, отгоняя навязчивый образ и с удивлением понимаю, что на глаза наворачиваются слезы. Только этого не хватало!

– Расскажи мне.

Оказывается, все это время Антуан совсем нетактично рассматривает мое лицо. И не скажешь, что он из такой семьи. Где его манеры?

К черту манеры.

К черту весь этот лживый мир.

– Это неинтересно и долго.

– Я никуда не спешу, а в аэропорту нет достойных развлечений.

– Ты всегда такой упрямый?

Он хмыкает, кажется, чувствуя себя вполне свободно.

– Я же смог переупрямить собственного отца и поменять Сорбонну на Оксфорд.

– Да вы бунтарь, месье Клей?

И снова эта белозубая улыбка и ямочка на щеке, бог мой. Сама не замечаю, как улыбаюсь ему в ответ. Откуда в нем столько жизнерадостности? Или все это лишь маска? Вспомнить бы, чем именно прогневал сынок своего отца, когда отказался от судьбы врача. Может, улыбаться – его профессия и он успел освоить ее в совершенстве?

– Ты ушла сразу после того, как месье Бальмон представил нам свою невесту. В ней дело? Банальный сюжет из банальных романов? Ревность и противостояние с мачехой?

Вот это он зря.

– Пожалуй, это не твое дело. Кай.

Он склоняет голову набок, улыбка исчезает так же внезапно, как появилась, и я наконец могу рассмотреть выражение его глаз. Мертвенно-холодное, бесчувственное. Цепкий и оценивающий взгляд. Я уже видела подобный и не раз.

bannerbanner