Молчание

— Анька мне его отдала перед тем, как исчезнуть. Сказала: пусть он у тебя пока полежит. Ну я и взяла, — сбивчиво проговорила дочь.

— И? Как честная подруга ты сразу в него залезла? — Наталья хмыкнула. Честно говоря, она и сама бы поступила точно также. Но прямо признаваться в этом дочери не желала. — Нашла там что интересное?

Девочка опустила голову. Несколько раз судорожно вздохнула. И наконец будто бы собрав последние силы, быстро выпалила:

— Там переписка. С каким-то мужиком. Он Аньке такое говорил. Мама, мне страшно.

Глава 3 Старая фотография

Раздань, 26 июня 2017 года, 12:00

В актовом зале школы стояла невыносимая духота. Все окна были открыты настежь, но это совершенно не помогало. На улице и в помещении царил абсолютный штиль. Пахло пылью, дешевыми духами и острым юношеским потом. Подростки шумно ерзали на неудобных креслах, зевали, перешептывались. Проникающие с улицы лучи высвечивали беспорядочно кружащиеся в воздухе пылинки. Находиться в помещении было невыносимо.

Унылая будто подцепленная за макушку и вытянутая вверх завуч Ирина Александровна обмахивалась самодельным веером, сделанным из какого-то документа размером А4. Рядом с ней за длинным, установленным на сцене столом располагался низенький и плотненький директор Семен Борисович, чье тело было настолько безразмерным, что брюки на нем едва удерживались подтяжками. Еще чуть поодаль на сцене стоял мужчина среднего роста и вещал старшеклассникам о “правилах личной базовой безопасности”. Так он сам определил тему своего выступления. Сказать что-то определенное об этом мужчине было сложно. Телосложения он был обычного, с пушистыми и бесплотными волосами, растущими по бокам от блестящей гладкой лысины, которая помещалась на самом кончике его головы. Бесцветные глаза его были настолько глубоко посажены, что иногда, особенно ребятам на задних рядах, казалось будто и глаз у него вовсе нет. Словно смотрит этот незапоминающийся человек в зал пустыми глазницами и выискивает очередную жертву. Одним словом, мужчина среднего роста производил одновременно комичное и пугающее впечатление. И это впечатление отпечатывалось в памяти всех когда-либо встречавшихся с ним людей намного прочнее, чем сама его наружность.

Алиса безликого мужчину совершенно не слушала. Была занята собственными невеселыми мыслями. Переваривала их и снова выташнивала и никак не могла отделаться от вины, разъедающей внутренности. Как ни верти, а она бросила Аньку одну посреди сгущающейся тьмы и непроницаемого тумана. Испугалась какого-то взгляда, каких-то призраков. Как маленькая, ей-богу. А ничего потустороннего, как оказалось, и вовсе не было. Да, там в тумане, скорее всего, прятался дикий зверь. Но зверь из плоти и крови и даже вполне человеческой наружности. С двумя ногами, двумя руками, невысокого роста, с рыжей жиденькой бородкой и большими темными глазками, кончики которых чуть устремлялись вниз. По крайней мере, так он выглядел на аватарке в анькином телефоне. С первого взгляда так и не поймешь, что задумал недоброе. А он задумал, Алиса в этом не сомневалась. И доказательством тому была его переписка с Анькой.

На самом деле девочка понимала, что не должна была ее читать, что это некрасиво и неправильно и друзья так друг с другом не поступают. Но подруга была неизвестно где, а ее мобильник вот тут рядышком. Манил своим треснувшим экраном и обещал успокоение. Вдруг она оставила там какие-нибудь заметки или сообщения. Поэтому Алиса после непродолжительного размышления решила телефон разблокировать. Сделать это особого труда не составило — у подруг был один пароль на двоих. Открывшаяся ее взору переписка обдала замогильным холодом. В каждом предложении, слове, да что там — в каждой букве, напечатанной рыжебородым, девочке чудились двусмысленность и опасность. Будто бы все его фразы имели второе дно и единственная цель, которую он преследовал — обмануть, заманить, схватить. Алиса читала, ужасалась, замирала, холодела, но оторваться от экрана не могла.

В последнем сообщении, полученном утром 20 июня, незнакомец писал: “Завтра буду в Раздани. Встретимся в девять у клуба. Пока никому не говори” и поставил сразу три скобочки.

