Проклято на сто лет

Анна Александрова

Проклято на сто лет

Предисловие

Меж высоких гор, в бескрайних лесах разлил прозрачные воды Байкал, священное озеро, славное сибирское море. Властвует над тем озером великий дух, Хозяин Байкала, служат которому духи помладше: и ветры великаны Баргузин с Култуком, и богатырша Сарма, и зеленая красавица Тайга.

Триста тридцать рек и несметное число ручейков несут в Байкал свои дары и подношения. Все ему поклоняются, все его уважают.

У Хозяина же необузданный нрав. То он ласков и тих, привечает гостей, угощает и потчует, то вдруг вскипит, рассвирепеет, разнесет в щепки, если что ему не по душе. Опасно злить Хозяина.

Народы, что издревле живут на берегах озера, давно привыкли к его переменчивому настроению. Угадывают по дуновению ветерка, что на сердце у Байкала. А особые люди, шаманы, что духов слышат и говорить с ними умеют, те и вовсе у Великого на службе – несут подарки, жгут жертвенные костры, передают человеческие просьбы. Если в настроении Хозяин, то меняет судьбы просителей, исполняет заветные желания.

Сильные шаманы после смерти своей остаются с Хозяином. Забирает он их к себе в мир бестелесных духов и одаряет способностью оборачиваться в птицу лесную, в собаку бродячую, в старика или красную девицу. И в том виде бродят они по миру, смотрят на людей, на страны дальние, но всегда возвращаются, чтобы поведать Хозяину, что на Земле творится, чтобы передать просьбы жаждущих.

Если встретите пса бездомного, не гоните его, не ругайте. Расскажите лучше, о чем мечтаете, да накормите голодного. Может то слуга великого духа вас послушать пришел.

По мотивам легенд о Байкале

Глава 1. Сестры

– Алиса, вставай. Али-и-иса! Лиса, Лисенок… Просыпайся. Уже девять. Алис!

Вера тщетно пыталась растолкать младшую сестру. Та спряталась под белоснежным отельным одеялом, как лиса в сугробе, только пятка торчала наружу.

– Лиса, все, я ушла, встретимся в архиве. Встань сегодня хотя бы до одиннадцати. Пора привыкать к новому времени. Если сейчас не встанешь, вечером не уснешь, опять полночи будешь крутиться. А завтра в шесть подъем, помнишь?

Из-под одеяла послышалось недовольное ворчание. Вера ущипнула сестру за пятку и вышла, дверь громко щелкнула автоматическим замком.

Перед выходом Вера распахнула плотные шторы, впустив июньское солнце в их стандарт с двумя кроватями. Номер был просторный, светло-бежевый и выходил окнами на набережную Ангары, откуда сквозь приоткрытую форточку сочились и шепот тополей, и крики детей, и перестук криво уложенной плитки под колесами самокатов.

Сопрев под одеялом, прижатым сверху солнечными зайцами, Алиса вытащила из-под него сначала стопы, потом распахнулась полностью, повернулась на бок и обхватила одеяло длинными ногами, оголив красивую попу в розовом кружеве нижнего белья.

Она и правда походила на лису – медно-рыжая, с бледной золотистой кожей, усыпанной веснушками, с большими лисьими глазами в опуши черных ресниц и с оттопыренными маленькими ушками, торчащими меж завитков волос. Закрыв глаза длинным рыжим локоном, как ночной маской, Алиса громко сопела и даже похрапывала приоткрытым ртом, что никак не вязалось с ее хрупкой внешностью.

Сквозь марево утреннего, самого сладкого, сна в ее сознание пробился писк открывающегося электронного замка. Алиса приготовилась вновь выслушивать Верино ворчание, поджала челюсть, причмокнув губами, но Вера молчала. Почти уже нырнув обратно в озеро Морфея, Алиса вдруг почуяла неладное в повисшей тишине, резко распахнула глаза и вскочила. За спиной щелкнул замок. Алиса обернулась и уперлась взглядом в качающуюся на дверной ручке красную табличку с надписью «Не беспокоить».

– Блин, Вера! Трудно было повесить, чтобы уборка ко мне не ломилась? – ворчала теперь Алиса в тех же интонациях, что получасом ранее сестра.

Она встала, выглянула в коридор, но никого не обнаружила. Только длинный ряд одинаковых дверей с крупными цифрами из червленого металла: 310, 311, 312 ….

