Проклято на сто лет

– Нам всем без тебя плохо, – ласково произнесла Алиса, скинув все маски. – Мы все тебя любим. И Женька тоже. Он у тебя замечательный.

Глава 4. Дорога на Ольхон

Поднять подняли, а разбудить забыли. Расхожая фраза буквально отражала Алисино состояние в шесть утра. Вера доволокла ее до минивэна, который туристическая компания отправила за ними, усадила на задний ряд сидений, и Алиса мгновенно отрубилась вновь, не видя, кто еще присоединился к поездке, как они выезжали из города, и куда направились.

Снился Кляров, Андрей Владимирович, Андрюша. Сон был такой же липкий и вязкий, как их отношения, длившиеся больше года.

Кляров был креативным директором в наикрутейшем, самом крупном в России event-агентстве, куда Алисе удалось устроиться после института. Алиса получила диплом маркетолога и некоторое время подрабатывала копирайтером-фрилансером, писала тексты для сайтов, рекламные статьи и прочее скучное. А тут стабильность, перспективы, интересные проекты. И начальник мечты: симпатичный, взрослый, обходительный. Проводил ее на закрытые звездные вечеринки, которые агентство и разрабатывало. Исключительно для работы, разумеется.

В офисе отношения скрывали, так он уберегал ее от обвинений в карьеризме. И вообще умело манипулировал, запугивая завистью коллег, корпоративной этикой и прочими «высокими принципами». А оказалось, он просто женат. Только узнала Алиса об этом спустя год. Момент просветления был внезапным и болезненным: Андрюшина благоверная заявилась в офис и устроила скандал. Тут подтянулись и корпоративная этика, и высокие принципы, и полные презрения взгляды коллег. Алису уволили.

И вот уже полгода она опять работала в безымянном фрилансе, потому что скандал получился знатный, и другие агентства устроили ей бойкот.

Считала ли она, что сама виновата? Да, считала. Не разглядела, не захотела разглядеть очевидного. Да и вообще, в таких вопросах принято обвинять женщину, так проще. Кто она такая, чтобы противостоять многовековым общественным традициям? Другой вопрос – почему она вообще клюнула на этого напыщенного скользкого пижона?

Минивэн подскочил на кочке, и Алиса проснулась. Открыла глаза и чуть не поперхнулась собственной слюной – напротив, облизывая ее взглядом и сладострастно улыбаясь, сидел Кляров. Алиса выпрямилась, проморгалась и с облегчением выдохнула… показалось спросонья. Мужчина напротив напоминал Клярова лишь отдаленно, разве что круглыми рыбьими глазами и выражением лица, таким умудренно-знающим, покровительственно-снисходительным. Дескать, девочка моя, я тебя вижу, я за тобой присмотрю.

Тут же в поле Алисиного зрения вплыла детская мордашка. Этот попутчик сидел на ряду впереди Алисы, но сейчас, встав ногами на сиденье, повернулся к ней и разглядывал так же бесцеремонно, как и его взрослая копия.

– Степа сядь, не приставай к девушке, – обратился к нему мужчина.

– Степан! – взвизгнул женский голос, и невидимая Алисе сила утянула пацана на место.

Вероятно, пока она спала, в машину сели еще туристы: семья с двумя детьми, что разместилась в салоне вместе с ними, и черноволосый головастик на переднем пассажирском рядом с водителем.

Алиса зачем-то улыбнулась мужчине, потом, спохватившись, наоборот, стянула губы в непроницаемую горизонталь и отвернулась. Вера дремала рядом, прислонившись к окошку. Алиса, смущенная навязчивым вниманием попутчиков, засуетилась, замельтешила, хотела подложить сестре под голову кофту, но нечаянно разбудила.

– А? Приехали? – вскинулась Вера.

– Нет-нет, спи, – ответила ей Алиса.

Но машина действительно остановилась.

Водитель повернулся к пассажирам салона и громко произнес:

– Стоянка полчаса. Чай, чебуреки, туалет. В десять ровно отправляемся.

Мужчина, что так жадно разглядывал Алису, пока она спала, открыл дверь и, выпустив сначала жену и детей, остался у входа, галантно подав руку пассажиркам с последнего ряда. И пока его благоверная с одним малышом на руках догоняла второго, вырвавшегося наконец из клетки на колесах и потому осоловевшего от счастья, он завел светский разговор с рыжими сестрами:

– Читал про это место. Перевал называется. Тут традиционно останавливаются на завтрак все автобусные туры. Но, боюсь, приличного кофе нам не найти.

