Путь к счастью

Ей стало легче от сказанного, и это облегчение было таким сильным, что на мгновение у неё закружилась голова.

— Ну и когда ты начнёшь воплощать свой план в действия?

Он оставил вопрос без ответа, и это молчание было хуже любого ответа.

— Когда я за вами следил, видел ребёнка. Где он?

У Леры участилось сердцебиение, и она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. «Надо что-то быстро придумать», — мелькнуло в голове.

— Это ребёнок Антона, наверное, с его женой, где ему ещё быть, — она отчаянно пыталась не выдать волнения, и её голос, хоть и звучал почти ровно, был похож на натянутую проволоку, готовую лопнуть от любого дополнительного напряжения.

— Ну ладно, одной проблемой меньше, — быстро отмахнулся, поверив в легенду, и Лера мысленно выдохнула, чувствуя, как внутри что-то болезненно отпускает.

Лера хотела сменить тему и вернулась к своему вопросу.

— Так что, с твоим планом, долго мне ещё ждать? — с вызовом спросила она, и в этом вызове была не храбрость, а отчаянная попытка взять ситуацию хоть в какой-то контроль.

— А что, не терпится умереть? — говорил он с издёвкой, и в его голосе звучала та особая, садистская интонация, от которой кожа покрывалась мурашками.

— Да как-то наскучило сидеть, — она поддержала его тон, и этот обмен репликами был похож на танец на краю пропасти, где один неверный шаг означает гибель.

— Не ожидал, что ты захочешь так быстро расстаться с жизнью, — Михаил задумался на какое-то время, и в этой задумчивости было что-то зловещее, как в тишине перед взрывом. — Ну, раз ты настаиваешь, слово дамы для меня — закон, — в его словах звучали настораживающие нотки, и от них повеяло таким холодом, что Лера почувствовала, как внутри всё сжимается.

Он посмотрел на неё с вызовом и сказал:

— Радуйся, твоё желание исполняется, — в его глазах было что-то ненормальное, какой-то лихорадочный, нездоровый блеск, который говорил о том, что точка невозврата уже пройдена.

Михаил вскинул руку и выстрелил в Антона. Звук был негромким, приглушённым глушителем, но для Леры он прозвучал громче любого грома. У Леры потемнело в глазах, и мир вдруг стал чёрным, абсолютным, бездонным, как глубокая шахта, в которую падает камень и никогда не достигает дна. Слёзы сами хлынули ручьём, горячим и безудержным, и она даже не пыталась их остановить. Она не могла вымолвить ни слова, в голове эхом раздавался щелчок от пистолета с глушителем, и это эхо повторялось снова и снова, и снова, и снова, как заевшая пластинка. Разум тоже ей не подчинялся, мысли путались, сталкивались, рассыпались, и единственное, что она понимала, — это то, что она виновата. В том, что произошло. В Лериной голове происходило самобичевание: она проклинала себя, свой каждый шаг, каждое решение, каждый день своей жизни, приведший к этому мгновению. В ней было отчаянье и ненависть, но не к Михаилу, а к себе, и эта ненависть была такой жгучей, такой всепоглощающей, что от неё перехватывало дыхание. Лера считала, что приносит всем несчастья, и что лучше бы её застрелили, и эта мысль была не позицией, а болью, чистой, нефильтрованной болью, которая затмевала всё остальное.

Шок по-немногу начал проходить, а разум возвращаться, медленно, неуверенно, как человек, выходящий из глубокого обморока. В душу закралась маленькая надежда, робкая и почти болезненная в своей хрупкости: а что, если Антон ещё жив? Ему нужна помощь врачей, и эта мысль стала той соломинкой, за которую она схватилась из последних сил.

Михаил двинулся ей навстречу. Он смотрел на неё с таким вожделением, что Лере стало не по себе: его взгляд был маслянистым, липким, и от него хотелось отмыться. Тут её разум окончательно вернулся, и в голове родился план, ещё сырой, неоформленный, но уже живой, отчаянный, как последний шанс.

— Теперь нам никто не помешает, ты будешь моей, — его голос был низким, хриплым, и от него повеяло такой животной, первобытной жаждой, что по коже пробежала волна отвращения.

