Шепот на границе

— Таша, — говорю. — Слушаю.

В трубке — женский голос. С таким специфическим тембром, какой бывает у людей, которые уже час рыдают, а потом внезапно понимают, что плакать надо не от горя, а от абсурда.

— Таша, — говорит голос. — Подскажите, пожалуйста...

— Да, конечно. Что случилось, Марина?

— Подскажите, — повторяет она, — почему у моего отца... татуировка?

Я отложила вилку.

— В смысле?

— У него никогда не было татуировок! А тут... — голос дрогнул, — у него на спине дракон! Откуда?!

Я закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова. Не помогло.

Потому что я уже всё поняла.

Три дня назад мы отправляли два груза 200. Оба мужчины, примерно одного возраста из одного морга. Оба лысые. Разница была только в пункте назначения: один летел в Краснодар, другой в Красноярск. И да, разница была ещё в татуировках. У одного — дракон во всю спину и подпись «Не буди». У другого — ни намёка на тату, чистая кожа, потому что он сорок лет работал учителем географии и максимум, что колол в своей жизни, это канцелярские кнопки.

Угадайте, кого куда отправили.

Я перепутала. Точнее, не только я. Система дала сбой. Но виноватой назначили меня, потому что «Таша, ты менеджер, ты отвечаешь за всё».

Короче. Краснодарский байкер с драконом улетел в Красноярск. А красноярский учитель — в Краснодар. Байкер прилетел на сутки раньше. Родственники открыли гроб, поплакали и... похоронили. С оркестром. С речами.

На следующий день прилетел учитель географии в Краснодар. И тут началось.

— Это не наш! — закричали родственники.

К тому моменту байкер уже сутки лежал в чужой могиле под чужим крестом.

Дальше: эксгумация. За мой счёт. Обратная транспортировка. Повторные церемонии. Моральная компенсация обеим семьям. Угадайте, за чей счёт. Теперь я знаю, сколько стоит перепутать двух покойников. Это стоит ровно столько, что я до сих пор питаюсь макаронами.

Теперь про забывчивость. Которая, как я уже говорила, наша вторая главная проблема после путаницы.

Марик. Вы уже знаете Марика. Наш гримёр.

Дело было так. Марик заканчивал гримировать Петра Аркадьевича. Пётр Аркадьевич был человеком солидным: при жизни профессор, автор трёх монографий. После жизни — клиент с очень сложным лицом. У Петра Аркадьевича было такое выражение, будто он вот-вот скажет: «Молодой человек, переделайте». И Марик переделывал. Четыре часа. Пока не добился идеального, чуть надменного, но умиротворённого выражения.

В общем, Марик устал. Собрал кисти. Выключил свет. Вышел в коридор. А Лидочка, наша администраторша, ничего не подозревая, закрыла зал прощания на ключ и отдала его мне. Потому что по расписанию зал был пуст до утра.

Утром Лидочка встретила меня на входе с таким лицом, будто она увидела призрака. В нашей работе это, в общем-то, не редкость. Но тут было что-то другое.

— Таша, — сказала она. — Мы, кажется, забыли Марика.

— Где?!

— В зале прощания. С Петром Аркадьевичем.

Мы побежали. Лидочка трясущимися руками открывала дверь. Марик сидел в углу на стуле. Не спал. Глаза красные. Взгляд в одну точку. В точку, где лежал Пётр Аркадьевич.

И тут я заметила. У Марика, которому двадцать восемь лет, у которого в четверг не было ни одного седого волоса. У Марика появились седые пряди. Три штуки. На левом виске. Я их пересчитала. Я не шучу.

— Марик, — сказала я осторожно. — Ты как?

Он не ответил. Он медленно перевёл взгляд на Петра Аркадьевича. Потом снова на нас. И сказал шёпотом:

— Он не шевелился. Но я ему не верю.

Оказалось, телефон сел. Свет выключен. Дверь заперта. И Пётр Аркадьевич. Всю ночь. Марик сказал, что первые два часа он просто сидел. Потом начал разговаривать с профессором. Спрашивал про кафедру. Про монографии. Просил не двигаться.