– Выпьем неприличный, – буркнула Вера в ответ и увела сестру в сторону.

Место было максимально негламурным, но колоритным. Вдоль дороги растянулись ряды крытых лотков, затянутых выгоревшей на солнце клеенкой. Дородные женщины всех возрастов и двух национальностей зазывали вновь прибывших посмотреть на их товар: развалы янтарного копченого омуля, подносы с жирными золотистыми чебуреками, дышащие паром, укутанные в полотенца пароварки с белыми, горячими буузами1. Чай, уже забеленный молоком, разливали поварешкой из огромных кастрюль.

– Пробуйте, девочки, сутэцей, пробуйте, – круглолицый дедок, выскочивший из ниоткуда, всучил Алисе пластиковый стаканчик с дымящимся сливочно-желтым чаем. – Настоящий, с солью, по-нашему, по-бурятски.

– Спасибо, – кивнула Алиса, похрюкивая от смеха. – Ну что, Вер, хотела чего-то натурального, настоящего, живого? Получите-распишитесь.

– Пей-пей, – улыбалась Вера, рассчитываясь со стариком и принимая такой же точно стаканчик с чаем.

Сестры шли вдоль лотков, прихлебывая жирный, действительно соленый чай, рассматривали местные промысловые товары. За лотками с едой начинались лавки с деревянной утварью, с войлочными шапками и тапочками в бурятском национальном стиле, с сувенирами и амулетами.

Пока Вера выбирала подарки близнецам, Алисино внимание привлекло деревце, на ветках которого повязаны были сотни цветных ленточек: синих, белых, красных, зеленых. Были там и огрызки тряпок, и лоскуты от рубашек, и просто шнурки. Подойдя к чудному арт-объекту ближе, Алиса увидела, что под деревом россыпью валяются монеты, конфеты и сигареты.

– Это бурхан, – прозвучал знакомый голос рядом.

Алиса оглянулась и увидела нерадивого отца семейства, вновь улизнувшего от жены и детей. Он поравнялся с ней и, указывая на дерево, продолжил:

– Что-то вроде святого места для местных. Их много таких. Обычно на перекрестках или рядом с ручьями. Здесь, по поверьям, дух какой-нибудь обитает, бурхан, а это все подношения.

– О как, а откуда вы знаете?! – автоматически включила восторженную дурашку Алиса.

– Так… Читал. Готовился к этому путешествию. Ой, фу, пошел отсюда!

Мужчина замахал руками на огромного рыжего пса, который незаметно подошел к нему сбоку и ткнулся мокрым носом в ладошку, унюхав аромат чебурека, побывавшего там.

– Не надо! – воскликнула Алиса и, погладив пса по крупной голове, обращалась уже к ему. – Идем со мной, идем, малыш.

Когда-то давно Алиса мечтала о собаке, но отец не разрешал, потому Алиса реализовывала свою мечту, подкармливая уличных, становясь на короткий миг их хозяйкой. Когда родителей не стало, можно было бы и завести хвостатого друга, однако отцовский запрет все еще действовал на нее, уже неосознанно. Да и какая ей собака, это же ответственность, о животном надо заботиться. А Алиса сама … как дите… кто бы о ней позаботился. Потому по старой привычке кормила всех бездомных тварей, но личную так и не заимела.

Она вернулась к лотку с едой и заказала шесть мясных поз.

– Ммм, хороший аппетит, – не отставал от нее прилипчивый мужчина.

Алиса не ответила, а получив позы на картонном блюдечке, молча увела собаку под разноцветное деревце и покормила.

– Сделай так, чтобы этот придурок от меня отстал, – шепнула она псу. – Чтобы все они от меня отстали.

Рыжий проглотил все шесть поз в шесть укусов и влюбленно уставился на одномастную благодетельницу.

– Что? Скажешь сама виновата? Сама с ними флиртую? – спросила у него Алиса.

Пес облизнулся и склонил голову набок.

– Да знаю я. Дурочка. Вот почему.

Рыжий утробно зарычал, метнув взгляд желто-карих очей ей за спину. Послышался все тот же неунимающийся голос:

– Собачек любите?

Прилипчивый остановился на безопасном расстоянии, но все же никак не оставлял Алису в покое. Хорошо, что на помощь подоспела сестра:

– Мужчина, вас там жена потеряла. Лиса, идем, – сказала она, подхватывая младшую под руку, и добавила достаточно громко, чтобы быть услышанной: – Почему ты его не пошлешь?