Алиса повесила табличку с внешней стороны, закрылась. На всякий случай заперла и ручную задвижку, с сожалением посмотрела на теплую, залитую солнцем кровать, но все же отправилась в душ. Вера права, надо как-то перестраиваться на Иркутское время.

Сестры прилетели в сибирскую столицу три дня назад, поселились в хорошем отеле на набережной Ангары, в исконно историческом центре. На завтра у них был выкуплен тур на Байкал, на остров Ольхон. Сбор в семь утра.

Идея приехать в Иркутск принадлежала Вере. Она же и спонсировала поездку. Вернее, ее муж, успешный московский предприниматель, решивший таким образом снизить амплитуду эмоциональных качелей в начинающемся у жены кризисе среднего возраста. Вере недавно исполнилось тридцать шесть.

Алиса была на двенадцать лет младше Веры. Их с сестрой отношения, сотканные из сестринско-материнских нитей, выкрашенные в дружеские цвета и закрепленные общей утратой, держали всю конструкцию мира их обеих. Они были друг у друга, жили друг для друга и любили друг друга безмерно.

У Веры были уже свои дети, два десятилетних сорванца-близнеца, такие же рыжие, как и их мать с тетушкой. Но именно Алиса была ее старшенькой, ее отдушиной, ее поверенной и подругой одновременно. Теперь, когда Алиса повзрослела и сама стала женщиной, тем более.

Да, идея приехать в Иркутск принадлежала Вере, но это было не просто путешествие. Для путешествий она выбирала обычно более теплые места и, желательно, с морем до горизонта. Это был паломническо-исследовательский тур на историческую родину.

После смерти родителей, погибших в автомобильной катастрофе пять лет назад, Вера решила составить древо рода, собрать данные обо всех предках, до кого дотянутся ее руки сквозь время. По маминой линии все было довольно просто – коренные москвичи, купеческое сословие. Родословная прослеживалась аж до начала девятнадцатого века. А вот папины корни уходили одним отростком в стылые земли Сибири, здесь они терялись на прадеде Арсении Афанасьеве, чью фамилию, кстати, сестры и носили.

Известно было, что прадед переехал в Москву из Иркутска уже взрослым, женился на девчонке из сиротского дома (тут ловить было нечего, даже фамилия у прабабки была не родная, в приюте выданная) и родил с ней сына, Сашу, Александра Афанасьева. Саша, в свою очередь, произвел на свет Льва Афанасьева, отца девочек. И можно было бы удовлетвориться просто именем-фамилией и годами жизни, но Веру, учуявшую запах родной крови, было уже не остановить. Ей хотелось копнуть дальше, глубже, понять – а кто он, Афанасьев Арсений, почему уехал из Сибири, почему в Сибири оказался? Из какой он семьи? Ссыльный ли дворянин? Может, преступник?! Или раскольник-старообрядец, чьи предки были сосланы сюда еще при Екатерине Второй?

Вооружившись огрызком его дневника, найденным на даче, Вера решила ехать в Иркутск, искать дальних родственников, живых и мертвых.

Алиса, недавно уволившаяся с работы из-за неудачного служебного романа, недолго думая, вписалась в генеалогическую авантюру сестры, хотя сама восторга от поисков не испытывала и походы в архив саботировала. Ей просто хотелось посмотреть Байкал, самое глубокое озеро на Земле, жемчужину мира. Говорят, там обитает дух, способный изменить судьбу.

И пока Вера проводила часы в государственном архиве, параллельно отправляя запросы во все районные архивы области, Алиса гуляла по городу, гладила бездомных собак, пила свой апельсиновый бамбл и дышала прохладой, поднимавшейся с поверхности прозрачной Ангары.

Город ей нравился, как ни странно. Да, он был маленький, не такой яркий, как Москва, не такой нарядный. Но со своей горсткой изюма внутри. Деревянные дома со складными ставнями были отреставрированы и выглядели живыми, они будто хранили себя из последних сил для кого-то, молодясь и прихорашиваясь, как старые девы – в рюшах белых палисадников и кружеве резных фронтонов. Запах сирени, плывущий над городом, добавлял им провинциального шика. Начавшие цвести тополя укрывали пуховым платком.

Современные здания в центре тоже присутствовали, но они не вызывали такого интереса, конечно же. И проходя мимо них, Алиса закрывала глаза, чтобы послушать город. Говорят же, что женщины любят ушами, – Алисе нравилось, как Иркутск звучит. Шум машин присутствовал и здесь, но то был не московский вой шестиполосного движения, а легкое «р-р-р-р» и редкое «фа-фа». Щебет птиц легко пробивался до слуха прохожих сквозь кроны деревьев, издали слышался звон церковных колоколов. А вот Ангара не шумела, хотя течение ее было сильным. Просто бежала по своим делам уверенно, широко и без оглядок, как самодостаточная женщина.