— А около трёх ночи, — прошептал Марик, — мне показалось, что он приподнял бровь.

— Марик, — сказала Лидочка дрожащим голосом. — Ты же сам её приклеил.

— Я знаю! — заорал Марик. — Но мне всё равно показалось!

Теперь Марик не задерживается после смены. Вообще. Даже если клиент наполовину накрашен, а на часах без пяти шесть.

А был случай с музыкальным сопровождением. Лидочка, забыла проверить плейлист для церемонии. И вместо траурного Шопена из колонок грянула «Я свободен» Кипелова. Родственники сначала опешили, потом подпевали. Наверное, это был самый успешный провал в нашей истории.

Я часто думаю: как мы вообще ещё работаем? Мы путаем покойников. Забываем коллег на ночь с трупами. И при этом, каждый день открываем двери, встречаем родственников и делаем свою работу. Криво. Косо. С истериками и сединой. Но делаем. Наверное, в этом и есть весь «Последний гвоздь». Мы не идеальны. Даже не профессиональны. Мы — те, кто просто пытается. И иногда у нас получается. А иногда — нет.

И, знаете, это утешает. Потому что, если я справляюсь с этим, я справлюсь с чем угодно.

Пиковая Дама. Приди.

Ева.

В дверь позвонили ровно в тот момент, когда я решила, что больше никогда в жизни не буду влюбляться. Вообще. Даже в актёров. Даже в мёртвых поэтов. Ни в кого.

Я сидела на полу в коридоре, и смотрела на свой телефон. Если бы не звонок, я бы, наверное, начала писать ему. И спрашивать — почему. Почему опять.

Трель прозвенела ещё раз. Длинная. Настойчивая.

Я встала не сразу. Сначала подождала, пока ноги перестанут быть ватными. Потом глянула в зеркало в прихожей. Ну да. Тушь размазана, глаза красные, губы искусанные. Красивая успешная женщина, которую бросили в очередной раз. Можно вешать на стену. В рамочку.

— Открывай, я знаю, что ты там! — голос из-за двери.

Настя. Ну, конечно. Кто ещё.

Я открыла. Настя стояла на пороге, как скорая помощь, которую не вызывали, но без которой я бы точно сдохла.

В одной руке пакет с бутылками шампанского. В другой замороженная клубника.

— Так, — сказала она вместо «привет». — Этот урод тебе не писал. Ты ревела. Я приехала.

— Я не ревела, — сказала я.

— Ага. А это что? — она ткнула пальцем мне в щёку, размазывая остатки туши.

Я молчала.

— Вот и не ври мне, Ева. Доставай мои любимые бокалы!

Настя прошла на кухню и уже хозяйничала. Шампанское в ведро со льдом. Клубника в миску. Бокалы на стол. Я стояла в дверях кухни и наблюдала, как она двигается: быстро, ловко, привычно. Мы дружили столько, что она знала, где у меня ложки, а я знала, что она положит в чай три кубика сахара.

— Ну? — спросила она, не оборачиваясь. — Что на этот раз?

— Ничего. Всё как всегда.

— А точнее?

Я села за стол. Подпёрла голову рукой. Говорить не хотелось, но Настя ждала.

— Он сказал, что я слишком... — я поискала слово.

— Слишком что? Красивая? Умная? Зарабатываешь больше него?

— Слишком. Просто слишком.

Настя фыркнула. Пробка вылетела с глухим хлопком, шампанское пенной волной пошло в бокалы.

— Знаешь, что я тебе скажу, Ева? — она поставила бокал передо мной. — Ты нормальная. А они слабаки. Им нужна женщина попроще.

— Может, я просто не умею выбирать, — сказала я.

— Может, — легко согласилась она. — Но это лечится.

— Чем?

— Шампанским. Пей давай.