– Да черт его знает. Не могу. Я как будто ищу все время кого-то и боюсь пропустить.

– Папика?

– Может, и папика, – честно ответила Алиса.

– Этот мимо.

– Согласна.

Вера не понимала, откуда у Алисы такая тяга ко взрослым мужикам. Хотя сама была отчасти тому причиной. Дело в том, что будучи младшей, поздней уже дочерью, балованной Галей, Алиса привыкла опираться на заботливого и вместе с тем авторитарного отца, быть его маленькой крошкой, знать, что он разрешит все ее проблемы. Перед глазами стоял пример и матери, и старшей сестры. Обе были за мужем (словно в поговорке) как за каменной стеной. Алиса не знала других схем мироустройства и подсознательно искала себе «стену», а попадались всякие кляровы, которые велись на смазливое личико и не видели за ним души. Алиса же принимала их правила игры, притворялась рыбкой. Ей казалось, что «стены» любят именно таких. Ей казалось.

Остаток дороги сестры уже не спали, любовались степными просторами. Чем ближе они были к цели, тем причудливее казались виды: каменистые крапчатые сопки с вымытыми дождями расщелинами, на них скрюченные, приземистые сосны. Словно сад миниатюр-бонсай, созданный великанами.

Поворот, еще поворот, спуск, подъем, и… вот он – Байкал, синяя гладь, зеркало мира. Пассажиры вытянули шеи, пытаясь разглядеть приближающееся чудо. Минивэн остановился, и черногривый головастик, сидевший на переднем сидении рядом с водителем и до сих пор ни разу не обернувшийся, вдруг оживился и заговорил:

– Посмотрите налево, дорогие гости. Перед вами байкальский бродяга!

Все дружно посмотрели налево и увидели на пригорке фигуру человека с посохом в руках.

– Идемте, я расскажу его историю, – продолжил бойкий бурят, сам уже ступая в пыль дороги.

– Кто это? – тихо спросила Алиса у сестры, не понимая, что происходит.

– Это Галсан, наш гид, – пояснила Вера. – Он знакомился при посадке, ты все проспала.

Их маленькая группа высыпалась из минивэна, как горох из банки, и гид Галсан повел их к высокой бронзовой скульптуре, очень реалистичной, изображающей человека в ветхой одежде, худого, с сумой через плечо, с посохом и босого. Одним словом – бродягу.

Подойдя к статуе, Галсан приосанился, развернулся в сторону Байкала, видного с этой точки, как на ладони. Раскинув руки в стороны как-то торжественно и даже театрально, продекламировал:

– По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах.

Бежал из тюрьмы темной ночью,

В тюрьме он за правду страдал.

Идти дальше нет уже мочи –

Пред ним расстилался Байкал.

Эта народная песня сибиряков рассказывает о нелегкой судьбе каторжан, – заключил он, а после быстро и неожиданно переключился на деловой тон. – Пара минут на фото и подышать, и едем дальше. Машина на той стороне ждет уже.

Туристы распределились вокруг памятника, кто-то фотографировался на его фоне, кто-то на фоне космических пейзажей, а кто-то ловил убежавших детей. В конце концов все снова загрузились в машину и отправились к переправе, перед которой длинным удавом тянулась километровая очередь из автомобилей.

Ольхон – это остров на Байкале, добраться туда можно на пароме или лодке. В летний сезон желающих много, вот и стоят бедолаги часами в ожидании. Проверка на прочность намерения.

В этот раз Галсан сел в салон, решив, что пора приниматься за работу. Он жизнерадостно улыбался загорелым лицом, и было совершенно непонятно, сколько же ему лет. Взрослый, старше сорока, однозначно. Но дальше ясность терялась. Может, и сорок, а может, и все шестьдесят. Узкие щелочки глаз, как бойницы в сторожевой башне, скрывали душу, но следили за всеми изучающе.

Пока ехали до парома в обход вереницы машин, Галсан выдал базу про Ольхон: длина, ширина, население. Куда интереснее было слушать намеки про места силы, шаманов и колдунов. Подробности он обещал позже.

У причала выгрузились. Вблизи Байкал уже не казался таким спокойным. Крупные волны накатывали одна за другой. Цвет воды сменился с синего на зеленый, потом вдруг стал серебристым, мрачно серым и вновь ультрамариновым. Байкал играл с небом в поддавки.

– Чемоданы, сумки, детей – все в сторону, вон туда! Вон в тот угол, – распоряжался гид, выгружая из багажника вещи туристов.