Алиса вышла из гостиницы и повернула налево, дошла по длинной набережной в парк на острове Юности, вышла из него с другого конца и через переплетение коротких улочек попала в Иркутскую слободу, которую местные называют «Сто тридцатым кварталом». Это образцово-показательное собрание бревенчатых домов вполне успешно имитировало расцвет имперской России девятнадцатого века в веке двадцать первом. Здесь были и гостиница «Купеческий двор», и ресторан «Хмельное подворье», и коктейльный бар «Кружаль». Чтобы ни значило это название, звучало оно аутентичненько.

Откушав кофею и шоколадного мусса на террасе кофейни с неаутентичным названием Cake Home, Алиса двинулась дальше. Она уже бывала здесь с сестрой и знала, что за слободой, через улицу, будет вход в центральный парк культуры и отдыха, бывший в досоветские времена кладбищем. Вера притащила ее туда в первый же день, заставляла читать выставленные в дальней части парка обломки могильных камней.

– Что мы ищем? – спросила ее тогда Алиса.

– Не знаю, – отвечала сестра, переходя от камня к камню. – Фамилию Афанасьев, быть может. Вдруг кто-то из наших тут.

В этот раз Алиса, избегая мрачных закоулков парка-кладбища, шла по центральной дорожке, выложенной новенькой плиткой и полной живых людей. На той стороне ЦПКО находилось здание городского архива, где занималась поисками Вера. Алиса решила все-таки помочь сестре, ну или хотя бы попытаться.

За сто шагов до цели, ей пришло сообщение:

«Захвати дедушкин дневник, если ты еще в номере».

На что Алиса ответила:

«А поздно. Я уже подхожу».

Вера разговаривала на крыльце здания архива с немолодым, но очень… очень симпатичным мужчиной. Она стояла спиной к входной калитке, в то время как ее собеседник видел и улицу за штакетным забором, и весь дворик архива, и подъездную дорожку, на которую уже ступила Алисина нога в зеленых кедах на высокой подошве. Они встретились глазами, и мужчина поспешно отвел взгляд, как будто смутившись.

– Я тут! – шепнула Алиса сестре прямо в ухо, подойдя вплотную.

– А, вот и Алиса, – обрадовалась Вера. – Алиса, это Константин … (она сделала паузу)… эм-м… а-а-а… отчество не знаю.

– Можно просто Константин, – элегантно кивнул мужчина и протянул Алисе руку, задержал ее ладошку в своей чуть дольше приличного.

– Алиса, – ответила та, не удержавшись от кокетливой улыбки.

– Константин помогает мне с запросами в архивы области. По дедушке здесь ничего, к сожалению, – пояснила Вера. – Я вчера еще рассказала про дневник, он заинтересовался, говорит, можно найти других людей по именам. Может, это его коллеги или друзья, или служили вместе. Я, растяпа, забыла записи сегодня. И ты сломала систему, вышла из отеля раньше обычного. Помнишь, кто там указан? Ковалев, Артемьев и… с такой странной фамилией еще один.

– Не помню, – ни секунды не подумав, сказала Алиса, украдкой разглядывая нового знакомого из-под опущенных ресниц.

При ближнем контакте он казался еще симпатичнее: заостренные в изгибах черты лица, тонкий нос, серые глаза, идеально гармонирующие и с седыми прядями в черных вьющихся волосах, и с льняным пиджаком, надетым поверх черной же футболки и темно-синих брюк. Под футболкой угадывался рельеф подкаченного тела, а не пивной животик, так часто маскирующий пресс мужчин за сорок. Этакий Цискаридзе местного разлива. Он опирался на эбонитовую трость с серебряной рукояткой в форме орлиной головы, что придавало ему загадочности и шарма.

– Я могу проводить вас до отеля, изучу дневник и поищу этих людей, пока вы отдыхаете, – предложил Константин, перекладывая трость из руки в руку.

– Нет, спасибо, – отрезала Вера и, подхватив Алису под локоть, добавила. – У нас другие планы. Займемся уже после Ольхона. Сами. Вы и так потратили на нас много времени. До свидания.

Она быстро утянула оглядывающуюся Алису на улицу, но та все же успела воскликнуть слишком громко:

– Ничесе тут архивариусы!