Алиса, прочитав это, резко как-то подобралась, выпрямилась и будто бы окаменела. Но только снаружи, внутри она судорожно пыталась сообразить, что же ей теперь делать. Бежать к матери и рассказать ей все, как было на самом деле, или выкинуть этот телефон к чертям и продолжать делать вид, что она ничего не знает. Второй вариант ей больше нравился, но он не оставлял Аньке ни одного шанса вернуться домой.

За этими размышлениями Алису застала мать и сразу без подготовки начала катить на нее бочку. Девочка даже не поняла, чего она так на нее взъелась. Обычно родительница ограничивалась простыми вопросами: “Поела? Посуду помыла? Уроки сделала?” и, услышав “да”, отставала и уходила заниматься собственными делами. Тут же она вдруг озверела и повела себя как суровая надзирательница. Начала кричать, пыталась отобрать мобильник, а потом так вообще по лицу ее ударила. Этого она ей, конечно, не простит. Девочке казалось, что она до сих пор ощущает на щеке обжигающее и резкое прикосновение материнской ладони. Хотя потом мать пожалела о своей горячности, что было заметно и по ее словам, и по мягкому тону, и по тому как она неуклюже и будто бы виновато пыталась приобнять дочь, когда та ей рассказывала про анькину переписку, взрослого мужика и собственные страхи. О том, откуда у нее телефон, Алиса, конечно же, соврала — не хотела усугублять ситуацию.

Сообщения из анькиного мобильника не произвели на мать должного впечатления. Женщина только и сказала: “Ну точно сбежала. Видишь, и хахаль у нее был. Как я и говорила, за лучшей жизнью отправилась. Но вот что нам теперь с этим телефоном делать-то?” и мать испуганно посмотрела на деда, на старую развалину деда, который только и делал, что целыми днями смотрел телик да вспоминал о делах своей славной молодости. Старик под ее взглядом несколько приосанился и его глаза на мгновение приобрели странное цепкое выражение, которое бывает у хищных кошек, высчитывающих траекторию финального прыжка. Но только на мгновение. Уже через минуту они снова наполнились туманом и он пробормотал, грозя матери пальцем: “Помалкивай. И все тут. Помалкивай. Не нашего ума это дело. А от телефона надо избавиться”.

Мать неожиданно согласилась с дедом, забрала у Алисы мобильник с треснувшим экраном и вышла из комнаты. Девочка в этот момент почему-то вдруг вспомнила того самого воробья, которого они с Анькой спасали во втором классе и которого мать так же аккуратно и настороженно уносила прочь как теперь последнюю память об Аньке. Алиса лишилась единственного осязаемого предмета, связывающего ее с подругой, а ту с миром живых. Последнее напоминание о том, что, возможно, Анька жива, сидит сейчас где-то рядом с этим неизвестным номером из телефона и не факт, что ей это нравится.

Алиса же осталась совершенно одна. Перебирала в уме неприятные воспоминания, мучилась от собственной трусости и никому не хотела говорить правду. Да что там правду, она даже просто разговаривать ни с кем не хотела. Собираясь сегодня в школу, не ответила ни на одно сообщение от одноклассниц и все звонки проигнорировала. Шла по улице с каменным лицом, ни с кем не здороваясь. Только один раз, проходя мимо соседки бабы Раи, вздрогнула от ее ворчания: “Тоже мне королева. Мать гнилая была, да и дочь такая же выросла”. Но девочка не обернулась на злые слова.

Она уговаривала себя, что все это уже не важно, что главное дойти до школы, высидеть там необходимые минуты, может, и часы, а потом… А что потом, она не знала. Вообще не представляла, что ей делать и как дальше жить. В то, что Анька пропала или вляпалась в серьезную передрягу, в Раздани не верил никто — ни взрослые, ни подростки. Все думали, что она сбежала в Москву за лучшей жизнью, а Алиса, как ближайшая подруга, ее покрывает и косит под дурочку — якобы ничего не видела, ничего не слышала, ничего не скажет. Никто ей больше не верил и все перешептывались у нее за спиной.

Алиса вздохнула и исподлобья глянула на сцену.

— На днях пропала Аня Ламзина. Ваша одноклассница, подруга, для кого просто знакомая, — надрывался на сцене блеклый мужчина среднего роста. Слушать его было невообразимо скучно. — Поэтому я настойчиво прошу: если кто-то что-то где-то видел, слышал, скажите взрослым. Мне там, Ирине Александровне, — он повернулся к завучу. Та в ответ сдержанно улыбнулась. — Можно сразу к Семен Борисычу пойти. Он лицо, ответственное, облеченное властью. Знает, что делать. Двадцать лет директором работает.