– Почему не оставить их в машине? – проворчала Алиса.

– Это чтобы в пробке не стоять, – сказал Галсан, занося чемодан сестер на паром. – На той стороне нас другой транспорт ждет. А эту отпустим, да.

Посадка длилась недолго, и вскоре огромная, груженая людьми и автомобилями баржа потянулась вслед за стареньким тяговым корабликом. Все туристы, кроме непоседливых детей, облокотившись на перила парома, завороженно наблюдали, как волны облизывают ржавый его борт. От воды веяло прохладой и свежестью.

А на том берегу вновь песчаная пыль и жара. Там их действительно ждал другой транспорт. Совершенно другой: серый УАЗ с круглыми, словно выпученные глаза, фарами, прозванный в народе «буханка». Его аскетичный салон, лишенный мягкости и заграничного комфорта, приглашал изнеженных московских туристов в суровую сибирскую реальность.

– Дороги у нас не очень, да. – Словно оправдываясь за «буханку», торопливо проговорил Галсан. – Машина простая, надежная, что танк. Но жесткая, так что держитесь крепче, да.

До гостиницы добрались минут за сорок. Хотя, опять же, оговорочка: гостиница – не совсем гостиница. Пять круглых войлочных юрт, вставших полумесяцем вокруг шатра-столовой. Вера решила окунуться в местную культуру с головой и выбрала этнический эко-кемпинг «Наратэй», что в переводе с бурятского означает солнечный.

Меж юртами то там то тут торчали низкорослые сосны, земля была утоптана, и хилая трава едва пробивалась сквозь желтую ее корку. Байкальский ветер трепал оставленную кем-то на ветке паутину ловца снов. Место не казалось уютным, оно внушало тревогу и будто намекало – все мы кочевники, перекати-поле, временные гости этого мира.

– Размещайтесь, отдохните часик, потом обед, и едем дальше, на Хобой, – распорядился Галсан, высадив своих туристов.

Внутри юрты было уже не так пусто, а главное, безветренно. Низкие потолки и отсутствие углов делали жилище несуразным. Две кровати, тумбочки и икеевский драповый диван не вписывались в округлую линию стен и казались здесь инородными предметами. Настоящие кочевники спали на полу, на шкурах вкруг очага, а здесь получилась сомнительная попытка совместить привычный западному туристу комфорт с этнической стилизацией. Для стилизации же на пол кинули безворсовый бордово-желтый ковер с геометрическим восточным орнаментом, а на столике рядом с диваном поставили фигурку монгольского воина с покрытием под состарившуюся бронзу – увесистую, но с клеймом «made in China» на обороте свинцовой подставки. Вера разочарованно вздохнула, Алиса же с облегчением выдохнула, обнаружив за тонкой фанерной перегородкой санузел с раковиной и даже душем. Каждому свое.

Глава 5. Отец Байкал

Отобедав лоснящимся от жира бухлёром в прикуску с хушуурами, сестры и прилипчивый мужик (его звали Алексей Аврутин) отправились дальше, на мыс Хобой. Жена Алексея, Елена, с детьми ехать отказались, и так утомились мелкие.

Дорога на Ольхоне местами напоминала стиральную доску, местами ее не было вовсе, так что сидеть приходилось прямо, крепко держась за поручни, чтобы позвоночник не рассыпался, а бухлёр не расплескался.

– Это самая дальняя точка нашего тура, – перекрывая шум мотора, рассказывал Галсан. – Сегодня туда съездим, оно стоит того, да. А завтра уже по малому кругу, поближе к кемпингу поедем. Если с погодой повезет, то и на море сходим, вкруг острова.

Оно правда того стоило.

До самого мыса машины проехать не могут, часть пути, что-то около километра, пришлось идти пешком с уклоном вверх, чтобы выйти на точку, с которой видно все море, весь масштаб.

– Высота здесь почти восемьсот метров, да, – вещал гид, в этот раз перекрикивая рев ветра. – Это северная оконечность острова. Хобой означает «клык», потому что скала на зуб похожа. Здесь одно из мощнейших мест силы, да. Сами сейчас поймете.

Когда добрались до смотровой площадки – поняли. Большое Море раскинулось перед ними во всей своей красе. Берег обрывался отвесной стеной, и внизу, далеко внизу, шевелился Байкал, бился волнами о скалы, рассыпался на миллиарды сверкающих брызг, собирался в мощный кулак и вновь обрушивался на камни. Над волнами летали чайки. Над волнами и под обрывом. Ошеломляющее зрелище!Будто сам ты – большая птица, будто сам летишь над морем и смотришь свысока на глупых чаек.

