Ангедония

Пройди мимо. Сделай вид, что не заметила.

Я пыталась затолкать эту ярость обратно, внушая себе равнодушие.

Мне нет до этого дела.

Но это была ложь.

Потому что я до боли, до спазмов в горле, до кома в груди помнила, как сама была той девчонкой. Как отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь — любой прохожий, полицейский, супергерой из телевизора — встал между мной и надвигающимся кошмаром. Чтобы чья-то рука отдернула меня от пропасти. Чтобы кому-то было не всё равно. Чтобы хоть один человек в этом огромном, равнодушном городе увидел не просто наивную дуру, а живого, испуганного человека.

И в тот миг я поняла: я не могу пройти мимо. Потому что если я сейчас отвернусь, то предам не только эту незнакомую девочку в сетчатых колготках. Я предам ту, прежнюю себя, которая так и не дождалась помощи.

Глава 7

Никогда не играйте с женщиной, Вы же не знаете… а вдруг она играет лучше Вас.

— Дафна дю Морье

Когда девочка выходит из кафе, мужчина не сводит с её удаляющейся фигуры горящего взгляда. Он медленно поднимается из-за стола и начинает преследование, его движения размеренны и полны хищной уверенности. Адреналин снова бьёт в виски — я не могу просто наблюдать.

Я резко подрываюсь с места, обгоняю его, чётко понимая его гнусные намерения. Через минуту я уже догоняю девочку на тёмной улице и, импровизируя на ходу, окликаю её:

— Эй, извини, но кажется, ты кое-что забыла!

Я незаметно достаю из кармана толстовки двадцатку и протягиваю ей. Она оборачивается, и я успеваю подойти почти вплотную. И тут же жалею об этом. Вблизи я вижу всё отчётливей: детскую пухлость щёк, веснушки на носу, наивный блеск в глазах. Ей максимум четырнадцать. Моё сердце сжимается от внезапной, острой жалости.

В этот момент мужчина, шедший за нами по пятам, грубо проходит мимо, намеренно врезаясь в меня плечом. Я чувствую напряжение его мышц, слышу его сдавленное, злое шипение. Отлично. Пусть его ярость обрушится на меня. Лишь бы этот взгляд, полный гнили и похоти, больше не осквернял ребёнка.

Девочка смотрит то на мою протянутую руку, то на моё лицо.

— П-простите, но это не мое.

— Не может быть. Я сидела рядом и, вставая, увидела эти деньги на полу возле твоего стула.

Девочка хмурится и явно хочет мне что-то возразить, но я перебиваю ее еще не высказанную реплику.

Она хмурится, собираясь возразить, но я, проклиная себя за слабость, перебиваю:

— Как тебя зовут? — и тут же костенею внутри. Зачем я это спросила? Имена стирают границы. Имя превращает незнакомку в личность, к которой начинаешь испытывать что-то большее, чем абстрактная жалость. Это опасно.

Но поздно.

— Мелани.

— Послушай, Мелани, рядом никого не было, и деньги точно не мои. Ты, наверное, не заметила, как они выпали, — я беру её холодную, тонкую руку и вкладываю в ладонь купюру. Она на секунду задумывается, потом кивает сама себе и засовывает деньги в карман шорт.

Хорошая, умная девочка.

И от этой мысли на душе становится ещё тревожнее.

Казалось бы, миссия выполнена. Ублюдок ушёл, ребёнок в безопасности. Но внутри — ни капли спокойствия, лишь тревожная вибрация и щемящее чувство незавершённости. Я глубоко вдыхаю пропитанный грязью и тоской воздух Браунсвилла, пытаясь заглушить этот внутренний вой. Почему? Почему я, всегда ставившая свои интересы выше чужих, не могу просто уйти?

Не найдя в себе ответа, кроме какого-то древнего, животного инстинкта, я с раздражённым выдохом бегу за уже удаляющейся Мелани.

— Не слишком поздно гулять одной? Район, мягко говоря, не для вечерних прогулок, — я смотрю ей прямо в глаза, пытаясь передать всю серьёзность ситуации без лишних страшных подробностей. — Позвони родителям, пусть встретят. Или вызови такси.

— Мама на сутках… а такси я никогда не вызывала. Это наверное дорого, — в её голосе слышится робость.

— Но у тебя же сейчас есть... — я обрываю себя, заметив панику в её глазах. Она боится потратить деньги. Боится гнева матери, упрёков. Эта знакомая, унизительная бедность, которая заставляет рисковать собой, лишь бы не тратить лишнее.

Щемящее чувство в груди сжимается туже.

— Знаешь что? Забудь. Я вызову такси. Тебе не нужно платить. Но ты дашь мне слово, что сразу поедешь домой и больше не будешь одна болтаться по ночам. Обещаешь?

— Обещаю, — она отвечает, а потом с детской непосредственностью спрашивает: — А вы?

Её вопрос, такой простой и искренний, застаёт меня врасплох.

— А я большая девочка, — на моём лице появляется та самая, редкая, невымученная улыбка. — Уже сама завязываю шнурки и всё такое.

Я взъерошиваю её непослушные волосы. Она смеётся — звонко, по-детски беззаботно. И этот звук, будто луч света в грязном переулке, на секунду разгоняет всю мою внутреннюю тьму. В груди расцветает хрупкое, тёплое чувство, которого я не знала, казалось, целую вечность. И я смеюсь вместе с ней, по-настоящему, даря ей ту самую искреннюю улыбку, которую не позволяла себе много лет.

***

Убедившись, что машина с Мелани скрылась за поворотом, а приложение «Убер» показывает её плавное движение к дому, я наконец выдыхаю. Недавно пережитые эмоции были для меня в новинку и отняли неожиданно много сил и энергии, хоть и подарили приятное послевкусие. Чтобы поскорее добраться до дома, решаю срезать путь через тёмный, узкий проулок.

Боль, жгучая и точечная, взорвалась в затылке. Удар пришёл сзади — острый, оглушающий, заставивший мир на миг погаснуть.Я, спотыкаясь, полетела вперёд, инстинктивно выставив перед собой руки. Асфальт грубо ободрал ладони, но рефлексы, выточенные годами тренировок и страха, сработали безотказно. Шок и боль я переварила почти одновременно, оказавшись на четвереньках, с гудевшей головой.

— Ты, конечно, старовата и не в моём вкусе, — противный, писклявый голос, слишком высокий для мужчины, прорвался сквозь шум в ушах. — Но ты сама напросилась.