Я выпила. Холодное, колючее, с пузырьками, которые ударили в нос. Настя отправила в рот клубнику, зажмурилась:

— М-м-м. Кислая. Но с шампанским самое то.

Мы выпили ещё. Где-то после второго бокала Настя скинула тапки и забралась на стул с ногами. После третьего я перестала смотреть на телефон. Забыла о нём, честное слово, забыла.

Мы болтали о какой-то ерунде, то ли о новой коллеге Насти, которая красит губы в оранжевый, то ли о моём кактусе, который непонятно отчего зацвёл в декабре.

— Может, он у тебя тоже слишком, — хихикнула Настя. — Кактус-неудачник. Цветёт не вовремя. Никто не понимает.

Мы заржали. Шампанское кончилось, но Настя где-то нашла у меня в шкафу бутылку белого, кажется, я покупала её для ризотто, но ризотто так и не случилось. Она разлила по бокалам.

— А помнишь школьный лагерь? И Костика? — вдруг спросила она, и глаза у неё стали такие, какие бывают, когда алкоголь уже не просто греет, а тащит куда-то в прошлое. — Из третьего отряда. Он же за тобой всё лето ходил.

— Ромашки таскал с клумбы, — я кивнула, улыбаясь. — Его заставили пересаживать.

Настя засмеялась, откинулась на спинку стула и чуть не упала. Поймалась за край стола.

— На тебя всегда все засматривались, — сказала она. — Даже в двенадцать лет. Ты у нас красотка.

— Это не помогает, — я пожала плечами. — Ни тогда, ни сейчас.

Настя замолчала. Покрутила бокал в пальцах. Потом вдруг улыбнулась. Хитро, по-кошачьи, как в детстве, когда задумывала какую-нибудь шалость.

— А помнишь, что мы ещё делали в том лагере?

Я посмотрела на неё поверх бокала.

— Что?

— Вызывали Пиковую Даму.

Воздух стал чуть плотнее. Или это белое вино ударило в голову.

— Мы всё сделали не так, — сказала я.

— Вот именно! — Настя встала, покачнулась и поймала равновесие, опершись о стол. — Мы тогда не доиграли. А давай сейчас?

— Ты серьёзно?

— А почему нет? Мы пьяные, ночь. Идеальные условия.

— Мы даже не помним, как вызывать.

— Придумаем. Там дверь рисовали и лестницу. Что мы, совсем уже?

Она смотрела на меня горящими глазами, и я вдруг почувствовала, как внутри поднимается давно забытое. Детское. Опасное. И очень весёлое.

— Пошли, — сказала я.

Настя захватила бутылку, я свой бокал. Меня немного вело, но это было приятное, тёплое опьянение, когда всё кажется лёгким и немного нереальным. Мы втиснулись в ванную. Я включила свет, и мы отразились в зеркале — раскрасневшиеся, взъерошенные. Отражение двоилось в моих пьяных глазах.

— Давай помаду, — скомандовала Настя.

Я порылась в ящике и достала старую красную помаду. Почти засохшую. Настя выдернула колпачок зубами, примерилась и начала рисовать.

— Дверь... — бормотала она, выводя кривой прямоугольник. — И лестницу. Вниз. Или вверх? Да какая разница.

— Может, не в ту сторону? — я хмыкнула, отхлебнув из бокала.

— Может! — Настя засмеялась. — Зато весело.

Помада скользила по стеклу, оставляя жирные красные полосы. Ступеньки получились разной длины, одна кривее другой. Мы стояли плечом к плечу. Две пьяные дуры перед зеркалом и нам было смешно.

— Всё. Готово. Давай текст.

— Я не помню.

— Да просто: «Пиковая Дама, приди». Раз, два, три...

— Пиковая Дама, приди! — сказали мы хором.

Ничего.

— Ещё раз, — Настя сосредоточенно нахмурилась. — Громче.

— Пиковая Дама, приди!

— Не работает, — сказала я, и в моём голосе мелькнуло облегчение.

— Потому что ты не веришь! — Настя топнула босой ногой. — Надо вложить желание. Вот чего ты хочешь прямо сейчас?