Михаил стал целовать её и лапать, и его прикосновения были такими грубыми, такими чужими, что Лера чувствовала, как внутри неё что-то сжимается в тугой, злой комок. Валерии было противно, до тошноты, до дрожи, но она держалась изо всех сил, стиснув зубы так, что они скрипели. Это единственная возможность выбраться самой и попытаться спасти Антона, и эта мысль была единственным, что не позволяло ей оттолкнуть его, вскочить, закричать. Михаил отложил пистолет в сторону, и Лера заметила это, и её взгляд метнулся к оружию, как к спасательному кругу в бушующем море. Он навалился на Валерию, тяжёлый, горячий, дышащий ей в лицо. Она обняла его одной рукой за спину. Лера начала поглаживать его, и она чувствовала удивление Михаила, которое пронзило его тело, как электрический разряд: его мышцы напряглись, а потом медленно, неуверенно расслабились. Валерия делала вид, что ей приятно, хотя единственное желание было убить его, и это желание горело в ней таким ярким, таким чистым пламенем, что казалось, оно могло прожечь дыру в его груди. Она посмотрела ему в глаза с такой любовью, что актрисы бы позавидовали, и в этом взгляде было всё: нежность, преданность, страсть — всё, кроме правды.

— Ты можешь отстегнуть наручники, а то мне неудобно, — он смотрел на неё с недоверием, и в его глазах боролись желание и подозрение, как два зверя, кружащие друг вокруг друга. — Я подумала, всё равно это случится, лучше буду получать удовольствие.

Кажется, Михаил ей поверил: его тело обмякло, расслабилось, и в этом расслаблении было что-то жалкое, как у человека, который так долго ждал любви, что готов поверить в любое её подобие. Чуть помедлив, он отстегнул наручники, и Лера почувствовала, как металл разжался, и её рука, затёкшая и онемевшая, медленно возвращалась к жизни. Лера обняла его второй рукой, и теперь оба её запястья были свободны, и эта свобода, пусть и мнимая, пусть и временная, вселила в неё такую ярость, такую решимость, что она почувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Миша немного успокоился, его дыхание стало ровнее, и он начал раздевать её быстро и бесцеремонно, как вор, срывающий обёртку с чужой вещи. Валерия чувствовала неприязнь, глубокую, тошнотворную, и готова была взорваться от ненависти, но держала себя в руках с такой силой, что fingernails впивались в ладони, оставляя глубокие красные следы.

Она осторожно пыталась нащупать пистолет, и её пальцы, дрожащие, но послушные, медленно продвигались к нему, как слепые, ищущие свет. Схватив его, она выстрелила в Михаила, и в этот момент всё замерло: время, воздух, даже её собственное сердце, которое на долю секунды перестало биться. Он обмяк и придавил её всем весом, тяжёлым и безжизненным, и в его неподвижности было столько финальности, что Лера на мгновение не могла поверить, что всё кончилось. Она спихнула его с себя и вскочила, и её руки дрожали так сильно, что она едва могла застегнуть пуговицы. Она быстро оделась и выскочила из квартиры. Оставив дверь открытой, взглянув на номер квартиры, побежала вниз по лестнице, и её шаги гулко отдавались в пустом, холодном подъезде, как удары сердца умирающего. Узнав адрес дома, Лера добралась до ближайшего телефона и вызвала скорую помощь, и её голос при этом звучал таким ровным, таким отстранённым, будто она заказывала такси, а не вызывала помощь для умирающего.

Она шла по улице, не имея понятия куда. Ноги несли её сами, и город вокруг казался нереальным, двухмерным, будто она шла по декорациям, за которыми нет ничего. Фонари горели, машины проезжали, люди шли мимо, и весь этот нормальный, живой мир казался ей таким далёким, таким чужим, что она чувствовала себя призраком, затесавшимся среди живых. Спустя время села на лавочку, ту же самую, что и когда-то, и от этого совпадения стало ещё горше. Голова шла кругом, картинки произошедшего всплывали в сознании, яркие, резкие, как вспышки фотоаппарата: лицо Михаила, выстрел, тело Антона, наручники, запах плесени, звук ржавого замка. Не зная, что делать, Лера просидела несколько часов, и за это время город вокруг неё погрузился в вечер, а потом в ночь, и фонари зажглись, и звёзды проступили на небе, и всё это она видела, но не чувствовала, будто смотрела на мир сквозь толстое, непроницаемое стекло. Силы её покидали, уходили капля за каплей, как вода из дырявого сосуда, и она задремала, и сон её был не отдыхом, а провалом, тёмным и тяжёлым, как обморок.

Глава 5

Когда она открыла глаза, солнце было в зените — жёсткое, безжалостное, оно било сверху, как прожектор, выхватывая каждую морщинку, каждую тень, каждую пылинку, и от этого света хотелось зажмуриться, спрятаться, провалиться сквозь землю. Вокруг было много народа: люди спешили по своим делам, переговаривались, смеялись, смотрели в телефоны, и никто — ни один человек — не обращал на неё внимания. И именно это равнодушие казалось самым страшным, потому что весь мир вокруг жил своей обычной, нормальной жизнью, а она сидела на лавочке с пустым, выжженным взглядом, словно после взрыва, и никто не замечал, что рядом человек, у которого только что рухнул весь мир.