На этих словах Семен Борисович побагровел, закашлялся и сделал очень серьезное и важное лицо. Блеклый выдержал театральную паузу и снова заговорил заунывным голосом:

— Итак, запоминаем. Вечером одни не ходим. По заброшкам не лазаем. Незнакомцам не помогаем. Ни котят, ни кроликов смотреть в машину ни к кому не идем.

В зале послышались смешки и хмыканья.

— Не смешно, между прочим. Эти правила написаны кровью. Они могут спасти вам жизнь. На этом все.

Человек среднего роста уселся на свое место, закинул ногу на ногу и стал внимательно изучать сидящих перед ним детей. Мальчики его особо не интересовали, а вот девочки очень даже. Он их спокойно и как-то холодно рассматривал, скользил по лицам задумчивым ледяным взглядом — будто каталогизировал, вносил каждую в свою воображаемую ведомость и ставил рядом галочку. В зале повисла напряженная тишина.

— Ребята, скажем спасибо Владимиру Ивановичу за то, что нашел время, пришел, все рассказал, — Ирина Александровна спешила закончить собрание. — Если есть какие-то вопросы, задавайте.

— А можно нам уже идти? — выкрикнул высокий патлатый мальчишка с заднего ряда.

— Степанцов, тебе бы только развлекаться. Сиди уже, — недовольно проговорила завуч. — Так, вопросов нет. Ну хорошо. Тогда я отпускаю ребят? — она повернулась к неопределенному мужчине. Он едва заметно кивнул.

— Хорошо. Ребята, все свободны, — женщина махнула рукой в сторону двери.

Школьники повскакивали со своих мест, потянулись к выходу. Застучали откидные сиденья, послышались смешки, междометья и переругивания. Алиса тоже поднялась. Внезапно ей на плечо легла тяжелая и влажная ладонь. Это был Анискин, неприятный человек пятнадцати лет, никогда не упускавший случая сказать что-нибудь тошнотворное и колкое. Он был худ, долговяз и невероятно противен — начиная от грязных некогда белых кроссовок и заканчивая сальными мышиного цвета волосами. Но самое отвратительное — он постоянно упивался чужими унижениями и обидами. Бывает, кинет в воздух какое-нибудь замечание и одна половина класса ошеломленно замирает, а вторая заходится в животном гоготе. И только жертва сидит ни жива, ни мертва и хочет провалиться сквозь землю.

— Ну что Лаптева, где Ламзина? По каким заброшкам лазает? — Анискин улыбнулся так приторно-сладко, что девочку едва не вывернуло от его слов. Довольный, что задел за живое, откинул назад голову и громко и противно загоготал.

— Заткнись ты, дебила кусок, — процедила Алиса сквозь зубы и замахнулась. Анискин перехватил ее руку, больно сжал и со скользкой ухмылочкой, которая истончила его и без того тонкие губы, аккуратно опустил ее. Смотрел на нее довольный, будто спрашивая: “Ну что ты мне сделаешь?”.

— Отцепись от нее, Длинный. Далась она тебе, — проходящий мимо невысокий и жилистый пацан толкнул Анискина локтем в бок. Тот усмехнулся, но так просто отпускать свою жертву не желал.

— Говорят, ее на станции видели. С каким-то мужиком старым. Она его вот так обделывала, — Анискин вытянул губы и зачмокал. — Может, знаешь этого мужика, Лаптева? Может, он у вас один на двоих?

Алиса насупилась, сжала губы. Жилистый посмотрел на нее, как показалось, с состраданием.

— Слушай, ну хватит, не смешно, — он вплотную подошел к Анискину и, задрав голову, угрожающе уставился на него.

Тот скривился, погладил длинными узловатыми пальцами подбородок, потом потер кончик носа. И решив что-то окончательно в своей голове, примирительно развел руками:

— Только потому, что ты просишь, братан.

Шутовски согнулся, вытянув одну ногу вперед и сделав рукой странной круговое движение, Анискин направился к выходу из актового зала.

— Я ни о чем тебя не просил, — выкрикнул ему в спину жилистый. И повернувшись к Алисе, вздохнул:

— Не обращай внимания. Он придурок.

Они немного помолчали.

— Ты ведь с Анькой Ламзиной дружила? Так? — спросил, прищурив немного раскосые глаза.