– Тсс, услышит. – Уводя непутевую сестру все дальше от симпатичного собеседника, шикнула на нее Вера. – Он не сотрудник.

– О как?!

– Да. Сам по себе. Тоже искал что-то. Разговорились, он заинтересовался вдруг, пристал с вопросами. Честно говоря, мне показалось, что он просто клеится. А сейчас увидела, как он тебя глазами ел, и поняла, что не показалось. Ну его. Сами найдем, что надо.

– Ха! Ревнуешь?! Ну я-то не против, пусть ест.

– Дурочка, что ли? Он старый для тебя. Мало тебе было Клярова?

При упоминании о бывшем любовнике и по совместительству начальнике, тоже бывшем, Алиса насупилась и, тряхнув рыжими завитками, согласно кивнула:

– Да, ты права, систр, что-то меня несет. Нет старым мудакам! Даешь молодежь!

– Лиса, уймись, – смеялась в ответ Вера.

Сестры все-таки дошли до отеля, чтобы переодеться. С утра было свежо, и Вера слишком утеплилась. А послеполуденное солнце жарило так, что можно было подумать, будто они в Дубае, а не в Сибири. Особенности резко-континентального климата: летом плюс тридцать и нечем дышать, зимой минус тридцать и дышать просто больно.

Глава 2. Прорубь

Так холодно, что дышать больно. Мороз цеплялся за покрасневшие крылья носа, щипал слизистую, царапал глотку. Будто хотел пробраться в живого человека, выстудить его изнутри, устроить ледяное жилище для своих детей-ветров. А что там студить? И так сердце холодом объято – ледяное, бесчувственное, людьми выстуженное.

Солдаты переминались с ноги на ногу, проклиная и командира, и конвой, что неторопко вел заключенных к месту расстрела, и самих заключенных. Те совсем раздетые – в рубашке и портках. Сапоги, правда, оставили обоим. А жаль, знатные сапоги, пригодились бы.

Пятый час, до рассвета нескоро. Черное небо без единой звездочки, без намека на светлое будущее, придавило землю, будто крышкою гроба. Но удивительно, как хорошо было видно каждую деталь, каждое движение на белом саване снега в кристалле ледяного воздуха.

Четыре бойца красной армии в суконных шинелях с красными нашивками на рукавах тряслись от холода у только что пробитой ими полыньи. Пока рубили лед, было тепло и весело. Теперь же вспотевшие тела остыли, и мороз кусал их за бока и пятки, как голодный волк. Рядом черточками и крестами валялись инструменты: кирка, лопата, пила и крюк, здесь же, приставленные штыками друг к другу, стояли четыре винтовки.

К проруби от белеющей на черном фоне церкви медленно шел комендант – худой, высокий, будто жердина из забора. Мороз кусал и его, но исполненный торжественностью момента и важностью возложенного на него дела, он не подавал вида. За ним следовали двое приговоренных. Шли след в след: впереди военный, его выдавала выправка и твердость шага, за ним – гражданский. Второй всхлипывал, мотал головой и … всхлипывал. По бокам и на пару шагов позади сторожевыми псами плелись конвоиры.

– Замерзнем, паря, быстрее, чем они дойдуть, – сказал Леха Ковалев и зло сплюнул. – Покурить бы.

– Разговорчики, – обрезал его Артемьев, он был старше по званию и руководил вырубкой проруби. – Опосля покурим.

– Кого стреляем-то? – стуча зубами, спросил Арсений, самый младший из всей их группы. Это был его первый расстрел, оттого и стучали зубы, не от холода.

– Царя-я-я, – чуть нараспев откликнулся его друг Арсалан.

– Царя-я-я, – передразнил его Ковалев. – Чукча ты немытая. Какова царя? Царя еще в восемнадцатом в расход пустили. А эта гнида белая – верховный командующий их недобитой армии. Но теперя все, паря. Наша взяла окончательно.

– Поднять ружья, – скомандовал Артемьев, поскольку процессия во главе с комендантом почти уже дошла до места.

Конвоиры, тыкая в заключенных дулами пистолетов, поставили их перед прорубью. Гражданский оглянулся на черное окно в белом ледяном окаймлении, перекрестился, опустил голову к груди. Военный смотрел прямо, лицо его, словно высеченное из того же льда, что и панцирь реки Ушаковки, ничего не выражало.

Солдаты выстроились в ряд в десяти шагах от приговоренных, конвоиры присоединились к четверке ледорубов. Комендант встал слева от расстрельной группы и, подняв руку, командовал:

– Гото-о-овсь… це-е-е-е-ельсь… пли!