— Спать.

— А я хочу, чтобы тебя кто-нибудь уже нормально трахнул!

Она выпалила это так громко и так пьяно, что мы обе заржали.

Свет мигнул.

Мы замерли. Смех оборвался, как перерезанный.

Свет мигнул снова. И в этот короткий провал темноты я увидела, что зеркало затуманилось. На секунду. Как будто кто-то выдохнул на стекло с той стороны.

В ванной стало очень тихо. Настя вцепилась в мой локоть. Свет вернулся. Мы стояли, не шевелясь, и смотрели в зеркало. Нарисованная дверь выглядела теперь иначе. Глубже, что ли.

— Ева… — тон Насти был чужим, тонким. — Нас трое.

— Что?

— В зеркале. Нас трое.

Мы стояли плечом к плечу. Две женщины. Но, между нами, за самой дальней ступенькой кривой красной лестницы, стояло что-то ещё. Тёмный силуэт.

Настя попятилась. Я не могла. Ноги приросли к холодному полу. Тишина давила на барабанные перепонки. А потом звук. Тихий. Влажный.

Кап.

Красная капля скатилась по зеркалу и упала в раковину. Помада. Просто помада поплыла.

— Всё, — выдохнула Настя, и её голос сорвался на какой-то птичий вскрик. — Всё! Хватит!

Она рванулась к двери, ударилась плечом о косяк, дёрнула ручку на себя. Свет замигал часто-часто, как стробоскоп. Я пятилась к выходу, не в силах отвернуться от зеркала. От этого тёмного силуэта, который теперь был ближе. На одну ступеньку ближе, чем секунду назад. Настя схватила меня за руку и выдернула в коридор. Дверь ванной захлопнулась.

— Это была помада, — сказала Настя. Голос дрожал. — Просто помада. И свет. Проводка.

— Да, — сказала я. — Конечно.

Но мы обе знали, что это неправда. Мы обе видели третьего.

— Идиотки пьяные. Пошли обратно на кухню, у меня там ещё вино.

Мы допили остатки на кухне молча. Смех кончился. Настя пару раз пыталась пошутить про «проводку» и про то, что у меня глюки от дешёвого вина, но шутки не прилипали.

— Я это... — Настя зевнула, нарочито громко, — останусь у тебя, ладно?

— Конечно.

Она не сказала «боюсь ехать домой». Я не сказала «боюсь оставаться одна». Мы просто понимали друг друга. Она свернулась калачиком на диване, маленькая и вдруг очень тихая.

В моей спальне было темно. Я легла, укрылась и закрыла глаза. Вино всё ещё гудело в голове. Сон подступил быстро.

Я не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Может, несколько минут. Я проснулась или мне показалось, что проснулась, от ощущения, что в комнате кто-то есть. Я лежала на спине. Глаза открыть не могла, веки налились свинцом. Тело не слушалось. Только чувствовала.

Матрас прогнулся. Кто-то сел у изножья. Медленно. Тяжело. Потом ближе. Давление переместилось. Оно ползло по одеялу, продавливая его, и я чувствовала, как воздух холодеет. Что-то скользнуло по ладони. Медленно. Нежно. Как будто провели губами. Крик застрял в горле. А тело... отвечало. Само. Оно тянулось навстречу, подставлялось, требовало ещё. Чужие прикосновения были везде и нигде.

*****

Я проснулась от тишины. Солнце било в глаза. Во рту пересохло. Одеяло скомкано в ногах, простыня сбилась. Я повернулась на бок и потеряла дар речи.

На левом бедре, с внутренней стороны, краснели пятна. Продолговатые. Как будто кто-то держал меня. Крепко. Пальцами.

Я села. Сердце застучало где-то в горле. На правой лодыжке ещё одно пятно. Слабее. Но всё равно. Этого не могло быть. Это был сон. Только сон. Но тело помнило. Как оно выгибалось навстречу, требовало, хотело ещё. Я вспомнила это и внутри всё сжалось. Не от ужаса. От желания.

