Папа который смог

Анкалимэ

Папа который смог

Глава 1. Внеплановый выходной

Последний болт на защите картера двигателя Mercedes был закручен. Роман выпрямился, с наслаждением потянулся, и кости в его спине хрустнули одобрительной мелодией. Два дня он бился над капризным немецким агрегатом, и вот он, момент истины. Чистый, отлаженный звук заведенного мотора стал для него лучшей музыкой.

- Принимайте работу, Иван Петрович, - Роман просунул голову в дверь кабинета начальника. - Мерс готов. Заказов больше нет, так что, если позволите, я домой.

Начальник, с вечно недовольным лицом, лишь мотнул головой.

- Иди, Намков. Молодец, что управился. На сегодня срочных заказов нету, отдыхай пока.

Мысль о том, что он увидит Аленку и Степку на три часа раньше, заставила его улыбнуться. По дороге заскочил в магазин, купил их любимых шоколадных пряников в виде медвежат.

Он поднимался по лестнице своего панельного дома на пятый этаж, насвистывая что-то бодрое. Рыжие волосы были испачканы машинным маслом, от спецовки пахло бензином и металлом, но на душе было светло. Он вставил ключ в замок, попытался повернуть его, но дверь была не заперта.

- Лена, я дома! - крикнул он, скидывая ботинки в прихожей.

Из спальни донеслись непонятные, суетливые звуки - скрип ящиков, шуршание сумок. Он прошел в комнату. Картина, которую он увидел, на несколько секунд парализовала его.

Комната выглядела как после налета мародеров. Дверцы шкафов были распахнуты настежь, на кровати лежала открытая дорожная сумка, куда Лена методично, не глядя на него, укладывала свои платья, костюмы, туфли, рядом стоял уже собранный большой чемодан.

- Опять в командировку отправляют? - выдавил он. Голос прозвучал глупо и наивно, даже для него самого.

Лена обернулась. Ее лицо, обычно такое милое и знакомое, было холодным и отстраненным, словно маска.

- Нет, - ответила она ровно, возвращаясь к упаковке. - Я ухожу. И да, подала на развод. Так что все официально.

Воздух в комнате внезапно стал густым и тяжелым, как мазут. Роман почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он слышал слова, но их смысл не доходил до сознания. Она не просто уходила. Она уже все решила, подписала, подала. Его мнение, его чувства, его жизнь - все это было ей неважно

- Как... Почему? - это было все, что он смог выжать из себя.

- Надоело, Рома, - она щелкнула замком на сумке. - Надоела эта жизнь. Твои вечно грязные руки, этот дом, который пахнет бензином. Твое вечное отсутствие. Я устала все тянуть на себе. Я хочу другого.

Он смотрел на ее упакованную сумку, на ее идеальный маникюр, который он никогда не видел испачканным готовящейся едой или детским пюре. И тут его осенило. Самое главное.

- А дети? Ты решила это... и подала на развод... без меня?

Лена взглянула на него с легким раздражением, будто он спросил о чем-то само собой разумеющемся.

- А что дети? - она пожала плечами. - Ты же и так с ними больше времени проводишь. Собираешь, кормишь, уроки делаешь. Они тебе нужнее. Мне они в новой жизни будут мешать.

Она подняла сумку, взяла за ручку чемодан и ее каблуки отстукали по паркету путь к выходу из спальни и из его жизни. Она прошла мимо него, не дотронувшись, не обернувшись.

Роман остался стоять посреди комнаты, один. В руке он все еще сжимал пакет с пряниками. В ушах стоял оглушительный звон. Он слышал, как хлопнула входная дверь.

Воспоминание. Девять лет назад.

Городской парк. Август. Воздух густой и сладкий, пахнет скошенной травой и пылью с асфальта. Ему двадцать один. С момента дембеля прошло уже два года, и армейская выправка постепенно сменялась спокойной уверенностью человека, который знает свое место в жизни. Он почти закончил сельхозтехникум, и теперь с одинаковой легкостью может работать с гаечным ключом и управлять трактором.

Она сидела на скамейке, разглядывая брошурки техникумов. Простое ситцевое платье, косички, большие и немного испуганные глаза, в которых отражалось огромное небо ее деревенской тоски. Она была самой красивой девушкой, что он видел за последние два года.

- Ты местный? - ее голос был тихим, мелодичным.