Валерии хотелось убежать, спрятаться от всего мира, забиться в какую-нибудь нору, где нет ни света, ни звуков, ни людей, — только тишина и одиночество, глухие и абсолютные, как на дне океана. Она стала озираться по сторонам, и каждый взгляд, брошенный вскользь прохожим, казался ей подозрительным, каждый силуэт — знакомым, каждый шаг за спиной — угрозой. Ей казалось, что её ищут: вот сейчас кто-нибудь подойдёт, положит руку на плечо и скажет спокойным, казённым голосом: «Валерия, пройдёмте с нами». И посадят за убийство. Лера после всего пережитого не хотела провести в тюрьме лет десять, и сама мысль об этом была такой абсурдной, такой несправедливой, что от неё начинало гореть лицо: она защищалась, она боролась за свою жизнь, а теперь должна за это отвечать? Но логика и закон — две разные вещи, и Лера это понимала слишком хорошо.

— Так, хватит раскисать, надо взять себя в руки, — сказала она себе, и её голос, хриплый и сухой, прозвучал в шумном городе так тихо, что она сама едва расслышала его. Но именно этот голос, пусть даже едва слышный, стал той точкой опоры, за которую она зацепилась, как утопающий цепляется за обломок мачты.

Лера отправилась домой к Антону. Ноги вели её знакомым маршрутом, и каждый шаг давался чуть легче предыдущего, будто движение само по себе возвращало ей подобие контроля над ситуацией. Решила взять деньги и немного вещей. «Было бы неплохо что-нибудь перекусить», — подумала она, и от этой мысли внутри что-то болезненно дрогнуло: она пыталась думать о еде, о деньгах, о планах, как будто всё ещё нормально, как будто она не убила человека несколько часов назад. Но это была единственная защита, которую её разум мог противопоставить реальности, — уход в бытовые, простые, понятные мысли, за которыми можно спрятаться от той бездны, что зияла внутри.

Лера зашла в подъезд, и знакомый запах старой краски и бетонной пыли снова ударил в нос, возвращая её в то утро, когда она вышла на лестничную клетку и получила удар по голове. Тело непроизвольно напряглось, и она замедлила шаг, прислушиваясь к каждому звуку. Подошла к квартире. На её удивление, дверь была открыта, и от этого зияющего проёма повеяло такой тревогой, что по спине пробежал холодок. Из квартиры доносились голоса: мужские, деловые, отрывистые — те самые голоса, которые не говорят ничего хорошего. Она осторожно приоткрыла дверь, заглянула внутрь одним глазом, и сердце ухнуло вниз: там орудовала полиция. Люди в форме ходили по квартире, что-то искали, фотографировали, переговаривались, и вся эта размеренная, профессиональная суета казалась Лере издевательством, потому что за этой суетой стояла чья-то разрушенная жизнь. «Как быстро стала работать наша доблестная полиция», — подумала Лера, и в этой мысли было больше горечи, чем иронии: когда её мужа чуть не убили — никто не торопился, а теперь, когда она сама стала виновницей, — пожалуйста, мгновенная реакция.

Внизу хлопнула входная дверь. Звук был резким, как выстрел, и Лера, не успев даже подумать, бросилась вверх по лестнице. Её шаги гулко отдавались в бетонном колодце подъезда, и каждый удар сердца казался ей таким громким, что, по её ощущениям, его должно было слышать на всех этажах одновременно. Поднявшись на последний этаж, она остановилась, и воздух со свистом вырывался из лёгких, а ноги стали ватными. Бежать больше было некуда, только на чердак. Не раздумывая, Лера поднялась туда, и тьма чердака приняла её, как раскрытая пасть.

Чердак был огромным, затхлым, пропитанным запахом пыли, старого дерева и птичьего помёта. Солнечный свет пробивался сквозь щели в крыше узкими полосками, и в этих полосках кружилась пыль, медленная и безразличная, словно здесь, наверху, время текло по своим собственным законам, не имеющим ничего общего с тем, что происходило внизу. Там было много досок и другого мусора: обрезки шифера, ржавые трубы, какие-то ящики, куски рубероида, — целое кладбище забытых вещей, которые никто не убирал годами. Она стала закладывать вход досками, шифером и всем тяжёлым, что попадалось ей под руки, и в этом безумном, отчаянном строительстве было столько первобытного страха, что она работала как машина: хватала, тащила, ставила, придавливала, не замечая ни заноз, ни сбитых в кровь пальцев, ни того, что дыхание её уже давно превратилось в хриплый, рвущийся сип.