В дверь постучали. Я вздрогнула и натянула одеяло до подбородка.

— Ева, ты как? — голос Насти. — Живая?

— Живая, — ответила я. Голос прозвучал хрипло.

— Можно войти?

— Сейчас! — я быстро накинула халат, запахнулась поплотнее. Проверила, чтобы следы на ногах были не видны. — Заходи.

Настя вошла, уже одетая, но всё такая же взлохмаченная.

— Ну ты как? — она села на край кровати. — Голова болит?

— Немного.

— Я там кофе сварила. Будешь?

— Да, спасибо.

Она кивнула, но не уходила.

— Слушай, Ева... — начала она. — Насчёт вчерашнего...

— Проводка, — перебила я. — Ты сама сказала. Проводка. И мы были пьяные.

Она замолчала. Я видела, что она хочет сказать что-то ещё. Что-то про зеркало. Про третьего. Но я не дала ей.

— Насть, всё нормально. Приснилось и приснилось.

— А ты что-то видела? Во сне?

— Ничего особенного. Обычный пьяный сон. Даже не помню.

Настя смотрела на меня. В её глазах было сомнение. Она хотела спросить. Я видела, как вопрос вертится у неё на языке.

— Ладно, — сказала она наконец. — Кофе стынет.

Мы вышли на кухню. Кофе был горький. Между нами повисла тишина. Напряжённая. Как будто в комнате был кто-то третий.

— Мне, наверное, пора, — сказала Настя, допив кофе.

— Да, конечно. Спасибо за вчерашнее.

— Обращайся. — Она встала и помедлила. — Ева...

— Что?

— Может, тебе остаться у меня на пару дней? Просто...

— Я в порядке. Правда.

Она кивнула. Не поверила. Но не стала спорить. Мы обнялись в прихожей, и она ушла.

Я осталась одна. Прошла в ванную. Остановилась перед зеркалом. Красная дверь всё ещё была там. Вспомнила ночь. Прикосновения. Тепло. И внизу живота всё сжалось, сладко и страшно. Я не стёрла дверь. Закрыла глаза, и перед внутренним взором снова всплыл он. Я ещё не знала, кто он. Но я помнила, как он касался меня. И я хотела, чтобы это повторилось.

Накрыла следы на бедре ладонью. Они всё ещё горели. Я не хотела, чтобы они исчезали. Впервые за долгое время я чувствовала себя желанной. По-настоящему. Впервые за долгое время кто-то пришёл ко мне. Кто-то, кто не сбежал. И я не собиралась его прогонять.

*****

На третью ночь я перестала бояться.

Сначала был страх, он скручивал живот, когда матрас прогибался под чужим весом. Но страх быстро сменился другим. Тем, чему я не могла найти названия.

Все слилось в одну бесконечную темноту, которая начиналась с замирания сердца и заканчивалась пробуждением — мокрым, счастливым.

Он приходил каждую ночь. Беззвучно. Без предупреждения. Просто в какой-то момент воздух в спальне густел, и я знала: он здесь. Пахло чем-то древним. Сырой землёй. Застоявшимся воздухом склепа. Я не могла открыть глаза. Не могла пошевелиться. Но теперь это не пугало меня. Наоборот. Я ждала.

На четвёртую ночь он коснулся меня по-настоящему. Губами. Я почувствовала их, холодные и влажные на своей щиколотке. Они скользнули вверх, к колену, оставляя за собой дорожку мурашек и странное, тянущее чувство, будто вместе с теплом из меня вытягивали что-то ещё. Я хотела отдёрнуть ногу. Правда хотела. Но тело не слушалось. И где-то глубоко внутри, под слоем страха, я понимала: я не хочу, чтобы он останавливался.