- Можно и так сказать, - он улыбнулся во всю свою широкую, счастливую физиономию. - А ты? Поступаешь?

- Хотела в институт, - она потупила взгляд. - Не хватило баллов. Пойду в техникум. На швею.

- И чего? Отличная профессия! - он сел рядом, не спросив разрешения. Его плечо почти касалось ее плеча. От нее пахло солнцем и какими-то полевыми цветами. - Я вот на механика учусь. Железки изучаю. А ты - ткани. Мы, выходит, всю материю мироздания на пару охватим.

Она рассмеялась. И этот смех был для него важнее всего в тот момент. Этот смех для молодых гормонов Романа стал спусковым щелчком.

Гормоны. Они не просто «играли». Они дирижировали оркестром, в котором не было ни одной трезвой ноты. Его мир сузился до точек: ее ямочки на щеке, когда она улыбалась; капелька пота на ключице; как она кусала губу, слушая его армейские байки. Мысли были короткими и властными: «Хочу быть рядом. Хочу ее смех. Хочу, чтобы она была моей».

Разум отключился. Его место заняла слепая, всепоглощающая уверенность. Можно ли это было назвать любовью? Наверное, нет. Это было опьянение, головокружение от близости.

Через два месяца они поженились. Роспись в загсе длилась десять минут. Он стоял в своем единственном пиджаке, оставшегося после выпускного, и смотрел на нее, на это нежное, сияющее создание в белом платье из самой простой ткани. Она была беременна. Утром ее тошнило, а сейчас она сияла.

Он помнил, как обнял ее тогда, на ступенях муниципальной лестницы, и прошептал ей в волосы:

- Все у нас будет, Ленка. Все. И квартира, и образование. Я все смогу, ради тебя, ради нас.

Она прижалась к нему, вся - доверие, вся - вера.

- Я знаю, Ромка. Я тебе верю.

Настоящее.

Роман медленно разжал пальцы. Пакет с пряниками упал на пол. Мишки, упакованные в целлофан, уставились на него пустыми глазами.

- Мешаю... - прошептал он в тишину квартиры. - Я... и дети... ей мешаем. Подала на развод…

И тогда, наконец, его ноги подкосились. Он тяжело опустился на корточки, упершись лбом в спинку кресла, что стояло рядом. Из его горла вырвался тихий, бессильный стон. Десять лет вместе, чтобы услышать «Надоела эта жизнь», «Я хочу другого», «Дети… мешают». Разве можно так легко бросить всё, чем жил? Как можно такое серьезное решение принять так быстро? Или он просто не видел изменений в ней? Не видел, как она охладевает? Сейчас Роман осознал, что девять лет его жизни были построены на песке, смытом одним приливом холодной, расчетливой реальности.

Глава 2. Цена обещаний

Стон застрял у него в горле, превратившись в ком, который невозможно было проглотить. Он сидел на холодном полу комнаты, уткнувшись лбом в кресло, и по его щекам текли горячие, соленые слезы. Слезы не приносили облегчения, они были просто физиологической реакцией, как кровь из раны, которую нанесли внезапно и глубоко, не оставив шансов на защиту.

Он не просто переживал измену или уход. Его мир, который он годами выстраивал своими натруженными руками, не просто рухнул - его хладнокровно раздавили, пока он был на работе. Лена не просто ушла. Она успела подать заявление, даже не потрудившись его обсудить. Он чувствовал себя не мужчиной, с которым порвали отношения, а половой тряпкой, которой надоело мыть полы и ее выкинули.

И из этой раны, вместе с болью и унижением, выползали другие воспоминания. Не светлые, как первая встреча в парке, а тяжелые, выматывающие, те самые, что годами проверяли их семью на прочность и которые, как ему казалось, они прошли вместе. Теперь он понимал - прошел их он один.

Воспоминание. Шесть с половиной лет назад.

Беременность Степкой давалась Лене тяжело. Если с Аленкой все было относительно гладко, то со вторым ребенком ее с самого начала мучил жуткий токсикоз, а потом добавились отеки и постоянная усталость. Она лежала на диване в их съемной квартире, бледная, с синяками под глазами, и смотрела в потолок. Двухлетняя Аленка тихо играла рядом куклами.

- Я не могу, Ромка, - шептала она, и в ее голосе была пустота, которая пугала его куда больше любых слез. - Совсем нет сил. Даже Аленку на улицу вывести не могу.