— Дружила, — Алиса была немногословна. Она хотела как можно быстрее уйти из этого душного зала, спрятаться от многочисленных любопытных глаз, которые (она это чувствовала) пялились на нее со всех сторон.

— Не думаю, что она сбежала. С ней случилось что-то нехорошее. Ведь так? — смотрел внимательно, долго не отводил взгляд, будто в душу заглядывал.

— Я не знаю. Откуда мне знать? — Алиса совсем не хотела продолжать этот разговор. И развернувшись, попыталась уйти. Жилистый схватил ее за рукав:

— А я знаю. Моя …. — договорить он не успел. В него врезался неопределенный мужчина, только что читавший со сцены лекцию. Папка, которую он держал в руках, с легким аханьем ударилась о пол, из нее выпало несколько листов. Он стал спешно собирать их обратно, зажав между плечом и ухом мобильный. Говорил он отрывисто и нервно, выплевывая слова сквозь тонкие губы. “Да, понял. Выезжаю”, — услышала Алиса и с интересом уставилась на безликого мужчину. Тот же схватив собранные документы, практически побежал к выходу.

На полу между Алисой и жилистым лежал небольшой пожелтевший листок. Парень поднял его и, вздернув руку, закричал в спину неопределенному:

— Подождите, — но тот уже скрылся за дверями актового зала. Подростки посмотрели на плотный листок бумаги. На нем простым карандашом наискосок было написано “Участники районной олимпиады по истории. Раздань, 1998 год”. Жилистый перевернул его. Это была фотография. Старая черно-белая фотография, с которой на ребят смотрела пропавшая Анька Ламзина.

Глава 4. Отражения и тени

Раздань, 26 июня 2017 года, 13:30

У Аньки Ламзиной были короткие синие волосы и большие темные глаза. За волосы она постоянно получала внушения от взрослых — матери, соседей, учителей. Но Анька на это плевала, потому что она была смелая, уверенная в себе и если что за словом в карман не лезла.

Алиса ею по-настоящему восхищалась, настолько, что однажды тоже решила выкрасить волосы в синий цвет. Это было прошлым летом. Анька ее сначала отговаривала, а потом махнула рукой, дескать, давай. Они тогда пошли на площадь перед станцией, где к роскошной, но потрепанной стене мэрии, жалось маленькое здание, отделанное дешевыми пластиковыми панелями. За стеклянной дверью ютились сразу два помещения — парикмахерская, пафосно названная салоном красоты, и хозяйственный магазин. Первая пахла свежей розовой водой, персиковым шампунем и нафталиново-сладкой пудрой для тела. Второй — бытовой химией, лаковыми красками и растворителем. Перед тем, как выбрать правильную дверь, Алиса зажмурилась от удовольствия. Вспомнила, как раньше дед с матерью красили оконные рамы. Шутили и смеялись, а после, когда из квартиры выветривался островато-горький запах, садились пить чай. Но вот уже второе лето окна перестали приводить в порядок. Дед погряз в телевизоре, а матери просто было не до того.

В парикмахерской девчонок встретила насмешливая и говорливая Зойка. Она только пару лет как окончила школу, но никуда не поступила и потому подрабатывала в местной парикмахерской. Стригла, красила, делала праздничные укладки. Не то чтобы у Зойки был выбор или особенный талант к этому делу. Просто ее мать занималась чужими волосами почти всю свою жизнь и другой более подходящей профессии для своей дочери не представляла. Тем более, училась Зойка посредственно, зато пальцы у нее были ловкие и аккуратные.

Выслушав просьбу (в основном, говорила Анька, а Алиса только смущенно поддакивала), Зойка расхохоталась:

— Так вы ж одинаковыми станете? И так похожи друг на друга будто родственники. Но это будет забавно.

И действительно вышло забавно. Алиса с Анькой стали почти неотличимы. После зойкиного колдовства и смешения всевозможных кремов и красок, из зеркала на Алису глядела вторая Анька. Единственное, что глаза были серые, да черты лица не такие заостренные. “Смотрите, сами друг друга не перепутайте”, — пошутила Зойка на прощание, пряча в карман фартука мятые банкноты.

Из парикмахерской девчонки вышли словно две тени одного человека. Похожие майки, одинаковые синие челки. Уже на подходе к дому встретился первый одураченный — анькина бабка. Она сидела на лавочке у подъезда и окликнула Алису анькиным именем. Поняв, в чем дело, она громко чертыхнулась и начала ругаться, дескать, что за ерунда, опасно иметь одно лицо на двоих. Подростки в ответ расхохотались. Им казалось, что все это забавная игра. Не более того.