На пятую ночь он был уже смелее. Его губы поднялись выше, по внутренней стороне бедра. Язык ледяной и шершавый, как у зверя. Он пробовал мою кожу, и от каждого прикосновения по телу разливалась слабость — сладкая, ватная, смертельная. Ладони легли на мои бёдра. Пальцы были длинными. Они обхватывали их целиком, сжимали крепко, сильно, до боли — и в этой боли было что-то неправильное. Что-то, что не укладывалось в человеческую анатомию.

Я просыпалась разбитая. На теле новые следы. Но теперь они были не просто красными. Они были тёмными. Почти чёрными. Как будто кожа отмерла в тех местах, где он держал меня.

Я перестала отвечать на звонки. Настя звонила каждый день. Утром. Вечером. Иногда несколько раз подряд. Её имя высвечивалось на экране, и я смотрела на него, лёжа в постели, не в силах протянуть руку. Что я могла ей сказать? «Со мной всё нормально»? Это было бы ложью. «Со мной что-то происходит»? Она бы примчалась. Она бы попыталась меня спасти. А я не хотела, чтобы меня спасали. Я хотела, чтобы наступила ночь.

На работе я взяла больничный. Врач посмотрела на бледную меня, с чёрными кругами под глазами, с дрожащими руками и спросила, не употребляю ли я что-нибудь. Я сказала: «Витамины». Она не поверила. Я видела это по её глазам. Но ей было всё равно. Мне тоже.

Я почти не ела. Еда не имела вкуса. Кофе казался горькой грязью. Вода отдавала железом. Всё, чего я хотела, это спать. Проваливаться в эту темноту, где он ждал меня. Где его холодные губы находили меня, а длинные, неправильные пальцы гладили моё тело.

На шестую ночь я впервые услышала его голос. Он целовал мою шею. Долго, влажно, с лёгкими укусами, и каждый укус отдавался в позвоночнике глухой, тёмной болью. Его пальцы поднимались выше, гладили грудь, и кожа под ними немела. Теряла чувствительность. Как будто он забирал её себе.

Я дышала часто-часто. И тогда он наклонился и обдал мое ухо дыханием. Пахнущее подвалом и старыми свечами. И нечеловеческий голос прошептал:

— Ты звала меня.

И голос звучал не только в ушах. Он звучал внутри. Под черепом. Везде. Я не могла ответить. Но он знал, что я слышу. Знал, что я согласна. Что я жду. Что я уже его.

Зеркало в прихожей больше не отражало красивую успешную женщину. Там стояла тень. Скулы заострились. Глаза ввалились. Руки стали тонкими, волосы тусклыми. Я смотрела на себя и не узнавала. Но страха не было. Было только нетерпение. Потому что сегодня он снова придёт и может быть, наконец, возьмёт меня полностью.

Телефон зазвонил, когда я в очередной раз провалилась в дремоту. Я не собиралась отвечать, просто рука сама потянулась к тумбочке и случайно задела экран.

— Да... алло... — голос был чужим. Слабым. Не мой.

— Ну наконец-то! — Настя почти кричала. — Где ты? Что с тобой? Я тебе обзвонилась! Тебя даже на работе нет, я звонила им! Ты больничный взяла? Ева!

— Настя... всё нормально...

— Нет, не нормально! — перебила она. — Слушай меня. Слушай внимательно. Я нашла кое-что в интернете. Про тот ритуал. Про зеркало. Ева, мы вызывали не Пиковую Даму. Это... — она запнулась, и я услышала, как она сглатывает. — Это суккуб. Или инкуб. Я не знаю точно, но оно питается жизненной силой. Оно приходит к тем, кто... Ева? Ева, ты слышишь?

Я слышала. Но голос Насти доносился откуда-то издалека. Её слова расплывались, теряли смысл.

— Ева! Ева!

Я посмотрела на часы на стене. Стрелки замерли. Ровно полночь. Телефон замолчал. В комнате стало очень тихо, что я различала слабый, неровный стук собственного сердца.

В дверях спальни стоял мужчина. Он был прекрасен. Не красив, именно прекрасен, как тот, что не мог существовать в этом мире. Высокий. Широкие плечи, узкие бёдра. Чёрные волосы спадали на лоб. Глаза без белков, одни зрачки. Он смотрел на меня, а я не могла отвести взгляд. Не могла дышать.