Он сжимал ее руку и улыбался. Улыбка была натянутой, маской, скрывающей панику и чудовищную усталость. Он понимал, что ничем помочь толком-то и не может. Он работает, и терять рабочее место сейчас - смерти подобно. Он тянет всю семью.

- Ничего, прорвемся. Главное - ты и малыш. Все для вас.

«Прорвемся» - это слово стало его мантрой, его кредо. На практике оно означало: подъем в шесть утра, чтобы приготовить еду, потом собрать в садик Аленку, отвести ее, потом к восьми быть на работе. Работа до семи-восьми вечера, потом забрать дочь от родителей, их дом был в шаговой доступности от детского сада, заскочить в магазин, приехать домой, накормить семью, убраться, уложить Аленку. А в субботу и воскресенье - не отдых, а возможность заработать в полтора раза больше, чтобы хватило на предстоящие роды и новорожденного.

Лена не хотела жить с его родителями сразу после рождения Аленки.

- Хочу свою семью, а не жизнь на чемоданах у свекрови, - заявила она, и в ее глазах он увидел не просто каприз, а настоящий, животный страх потерять себя. Он понял. И нашел эту квартиру. Съем съедал добрую часть его зарплаты, но он молчал.

Но тогда... тогда его окрыляла любовь и чувство долга. В выходные дни, когда все отдыхали, войдя вечером в квартиру, он видел, как Аленка бежала к нему навстречу, а Лена, уставшая, но улыбающаяся, ждала его с ужином. Он клал руку на ее растущий живот и чувствовал толчок будущего сына. Это придавало сил. Это делало тяжесть более легкой. Он выполнял обещание, данное на ступенях загса. Он строил их общее будущее, кирпичик за кирпичиком, ценой своего сна, своего здоровья, своего юношеского задора. Он искренне верил, что она видит и ценит эту цену.

Настоящее.

Теперь он смотрел на это «будущее». Оно было пустой квартирой, из которой ушло ее «общее». Будущее сейчас было оглушительной тишиной, в которой не было ее вещей, дыхания, не было ее присутствия. И оно было перечеркнуто заявлением на развод, который она уже отнесла в суд.

И тут его пронзила холодна мысль, которая пробрала до нутра: Дети… Аленка, Степка.

Дочь, из-за которой он впервые испугался до дрожи в коленках, когда принимал ее из рук акушерки. Сын, чей первый смех заставил его плакать от счастья после шестнадцатичасовой смены.

Их мир только что рухнул, но они еще не знают об этом. Их мама, которая провожала их сегодня утром, ушла. И сейчас они ждут его. Восьмилетняя Аленка - у его родителей, они забирали её после школы. Шестилетний Степка - в садике, он ходил в подготовительную группу, этой осенью уже в школу пойдет.

Но она сказала, что дети остаются с ним. Почему? Из великодушия? Нет. Из того же холодного расчета, что звучал в ее голосе: «Они тебе нужнее. Мне они в новой жизни будут мешать». Она просто отсекла их как балласт. Сбросила с корабля своей новой жизни двух самых неудобных пассажиров.

И это осознание вызвало в нем прилив ярости. Слепой, животной, такой чистой и концентрационной, что она мгновенно высушила слезы. Она сожгла весь его стыд, всю боль, всю жалость к себе. Как она смела? Как она смела так говорить об их детях? Как она смела решать их судьбу в рамках своего «плана», как ненужный придаток?

Он не имел права сейчас раскисать. Не имел права позволить этой боли и ярости съесть себя изнутри. Его дети расчитывали на него, даже не находясь рялом. Они ждали папу, который все может, который чинит сломанные машинки, отпугивает монстров из-под кровати и никогда. Слышишь? Никогда не сдается!

Роман с силой провел ладонями по лицу, смахивая остатки слез. Он глубоко, с присвистом вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются стальной решимостью. Медленно, держась за диван, он поднялся на ноги. Ноги замлели от долгого сидения и дрожали, как после качки, но держали. Они выдержали многое, выдержат и этот груз.

Он подошел к раковине в ванной, с силой дернул кран и плеснул в лицо ледяной воды. Вода смешалась с остатками слез и грязи с волос, стекая мутными каплями на воротник спецовки.