Как ни странно, мать Алису не отругала за такую резкую перемену. Сказала: “Ничего так. Но если в школе будут проблемы из-за волос, я тебя наголо побрею”. В школе особых вопросов к новому имиджу тоже не возникло. Учителя, конечно, в первое время путали подружек, но быстро разобрались, в чем дело. Анька и Алиса были слишком разными по характеру — одна бойкая и зубастая, другая — боязливая и ведомая. В их паре всегда все решала Анька — куда идти, с кем дружить, где тусоваться. Алиса привыкла к тому, что ей ничего особо и выдумывать не надо, Анька всегда все вообразит и придумает за двоих.

“Не подруга, а тень”, — подумала Алиса, глядя на небольшое старое фото в руках жилистого. Со снимка, сделанного в далеком 1998 году, ей улыбалась то ли Аня, то ли она сама, то ли та, что была их отражением за четыре года до их рождения.

— Девушка, третья слева на Аньку похожа. Тебе не кажется? — парень пальцем будто бы подпирал голову неизвестной с фотографии.

— Угу, — только и смогла выдавить из себя Алиса.

— А вот эта, — палец переместился в правый угол изображения — похожа на мою сестру.

— Покажи ей.

— Не могу. Она пропала. Десять лет назад. Тоже все думают, что сбежала.

Алиса оцепенела. Она не могла вспомнить, чтобы до соседской девочки Софьи и Аньки в Раздани кто-то исчезал. Силилась представить милицию, волонтеров, разговоры взрослых с подростками, и не могла. В памяти смутно всплывали какие-то обрывки фраз, тихие перешептывания и постоянные сетования матери на то, что разданьские девчонки бегут за лучшей жизнью в Москву, будто медом им там намазано.

Жилистый заметил растерянность на алисином лице и горько усмехнулся:

— Ты не помнишь, верно? Да и откуда? Сколько тебе тогда было? Пять-шесть? Как мне, скорее всего. А Арине только пятнадцать исполнилось, в мае.

Жилистый помолчал. Было видно, с каким усилием он подбирал слова:

— Родители в тот день в гости слиняли. Меня на Арину оставили. Сначала все было норм. Я мультики смотрел, она с кем-то по телефону разговаривала. Я уже засыпал, когда она вдруг резко встала, начала обуваться и говорит мне, что в клуб ей надо, чтобы я дома ее ждал. Но я тогда боялся один оставаться. Мне бабайки по углам мерещились. Я за ней выскочил. И почти до самого клуба за ней бежал. В ту ночь еще погода такая была — темнота, туман странный, промозгло и вроде как душно одновременно.

Алиса слушала и не верила, жилистый описывал все то, что пережила она сама несколько дней назад. И грозу, и темному, и странный туман. И даже ощущение, будто из непроглядной тьмы кто-то смотрит на тебя и хочет напасть. Состояние своей сестры он описывал так, будто видел Аньку в ту ужасную ночь. Совпадения были ужасающе точными.

— Мне даже в какой-то момент показалось, что тьма вокруг меня дышит. Я от страха поскользнулся, упал. Помню, сижу в грязи, рыдаю. А Арины рядом нет. Она меня даже не слышала. Зашла в эту тьму. И все.

Повисла почти осязаемая тишина. Алиса вздрогнула и тихо, почти шепотом, выдохнула:

— С Анькой также было. Я была с ней в ту ночь. Но я думаю, что это не тьма, и не призраки. Думаю, что человек виноват.

Жилистый прищурился.

— Мне Анька телефон свой оставила. Там переписка с мужиком. Он мог ее похитить. У него она.

— Думаешь, она жива?

— Надеюсь, — Алиса закрыла глаза и впилась больно ногтями в себе в запястье.

— Где телефон сейчас?

— Мать его забрала. Но он дома где-то, я уверена.

Жилистый нахмурился. В глубине души Алиса почувствовала облегчение. Наконец она хоть кому-то рассказала все, что так мучило ее в последние дни. И главное, что этот кто-то верил ей и понимал. Она снова ощутила рядом человека, на которого можно положиться и который мог бы решать, куда им идти и что делать.

— Я поищу телефон, — внезапно предложила она.

— Я тебя около дома подожду, — согласился парень. —Ты живешь в крайней пятиэтажке?