Закончив строительство препятствия, Валерия перевела дыхание и прислонилась спиной к стене. Пот заливал лицо, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она собралась уже было бежать дальше в поисках другого выхода, когда увидела стоящего неподалёку мужчину. Он стоял так тихо, так неподвижно, что Лера сначала приняла его за столб, за тень, за обломок чего-то. Но потом он шевельнулся, и от этого едва заметного движения у неё похолодело внутри.

Он был одет во всё чёрное, и эта чернота поглощала свет, делая его похожим на дыру в пространстве, на провал, на отсутствие, которое обрело форму. Лица не было видно — маска скрывала его полностью, и от этой безликости веяло таким безразличием, что Лера почувствовала, как внутри всё обрывается. В руках он держал снайперскую винтовку, и она лежала в его ладонях так естественно, так привычно, как ложка в руке голодного. Лера затаила дыхание, и воздух застыл в лёгких, горячий и колючий.

«Не желающая быть арестованной убегала от правоохранительных органов и попала в руки хладнокровного убийцы», — эта мысль пронеслась в голове с издевательской, почти фарсовой точностью, и от неё захотелось смеяться и плакать одновременно. Она мысленно попрощалась с жизнью: быстро, сжато, как прощаются перед казнью, без длинных монологов и красивых фраз. Просто обняла внутренним взглядом всё, что было дорого, — Женечку, маму, Павла, — и отпустила, потому что от снайперской винтовки далеко не убежишь, и это она знала наверняка.

Но он не спешил убивать Леру. Вместо этого парень медленно двинулся к ней, и каждый его шаг был таким размеренным, таким неотвратимым, что казалось, время снова стало вязким и тягучим, как тогда, в тёмной комнате, когда Михаил нависал над ней. Не доходя шага три, он остановился, и в этой остановке было столько намерения, столько невысказанной угрозы, что Лера почувствовала, как по вискам струится холодный пот.

— Опять ты! — сказал он со злостью, и этот голос, приглушённый маской, звучал глухо и далеко, но в нём отчётливо слышалось раздражение, которое было страшнее любой ярости, потому что раздражение говорит о привычке, а привычка — о том, что это не первая встреча и, возможно, не последняя. — Что ты тут делаешь?

И в этот момент Лера поняла: она узнала этот голос. Тот самый парень в чёрном, что подходил к ней в парке с предупреждением. Тот самый, что дал ей «второй шанс». Значит, он следил за ней всё это время, и она, сама того не зная, ходила по тонкому льду, а он стоял на берегу и ждал, когда лёд треснет. У Леры подкосились ноги, но она устояла, потому что падать было нельзя, и это она тоже знала наверняка.

Глава 6

Сергей недавно пришёл с армии. Служба забрала два года и вернула его в мир, который за это время почти не изменился: та же улица, тот же дом, те же стены, только стал он чуть старше, чуть тише, чуть осторожнее в движениях, как человек, привыкший к дисциплине, которая въелась в тело так глубоко, что стала частью его натуры. Встретил красивую девушку, влюбился с первого взгляда, и это чувство обрушилось на него, как лавина, сметающая всё на своём пути: сомнения, осторожность, здравый смысл. Она отвечала ему взаимностью, и в её улыбке, в её взгляде, в каждом прикосновении было столько тепла, что Сергею казалось, будто он наконец-то нашёл то, ради чего стоит жить.

Бурный роман развивался стремительно, как горная река весной, — несокрушимо, мощно, не разбирая дороги. Спустя пару месяцев они стали жить вместе, и маленький домик в Подмосковье, утопающий в сирени, казался им дворцом, потому что рядом было то, что важнее любых стен:彼此ное чувство, горячее, живое, как огонь в печи. Сергей не мог найти достойную, постоянную работу. Перебивался разными подработками: то разгрузит фуру, то починит кому-то крышу, то поможет на стройке, — и каждое утро уходил рано, а возвращался поздно, усталый, но довольный, потому что дома его ждала Саша. Денег вроде хватало. Он ни в чём не отказывал Александре, у неё было всё, что она хотела, в пределах разумного: новое платье, духи, безделушки, которые она выбирала с детским, почти трогательным упоением. Но её желания росли с каждым днём, как сорняк в заброшенном саду: сначала робко, потом жадно, потом ненасытно, поглощая всё вокруг.