Сильный ветер добавлял ощущения полета. Казалось, стоит прикрыть глаза, раскинуть руки в стороны, податься вперед и полететь. Ветер подхватит и удержит от падения, обнимет, как заботливый отец.

Алиса расслабилась, вдохнула полные легкие свежего воздуха, отпустила контроль. Что она и правда такая ершистая? Чего вдруг? Хорошо ж все. Хорошо-о-о-о.

После Хобоя Галсан повез их в еще одно место. Рассказывал по дороге:

– Это новодел, но интересный. Слышали про Даши Намдакова?

– Скульптор? – уточнила Вера.

– Скульптор, да. Звезда мирового масштаба, считай. Наш. Вот он пару лет назад здесь бронзовую статую поставил, семь метров в высоту, «Отец Байкал» называется. Хотя многие не согласны с таким видением батюшки, да. Но стоит старый. Туристам нравится.

Вновь пришлось часть пути пешком идти, и вновь в горочку. Не сразу поняли, где статуя. Ожидали увидеть образ старика, человека. А шли к дереву будто бы. К старой иссохшей лиственнице. Но чем ближе они подходили, тем отчетливее понимали замысел. Намдаков действительно воплотил дух Байкала в образе усохшего, но все еще мощного дерева, крона которого раскинулась переплетением оленьих рогов. В трещинках сухой коры просматривались черты старческого лица. Жутковато. На ветках-рогах подвешены колокольчики, подпевающие песне ветра.

Здесь тоже постояли, послушали. Сначала бронзовый дзыньк скульптуры, потом истории Галсана про дух Байкала, про его буйный нрав. Положили монетки внутрь бронзового дерева, загадали желания. И обратно, в кемпинг. Уставшие, умиротворенные. Даже навязчивый Алексей притих, отстал от девчонок.

По дороге Галсан спросил разрешения заехать в деревню:

– Пять минут через Хужир тут, да. Я у брата заночую. Закинете меня, и дальше в гостиницу водитель вас отвезет. А завтра с утра на Шаманку поедем.

Уже темнело, когда свернули в поселок. И сизые сумерки вуалью легли на кривые дощатые заборы, на навозные кучи и голые электрические столбы. Деревню трудно было назвать живописной – ни зеленых палисадников, ни резных ставень, и цвет настроения – песочно-серый. Но ее ли в том вина? Ольхон – это вам не Кипр, тут иные порядки, иные условия.

Алиса равнодушно рассматривала безвкусные вывески магазинов, в основном продуктовых, и вдруг мелькнуло что-то знакомое. Не сразу сообразила, что именно цепануло. А оказалось, – новенькая табличка с названием улицы: «ул. Арсалана Дашицыренова».

– Смотри, – она ткнула в бок сестру. – Это же из дедова дневника имя.

Вера выскочила из УАЗа вслед за успевшим уже попрощаться со всеми Галсаном, крикнула:

– Стойте! Подождите, Галсан! – указала пальцем на табличку. – Почему так улица называется?

– А-а-а-а, – будто обрадовался вопросу гид и снова заулыбался всем лицом. – В честь деда моего, Арсалана Доржиевича. Тут дом его стоял. Два года как помер, до ста лет пару дней не дожил, да. Участник Великой отечественной, герой.

– Ух … ты, – только и могла вымолвить Вера.

– А чего вдруг интерес, а? Слышали про него чего?

– Не знаю, про него ли. У моего прадеда в дневнике это имя записано.

– А прадеда как звать?

– Афанасьев Арсений.

Галсан вдруг перестал улыбаться и смотрел растеряно, молчал. Наконец произнес:

– Надо же … думали бредит дед. Вспоминал перед смертью какого-то Арсения, да. Сеней называл. Удивительное совпадение.

Вера смотрела на него вопрошающе, ждала продолжения. Но Галсан улыбнулся и кивком попрощался, сказал только:

– Завтра увидимся, Вера. Я поспрашиваю у брата, дед с ним жил, у него на руках умирал. А пока езжайте. Отдыхайте. Доброй вам ночи.

В кемпинге ждал ужин кочевников и большой вечерний костер, почти пионерский.