Арсений зажмурился и нажал на курок. Приклад ударил его в плечо, запах пороха ущипнул за ноздри вслед за морозом, оглушающий рев выстрелов со всех сторон сменился звенящей тишиной. Открыв глаза, он ничего не увидел. На мгновение показалось, что тьма кромешная окончательно захватила бренную землю, растворив в себе и людей, и снег, и его самого. Но дым рассеялся, и парень понял, что все по-прежнему, только у проруби нет больше тех двоих. И всего-то.

Комендант дал команду «вольно» и пошел обратно к церкви, в этот раз шагом быстрым, похлопывая себя по плечам в тщетной попытке согреться. Остальные семенили за ним, не рискуя обгонять. Только Арсений задержался у проруби, вглядываясь в алые пятна на белой простыне льда.

Вода в черном окне рукотворной полыньи казалась недвижимой, но Арсений знал, что это не так. Течение Ушаковки несло свои воды и все, что в них попадало, в Ангару, царицу сибирских рек, дочь Байкала.

Глава 3. Дневник

Ожидая, когда принесут ее заказ – бархатную ушицу из сиговых рыб и зеленый салат с кедровыми орешками – Вера в сотый раз разглядывала прадедовский дневник.

Дневник, наверное, слишком громко сказано. Оборванная тетрадь из десяти листов, подписанная учеником пятого класса Львом Афанасьевым: для контрольных работ по истории. Вероятно, тетрадка принадлежала отцу Веры и Алисы, в том далеком году бывшим еще только сыном и внуком. Других семейных статусов у пятиклассника не было.

Первые страницы тетради были вырваны, на них, возможно, когда-то действительно красовались контрольные работы Льва. Единственная заполненная страница была исписана почерком уже взрослым, размашистым, мужским. Эти записи Вера и называла «дневником». Хотя очевидно, что дед Арсений просто взял первый попавшийся клок бумаги, чтобы зафиксировать важные воспоминания.

Тетрадь Вера нашла на родительской даче уже после их смерти, она была спрятана в детскую книгу с картинками и красивым названием «Легенды Байкала». Книга пожелтела, распухла от прорвавшегося сквозь крышу дождя, но прадедову тайну сохранила нетронутой.

Вера решила, что записи принадлежат Арсению Афанасьеву по трем признакам:

первый – дата 11 февраля 1920 с припиской крушение. По всем расчетам, эта дата приходилась на молодость прадедовского поколения. Арсению тогда было девятнадцать;

второй наиболее очевидный – имена, прописанные сразу под датой: Ковалев Алексей, Артемьев Денис, Дашицыренов Арсалан, Афанасьев Арсений. Первые три имени были выведены красивым почерком, отдельные буквы подведены и украшены завитками. Вероятно, дед долго над ними думал, вспоминал;

третий – слово, вставленное в длинный цифровой код: Слюдянка. Поисковая система «Яндекс» по данному запросу выдала ряд статей о поселке на берегу Байкала в Иркутской области. А Афанасьев Арсений, по семейному преданию, как раз был оттуда. Вероятно, и книгу купил внуку он, накрыло ностальгией по родным местам.

Книга и правда была красивая, раритетная, шестьдесят пятого года издания, с плетеным корешком, в твердой глянцевой обложке и с плотными шершавыми страницами. Несмотря на подмоченную репутацию, книга хорошо сохранилась. Даже пахла типографией до сих пор… и немного плесенью. Акварельные рисунки, иллюстрирующие бурятские и сибирские сказки, хотелось разглядывать, а сами мелодичные сказы перечитывать. Вера отдала книгу сыновьям, но те не проявили особого интереса, и «Легенды Байкала» вновь легли на антресоли теперь уже в Верином доме.

А вот дневник она оставила на своей прикроватной тумбочке, каждый вечер вглядывалась в ажурные завитки букв Д и Р, выведенных прадедом особенно тщательно; пробегалась глазами по цифровому ряду, о значении которого у нее не было ни единой идеи. Выглядел он так:

21-3-4 5-17-1 10-10-18

100-10-3 100-8-10 8-15-8

1-1-10. 12-2-10 250-30-2,

2-20-3 180-20-12 180-20-13 180-20-14.

15-30-6 18-2-1 18-5-8

200-21-8 205-15-3. 2-10-18

11-15-12 11-19-6 Слюдянка.