- Хватит, - прохрипел он своему отражению в потускневшем зеркале. Голос звучал глухо, но в нем уже не было прежней разбитости. - Хватит. Ты не один. Утри свои сопли. Твоим детям нужен отец, а не загнанный зверь. Нельзя показывать им свою слабость.

Он посмотрел на свое отражение - уставшее лицо, рыжая щетина, красные, полные боли и гнева глаза. Но в этих глазах, в их карей глубине, снова появились искры: ответственности, готовности к бою, любви к тем, кто по-настоящему от него зависел, кого он не отдаст без борьбы.

Быстро, почти срывая с себя одежду, он принял душ, смывая с себя липкий пот и грязь после рабочего дня, и ядовитую пыль предательства. Он надел чистую, хоть и поношенную одежду. Сразу поставил стирку своей грязной рабочей одежды - жизнь продолжалась, и откладывать дела было нельзя. Потом прошел в коридор-прихожую. Взял ключи от своей старой, видавшей виды иномарки, которую он сам и поддерживал в рабочем состоянии.

Он не пошел за пивом, чтобы запить горе. Он не стал звонить друзьям, чтобы излить душу. Он не полез в телефон, чтобы слать ей гневные сообщения. Все это было бессмысленно. Он поехал к детям, которые сейчас нуждались в нем больше, чем в ком-либо еще.

Глава 3. Горькие откровения

Степка выбежал из группы первым, с криком «Папа!» и повис у него на шее, словно обезьянка. Он пах еще тем запахом, которое бывает у маленьких детей. Детским мылом, сладким компотом и беззаботностью, которая в этот момент резала Романа по живому. Как сохранить эту беззаботность, когда мать перевернула всю нашу жизнь? Как уберечь тебя от боли?

- Пап, а ты почему так рано? - удивленно спросил сын, уткнувшись носом в его куртку.

- Раньше с работой управился, - хрипло ответил Роман, подхватывая его на руки. Шестилетний сын казался невыносимо легким и хрупким. - Поедем к бабушке с дедушкой, заберем Алену.

По дороге он молчал, сжимая руль так, что кости белели. Что он скажет? Как объяснит восьмилетней дочери и шестилетнему сыну, что мама их бросила, да еще и подала в суд заявление на развод? Слова «подала на развод» жгли ему горло, как кислота.

Родители жили в старом, но ухоженном большом доме. Мать открыла дверь, и ее лицо, обычно светящееся при виде внуков, сразу стало настороженным, почти испуганным. Она взглянула на Романа, и в ее глазах он прочитал не просто вопрос, а какое-то странное, виноватое знание.

- Ромка? Что случилось? Ты... на работе должен быть, - проговорила она, торопливо впуская их в прихожую.

- Внутри все расскажу, - он прошел в гостиную, где дочь смотрела мультики.

Алена обернулась и тут же насторожилась, уловив напряжение в воздухе. Она была не по годам внимательной и чуткой. Они уселись за стол, накрытый старой, чистой скатертью. Степка устроился у него на коленях, Алена смотрела на него своими серьезными, слишком взрослыми для ее возраста глазами. Сердце Романа бешено колотилось. Он взял паузу, собираясь с духом, подбирая самые мягкие, самые обтекаемые слова.

- Дети... - начал он, глядя куда-то в сторону серванта, не в силах встретиться с их взглядами. - Ваша мама ушла. Надолго. Она будет жить в другом месте. И она... она подала в суд заявление, чтобы мы с ней развелись.

Тишина в комнате стала густой и тягучей. Мать, Валентина Ивановна, ахнула, но в ее аханье не было удивления, была лишь горькая подтвержденная догадка. Она прикрыла рот рукой, и ее глаза наполнились слезами. Отец, Николай Петрович, сурово сдвинул брови, его взгляд стал жестким, как сталь.

И тут раздался спокойный, четкий голосок Алены:

- Ну и хорошо.

Роман оторвал взгляд от серванта и уставился на дочь. Ее лицо было абсолютно невозмутимым.

- Что... что «хорошо», Аленка? - не понял он.

- Что ушла, - пожала она плечиками, как взрослая. - Пап, а что ты хотел? На собрания ходишь ты, есть готовишь в основном ты, уроки со мной опять ты делаешь. Машину для стирки белья, ты меня научил включать, когда тебя нет.

Она перечислила это так буднично, что у Романа перехватило дыхание. Он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Его дочь, его маленькая девочка, всего за несколько минут вынесла приговор девяти годам его брака.