Сквозь его тело я видела дверной косяк. Сквозь его грудь проступали очертания прихожей позади. Но с каждой секундой он становился плотнее. Реальнее. Как будто впитывал в себя воздух комнаты. Или не воздух.

Он шел ко мне. Я не двигалась. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание. Уже не холодное. Тёплое. Почти человеческое.

— Ты звала меня, — сказал он.

Теперь это был не шёпот в голове. Это был настоящий голос. Низкий. Будоражащий.

— Ты звала меня, — повторил он и улыбнулся. — И я пришёл.

Полупрозрачная фигура налилась плотью. Я не успела ни вскрикнуть, ни отстраниться. Его руки легли на мои плечи и прижали меня к постели. Он легко приподнял меня за талию, как пушинку, хотя я знала, что невесома только от слабости, а не от природы. Мои бёдра оказались на весу. Он вошёл в меня резко, до самого конца, и я закричала.

Это был крик, который рождается где-то за пределами разума. Ничего прекраснее я не чувствовала никогда. Ни один мужчина. Ни одна ночь. Ни одна фантазия. Это было восхитительно. Сладко до тошноты. До искр перед глазами. Моё сердце ломило грудь. Колотилось так, что я боялась, оно пробьёт рёбра. Или остановится.

Мужчина наклонился и впился в мои губы. Не поцелуй — укус. Я почувствовала металлический вкус собственной крови на языке и мне было всё равно. Каждый его толчок отдавался во всём теле, прошибая меня от затылка до кончиков пальцев.

Он отстранился, как будто вспомнил что-то. Облизнул губы. И улыбнулся. Торжествующее. Капли моей крови блестели на его губах, и он слизнул их, одну за другой. Полупрозрачная дымка, ещё недавно дрожавшая вокруг его тела, исчезла. Мужчина из плоти и крови. И глаза... они не были больше чёрными.

*****

Настя.

Я мерила шагами номер. От окна к двери. От двери к окну. Три шага туда, три обратно. Ковёр в пятнах, и я уже выучила каждое из них наизусть. Телефон в руке нагрелся. Я нажала «вызов» снова. Гудки.

Почему эта дурацкая командировка случилась именно тогда, когда Ева перестала отвечать? Я сидела в этом вонючем гостиничном номере и ничего не могла сделать. Только звонить.

— Возьми трубку, — прошептала я. — Пожалуйста, возьми.

Я снова набрала. Гудки. Сбросила. Бросила телефон на кровать и села рядом, обхватив голову руками.

Почему не сказала в то же утро? Я ведь чувствовала. Той ночью. На диване, в гостиной, пока Ева спала. Я проснулась от того, что кто-то сидел у меня в ногах. А потом прикосновение. Одно. Короткое. Я тогда сказала себе: сонный паралич. Бывает.

Утром в душе я обнаружила синяки. Два, на левой груди, чуть выше соска. Маленькие, тёмные, как будто кто-то сжал кожу губами. Я уговаривала себя, что ударилась в ванной, когда мы толкались у зеркала. Я ушла от Евы и ничего не сказала.

Со временем она перестала отвечать на звонки. День. Два. Три. Синяки не проходили. Тревога не отпускала.

Я начала искать. Сначала вбила в поиск: «вызов Пиковой Дамы ритуал». Вылезли детские страшилки. Потом: «зеркало, красная дверь, лестница вниз». Вылезли форумы. Глухие ветки, где люди обсуждали странные сны и следы на теле. А потом я нашла. Случайно. По ссылке, которая вела на статью о средневековых демонах.

Красная лестница. Дверь. Зеркало. Вызывают не Даму. Вызывают суккуба. Если ритуал проводят с сексуальным намерением — приходит он. Не старуха с ножницами. А демон похоти, который питается жизненной силой. Приходит к тем, кто одинок, кто хочет, чтобы их любили.