Семейство Аврутиных заняло раскладные кресла поближе к столовому шатру, их дети бегали рядом, жарили на огне зефир, нанизанный на длинные прутья, вопили и дрались. Алексей кидал тоскливые взгляды на сестер, но приблизиться уже не решался. Елена, жена его, посматривала исподлобья, но молчала. Уставшая, располневшая, растрепанная и даже неряшливая, но очевидно когда-то красивая. Та красота и ныне проглядывала сквозь мешки под глазами и плотно сжатые в недовольстве губы.

Сами же сестры разместились по другую сторону очага и, наслаждаясь танцем рыжих всполохов, потягивали сухое белое.

– Что, если это тот самый Арсалан? – не унималась Вера.

– Да, забавно было бы.

– Хочу завтра напроситься к нашему гиду в гости, может документы какие остались у его брата, фотографии. Надо посмотреть.

– Да не, совпадение, – лениво обронила Алиса и потянулась, как кошечка, вновь поймав на себе взгляд Аврутина.

– Проверить в любом случае надо.

В этот момент за спинами зашуршал песок и между их креслами втиснулась круглая голова с неизменной улыбкой на все лицо – Галсан. Сам пришел.

– Я не утерпел, да, приехал, – поворачиваясь то к Вере, то к Алисе, сказал он. – Расскажите, что за дневник?

– Лис, принесешь? Он в чемодане под кроватью, – встрепенулась Вера.

Обрадовавшись, что есть с кем обсудить Арсения Афанасьева, она рассказала гиду все, что знала о прадеде, и о своих неудачных поисках в архивах Иркутска. Когда Алиса принесла завернутую в прозрачный файл тетрадь, Вера передала ее Галсану со словами:

– Только эти записи, и больше ничего. Из понятного – имена, дата и географическое название Слюдянка. Теперь пытаюсь найти зацепочки, чтобы раскопать дедову родословную, узнать, кто были его предки.

Галсан, внимательно всматриваясь в строки, спросил:

– А цифры что значат?

– Не знаю. Думаю, что это код, но ключа к нему нет.

Галсан молчал. Думал. Решался будто, наконец произнес:

– Дед Арсалан до самой смерти в здравом уме был. Речь, мысли – как вода в Байкале, чистые, да. А помирать стал, помутился рассудком. Про золото какое-то все вспоминал. Говорил, дух Байкала золото спрятал и заклятие на сто лет наложил. Говорил, что в двадцатом году истечет проклятие. А до тех пор трогать нельзя. Арсения поминал часто. Говорил, Сеня … брат Сеня, а фамилию вот не называл. Может и совпадение, да. Однако же про проклятие тоже записано у вас, да. Сто лет. И год двадцатый. Не бредил, значит?

Вера взялась за дневник, но Галсан не выпускал тетрадь, сканировал глазами цифровой код.

– Интересно мне, что здесь зашифровано?

– Мне тоже, – сказала Вера и потянула тетрадь на себя.

Галсан отпустил ее с сожалением, но быстро переменил выражение лица на привычное улыбчивое.

– Обменяемся телефонами, – предложил он. – Если я что нового узнаю, я позвоню, да. Если вы, то тоже в любое время. Мне про деда своего очень интересно. А я поищу у брата дома документы и фотографии, да. Дед красноармейцем был, это точно. В девятнадцатом году в РККА2 добровольцем ушел. Для бурят то необычно было, наши в те дела не мешались особо, да. А дед Арсалан вот идейный был, за свободу трудового народа пошел. Узнаю, где он в то время служил. Может, название части сохранилось, может, по военным спискам вы на прадеда своего выйдете.

На том и договорились, на том и разошлись.

Глава 6. Брат Сеня

– Сеня, брат Сеня. Арсалан и Арсений, – пел себе под нос воин, замыкающий шествие. Песня из разряда «что вижу, то пою». Песня без мотива. Да и без смысла.

– Заткните его кто-нибудь! – крикнул Ковалев, следующий вторым, сразу за командиром Артемьевым.

Арсений обернулся на друга Арсалана, но ничего не сказал, только усмехнулся в натянутый до носа шерстяной платок.

Их маленький отряд по-прежнему состоял всего из четверых, так и ехали по узкой тропке: Артемьев, Ковалев, Афанасьев и Дашицыренов. Первый сосредоточенно молчал, второй злобно ругался, третий смеялся, четвертый пел.

Лошади устали уже, да и замерзли, надо бы на привал, а деревни все не видать.

Люди тоже устали, но в этот раз, одетые не в армейскую шинель, а кто во что горазд (кто в овчинный тулуп, кто в ватную фуфайку), чувствовали себя вольготнее, волку-морозу тулуп не по зубам.