- А мама... - Алена нахмурилась, подбирая определение. - Она вроде и жила с нами, но она постоянно была занята своими делами, время нам особо не уделяла, я даже не помню, а уделяла ли она нам его раньше. Так пускай живет где хочет. Мы от этого ничего не потеряем. Одни плюсы.

Она обвела взглядом ошеломленных взрослых, как будто объясняя очевидную истину.

- Мне, например, не придется выслушивать ее недовольство, что не на тот режим поставила ее белье, или ее блузку кинула с постельным.

В комнате повисла оглушительная тишина. Было слышно, как на улице, кто-то из соседей включил дрель. Роман смотрел на дочь и видел не маленькую девочку, а строгого и беспристрастного свидетеля последних лет его жизни. Она не осуждала, не плакала. Она просто констатировала факты. Факты, которые он, в суматохе работы и быта, старался не замечать. Факты, которые были для его детей ежедневной реальностью.

Его мать первая нарушила тишину, тихо выдохнув:

- Господи... дитя...

А Степка, словно поймав суть разговора, поднял голову и спросил:

- Значит, мама больше не будет кричать, когда мы шумим с Ванькой?

Роман обнял сына, чувствуя, как ком в горле наконец-то рассасывается, сменяясь странным, горьким облегчением. Он посмотрел на родителей, на детей. Его семья не рухнула. Она просто лишилась одного члена, который давно уже не участвовал в общей жизни.

- Да, - тихо сказал он. - Не будет.

Валентина Ивановна вытерла глаза краем фартука и тяжело вздохнула. Ее взгляд был полон неизбежности.

- Ромочка... Насчет развода... Я... я кое-что знаю.

Он уставился на нее: «Что?» Так и читалось в его глазах.

- Я давно хотела тебе сказать, но... боялась. Боялась, что не поверишь, что скажешь - старая карга сплетничает. А потом... потом испугалась, что рассоримся, и я... я внуков видеть не буду. – И на последних словах она не удержалась и заплакала.

- Мам, о чем ты? - голос Романа стал жестким.

- О Лене. О том, почему она так... вдруг. - Валентина Ивановна нервно сжала руки. - Ты же знаешь, она три года назад устроилась на работу? Сразу как ты Степку в садик оформил. В ту фирму, «Вектор», что в новом бизнес-центре?

Роман кивнул. Она устроилась бухгалтером-кассиром. Говорила, что хочет помогать, что сидеть дома без дела скучно, тем более сын в садик пошел. А ей одной дома что делать? Он был только рад, думал, ей станет легче.

- Так вот, - мать опустила глаза. - У соседа нашего, Петра Ивановича, племянник там же работает, в IT каком-то. Так он Петру, значит и проболтался, а Петр жене своей Марии, мы с ней дружим давно, и она уже мне... Говорит, что твоя Лена... - она запнулась, подбирая слова. - Что она там недолго бухгалтером проработала, что-то около года. Приглянулась она их начальнику, холостяку, какому-то. И он взял ее к себе личным секретарем. И что у них там... шуры-муры.

Она выпалила это последнее слово и снова прикрыла рот рукой, смотря на сына испуганно, ожидая взрыва.

Но взрыва не последовало. Роман сидел, словно окаменевший. В его голове щелкнул какой-то тумблер. Внезапно все обрело чудовищный, ясный смысл. Два года. Именно тогда начались ее вечные задержки «на работе», ее новый блеск в глазах, ее увеличивающееся равнодушие к детям, ее раздражение, когда он звонил... И наконец, этот холодный, деловой тон сегодня, эта предварительно поданная бумага в суд. Это не было спонтанным решением. Это было намеренное действие. Она просто дожидалась, когда все будет готово для перехода в новую, комфортную жизнь.

- Шуры-муры, - беззвучно повторил он. Ирония ситуации сверлила мозг. Он без выходных вкалывал, чиня машины, чтобы она, могла устраивать свою жизнь с боссом.

Отец, до этого молчавший, хмуро прочистил горло.

- Вот видишь, сынок, - его голос был глухим, но твердым. - Не просто так все это. Она не ушла в никуда. У нее уже было подготовлено место куда, или к кому уйти.

Валентина Ивановна положила свою шершавую, исцарапанную огородными растениями, ладонь поверх его руки.