23-18-8 23-19-10 103-22-10

138-28-6 26-17-7. 63-14-9

77-20-15 7-12-13 – 120-23-12

1-10-1 12-20-2 31-4-5.

22-6-3 111-10-1 200-12-4

18-5-8 2-20-2 1-14-10.

Завершался код фразой, которая хотя и была записана обычными словами, но совсем ничего не проясняла, скорее интриговала: проклято на сто лет, не трогать раньше 2020.

Что хотел передать потомкам прадед? Почему он зашифровал свое послание? Почему отец, Лев Афанасьев, ничего про эти записки дочерям не рассказывал? Не знал? Забыл? Или не успел?

– Сто лет прошло, сто первый пошел, проклятие снято? – спросила Алиса, лениво ковыряя вилкой сагудай – местный деликатес из рыбы омуля, что водится только в Байкале.

– Еще бы знать, на что оно было наложено, – вздохнула Вера. – Я сегодня порылась в архиве и в газетных подшивках, ничего значимого одиннадцатого февраля 1920 года в этих краях не происходило. Нет, там в принципе вся эпоха сплошное крушение: революция, гражданская война, Колчак был расстрелян где-то здесь, но не одиннадцатого, седьмого февраля. А именно в этот день, одиннадцатого, никаких масштабных катастроф не отмечено. Кроме небольшого землетрясения. А трясет здесь постоянно. Байкал – сам по себе результат раскола тектонических плит.

– Слушай, систр, а зачем тебе это все? Мы же все равно не местные. Даже если прадед отсюда. Мне бы историю Москвы в голове удержать, а то сейчас про тектонические плиты Байкала узнала, и все, место на диске закончилось, Долгоруков покинул чат.

– Не прибедняйся, у тебя хорошая память. Ты умная, только притворяешься дурочкой зачем-то. Мне просто интересно. Тебе нет?

Алиса пожала плечами. Ей было интересно, но Вера права, Алиса настолько привыкла прятаться за образ красивой пустышки, что даже с сестрой порою забывалась и сохраняла этот прилипчивый аватар. А Вера воодушевленно продолжала:

– Он же не просто так зашифровал этот текст?! А это шифр, я уверена. Что-то же он там, за ним, спрятал?! Что-то, что произошло сто лет назад! Сто! И это наш предок, в нас его кровь. У меня аж мурашки по коже, смотри, – Вера продемонстрировала предплечье, на котором действительно проявились мурашки, приподнявшие тонкие светлые волоски. – Даже если мы не раскроем прадедов секрет, я понимаю, что вряд ли. Но все равно… он жил где-то здесь, представляешь? Ходил по этим улицам. Может в церковь ту, на реке которая, заходил… мы ведь совсем про него ничего не знаем. Про других знаем, а про него не сохранилось ничегошеньки. Отец про него не рассказывал. И документы о нем пропали, едва откопала запись о смерти. Он умер за день до моего рождения. Ты знала это? 16 июля 1985 года. Он умер, а я родилась…. Может это что-то значит? Может…

– Может Васюткин прав, и у тебя кризис среднего возраста? – остановила сестру Алиса, подколов довольно жестоко. – Вер, это просто совпадение, не увлекайся мистицизмом.

– Ты прямо как Женя, – Вера скрестила руки на груди. – Ты за меня или за медведя?

– Всегда за тебя, ты знаешь. Но тут с твоим мужем солидарна, ты слишком зациклилась на этой родословной и на Арсении Афанасьеве. И заметь, – Алиса потянулась через стол и пожала Верин мизинчик, – я поехала с тобой, отказалась от денежного заказа, Женька оплатил поездку. Мы все за тебя. Закрывай уже этот гештальт и выдыхай. Жизнь… она сейчас, а не сто лет назад. У тебя дети. Кстати, как пацаны? Звонили?

– Да, лагерь нравится. Согласны остаться на второй сезон. Им и без меня хорошо.

Вера отвернулась к окну, и Алиса невольно залюбовалась ее профилем, подсвеченным желтым солнечным светом. У сестер были глаза-хамелеоны, меняющие окрас в зависимости от освещения и обрамляющих тонов. В тот момент Верины зрачки казались ярко-зелеными, почти как трава на детских картинках. Такой цвет поймать было сложно. Но он шел ей больше всего. Шел к коротким завиткам светло-рыжих волос, шел к веснушкам на маленьком носу, к изумрудным сережкам в розовых мочках ушей. Алиса знала, что похожа на сестру, и потому разглядывала ее с удовольствием, осознавая, какая же она хорошенькая. Как обе они хороши.