- Ромочка, послушай меня, - сказала она тихо, но очень твердо, уже оправившись от своего испуга. - Теперь ты должен быть умнее и хитрее. Она первая подала. Значит, у нее есть свой расчет. Нельзя пускать все на самотек. Завтра же иди в суд и подавай встречное заявление. Сразу пиши, чтобы дети остались с тобой. Место жительства определи с собой. И про алименты с нее.

Роман тупо посмотрел на нее. Его мозг, еще минуту назад перемалывавший горькие откровения, отказывался воспринимать эти юридические инструкции.

- Зачем так срочно? И какие алименты? Я сам их прокормлю.

- А ты что, думаешь, она просто так это сделала? - в голосе матери прозвучала редкая для нее резкость. - У нее наверняка план есть. Или этот... любовник, скорее всего, подсказал. Она может опередить тебя по всем пунктам. Подать на алименты с тебя, чтобы ты ей платил! Или еще какую пакость подстроить. А так ты будешь первым, кто заявит свои условия. Хоть выплаты с нее небольшие, но и то плюс. Детям на молоко, на фрукты или на кружок какой хватит. Это не про деньги, Рома, это про жизненную позицию. Ты должен показать, что ты отец и ты не отдашь своих детей.

Она помолчала, вглядываясь в его лицо, и ее взгляд смягчился.

- Или... или ты хочешь, чтобы Лена вернулась? - спросила она уже почти шепотом.

Вопрос повис в воздухе. Алена замерла, смотря на отца. Даже Степка притих, чувствуя напряженность взрослых.

Роман медленно покачал головой. Он смотрел не на мать, а в пустоту за окном, где спускались ранние сумерки. Картина была полной. Обман, предательство, расчет. Любви, той, что была когда-то, не осталось и следа.

- Нет, мам. Не хочу, - выдохнул он. Голос был тихим, но в нем не было и тени сомнения. - Одно дело, если бы она только меня бросила. Я бы, может, понял... пережил. Но она... она нас всех предала. И оказалось, что ей дети не нужны. Свои родные дети. Они ей, выходит, как помеха для новой жизни с новым мужчиной.

Он наконец перевел взгляд на мать, и в его глазах стояла неподдельная, животрепещущая боль непонимания.

- Она же их ждала с нетерпением вместе со мной. Помнишь, как для кроватки белье выбирала, по сто раз в день переглаживала эти крошечные ползуночки? Ночами поднималась, когда их надо было кормить, или зубки резались... Сидела, качала, песни пела. А сейчас… Они ей как чужие стали... Я не пойму, когда это началось? В какой именно день она... перестала быть их матерью? Или может быть... может, она никогда ею и не была по-настоящему, а просто играла в семью, пока было удобно?

Он искал ответа в глазах матери, но видел лишь такое же недоумение и боль. Она так же не понимала, как можно бросить свое родное дитя.

Валентина Ивановна тяжело вздохнула.

- Не мучай себя этим вопросом, сынок. Ты ответа не найдешь. А если и найдешь, легче не станет. Человек меняется, или наконец показывает свое настоящее лицо. Сейчас надо думать о них. – Она кивнула на детей. – Оформляй документы. Завтра с утра. Пока она не опомнилась и не передумала насчет детей в своем заявлении. Пока она не решила, что они ей все-таки «не мешают» - например, чтобы больше алиментов с тебя стрясти.

Последняя фраза прозвучала с такой горькой житейской мудростью, что Роман вздрогнул. Да. В мире, куда ушла Лена, все измерялось деньгами и выгодой. И его дети могли в любой момент стать разменной монетой.

Он кивнул. Да. Завтра. Суд, бумаги, юрист.

Глава 4. Заявление

Тем же вечером, уложив детей спать в своей старой комнате в родительском доме, он притащил туда же матрас. Спать в квартире, в их бывшей с Леной спальне, там, где они когда-то были едины, было невыносимо. Воздух там, казалось, все еще хранил следы ее духов и холодного, мучительного равнодушия последних месяцев. Здесь же, в комнате своего детства, пахло старыми книгами, яблоками с маминого огорода и спокойствием. Здесь он чувствовал себя под защитой.

Он вышел на кухню, где мать мыла посуду, а отец, нахмурившись, смотрел вечерние новости, не видя их. Роман набрал номер Ивана Петровича. Голос у начальника был сонный, но он выслушал, не перебивая. Роман, не вдаваясь в личные подробности, сказал прямо: